<?xml version="1.0" encoding="windows-1251"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink">
 <description>
  <title-info>
   <genre match="50">sf_horror</genre>
   <genre match="50">adv_history</genre>
   <author>
    <first-name>Михаил</first-name>
    <last-name>Лост</last-name>
    <home-page>http://imi.su</home-page>
    <email>letter@imi.su</email>
   </author>
   <book-title>Наследие. Часть III - Избавление</book-title>
   <annotation>
    <p>Средневековая Европа на рубеже 1300 года. Отгремели крестовые походы. Рыцарские и монашеские ордена все больше и больше погрязают в распрях за богатство и влияние, порой не гнушаясь никакими методами. Кое-кто из светских владык вынашивает планы серьезно потеснить власть церкви. Папский престол, внешне такой величественный и незыблемый, на деле может оказаться вовсе не таким прочным, ибо и престол святого Петра не обошли стороной интриги и коварство. И пока одни ведут подчас смертельную борьбу у папского трона, другие жаждут сами наложить алчные руки на то, что еще не так давно находилось под неоспоримым влиянием церкви.</p>
    <p>Некий высокопрофессиональный вор, разбойник и прожженный авантюрист не обременяет себя суетными тяготами сильных мира сего. Не мешая им пытаться уничтожить друг друга не без собственной помощи, он везде находит выгоду для себя, берясь за самые трудные и опасные дела, и справляется с ними с завидной легкостью, иронично посмеиваясь над общественной моралью и лживыми лицемерными людьми. Ни во что не веря кроме своего клинка и мастерства, он выполняет работу для разного рода темных личностей, но в то время как они полагают его своим верным помощником, этот человек сам использует их в угоду своим интересам.</p>
    <p>Возможно, этот не обремененный моралью авантюрист так и закончил бы свои дни в бесконечной погоне за сомнительными приключениями, если бы однажды на первый взгляд кажущееся простым дело не ввергло его в водоворот событий такой стороны этого мира, в существование которой он не только никогда не верил, но и попросту о ней не подозревал. И именно в силу своих холодных и расчетливых убеждений, где не было ни малейшего места суевериям и легендам, он, до последнего отрицая непостижимую очевидность происходящего, окажется вовлечен в события, по сравнению с которыми поблекнут самые страшные ночные кошмары.</p>
    <empty-line/>
    <p>____________________________________</p>
    <p>Координаты для связи с автором:</p>
    <p>E-mail: <a l:href="mailto:letter@imi.su">letter@imi.su</a></p>
   </annotation>
   <date></date>
   <coverpage>
    <image l:href="#naslediepart3tit.jpg"/></coverpage>
   <lang>ru</lang>
   <src-lang>ru</src-lang>
  </title-info>
  <document-info>
   <author>
    <first-name></first-name>
    <last-name></last-name>
   </author>
   <program-used>FictionBook Editor Release 2.6.6</program-used>
   <date value="2013-09-10">10 September 2013</date>
   <id>28E6CA46-CEAB-425E-B3FB-9615723B56DA</id>
   <version>1.0</version>
  </document-info>
 </description>
 <body>
  <title>
   <p><a l:href="">НАСЛЕДИЕ</a></p>
   <p>Михаил Лост</p>
   <p>Часть III. ИЗБАВЛЕНИЕ</p>
  </title>
  <epigraph>
   <p><emphasis>Лучше добровольный грех, чем принудительное благочестие.</emphasis></p>
   <p>Антуан д'Эбре</p>
  </epigraph>
  <section>
   <title>
    <p>– 1 –</p>
   </title>
   <p> Очередной невыносимо знойный день клонился к закату. Небольшая группа людей вместе с  навьюченными верблюдами, неторопливо брели среди бескрайних песчаных барханов. В предчувствии скорого отдыха и ночлега путники явно приободрились. Усталость, сквозившая в глазах, словно ушла на задний план, уступая место нетерпеливому ожиданию долгожданного привала и ужина, который, хоть и скромный как прежде, все же достаточно утолял голод, придавая сил в этом утомительном путешествии через океан сыпучих песков. Запасы воды и продовольствия ощутимо поредели с тех пор, как путники выступили из последнего населенного пункта, направляясь куда-то в сердце огромной безжизненной пустыни. И хотя до предполагаемого окончания путешествия оставалось совсем немного, особенно воду старались экономить, позволяя себе насладиться живительной влагой только тогда, когда это становилось действительно необходимо. Возможно, это было продиктовано тем, что путешественники втайне друг от друга боялись не обнаружить то, за чем отправились, и припасов должно было хватить на обратный путь, ибо пополнить их среди мертвых песков было бы негде. Корабли пустыни, мерно вышагивающие под навьюченным грузом, имели куда больший опыт по части путешествия среди песков, и несколько свысока посматривали на своих двуногих хозяев, многие из которых давно уже не излучали бодрости. Кое-кого даже пришлось усадить верхом на верблюдов, освободившихся от потраченных в пути припасов. На всякий случай. Лишь два человека из всей группы чувствовали себя довольно уверенно по сравнению с остальными, которые даже и не пытались скрыть свою усталость.</p>
   <p> Солнце уже опустилось совсем близко к линии горизонта, образованной все теми же, кажущимися бесконечными, песчаными барханами, и испепеляющий зной спал. Песок все еще отдавал накопленный за ослепительно солнечный день жар, но вскоре с востока начнет свое наступление черная звездная ночь, и изнурительный зной сменится пробирающим до костей холодом. Пора было устраиваться на ночлег. Пока одни разводили костер из таявших с каждым днем запасов топлива, в которое в том числе входил и высушенный верблюжий помет, другие быстро разгрузили животных, давая им возможность как следует отдохнуть. Кто-то уже ставил навес, под которым тут же были расстелены теплые одеяла. Кто-то занимался медным чайником и съестными припасами. Пожилой человек, одетый, как и все остальные, в белый бурнус, поверх которого висело простое деревянное распятие, слез на землю с одного из верблюдов, поддерживаемый под локоть одним из спутников, отличавшимся сухощавой и гибкой фигурой, и устало опустился под навесом на одно из одеял. Его спутник присел рядом на корточки.</p>
   <p>— Как самочувствие, святой отец? — озабоченно спросил он, глядя в морщинистое лицо переводившего дух человека.</p>
   <p>— Признаться честно, не важно, — вздохнул пожилой человек, бывший никем иным, как Антонием де Альба, герцогом де Медина, который предпочитал после некоторых давних событий из своего прошлого именоваться просто братом Антонием. — Я давно уже не такой, как прежде. Это путешествие я выдержу, но, думаю, еще пяток лет и подобное мне станет не по плечу. Я тебе даже немного завидую, Шарль. Все наши спутники утомлены, а тебе как будто все нипочем.</p>
   <p>— Жизнь закалила, — Шосс улыбнулся уголком рта, глядя куда-то вдаль. — Знали бы вы, в каких переделках мне иной раз доводилось бывать. И далеко не впервой приходится пересекать пески, хотя бы и не эти. Отдыхайте, святой отец. Нам осталось совсем немного.</p>
   <p>Шосс сильно загорел, его лицо с тонким носом и короткой, вьющейся бородкой, приобрело оттенок одного из шоколадных напитков, что вполне могло позволить ему при случае сойти за одного из местных жителей. Брату Антонию повезло меньше. От немилосердно палящего солнца его кожа сильно покраснела и начала шелушиться. Монах, ныне отличающийся от бедуина только распятием поверх бурнуса, прятал лицо под капюшоном, а руки в рукавах, но все равно здорово обгорел с непривычки. С носа и щек отчаянно слезала кожа, а кисти рук напоминали своим цветом извлеченных из дымящегося котла свежесваренных раков. Ощущения, должно быть, были довольно болезненными, но монах стойко терпел, время от времени прибегая к услугам какой-то мази, которую ему регулярно давал один из алхимиков, взятый в это путешествие.</p>
   <p> Кроме Шосса вполне стойко, во всяком случае, внешне, держался еще один путешественник, под белоснежным бурнусом которого позвякивали кольчужные кольца, а на поясе висел внушительных размеров меч. Этим человеком был сэр Томас, тот самый рыцарь, который однажды доставил в замок Рабле послание для монаха от Совета Магистров, вынудившее Шосса отлучиться из замка, причем не особо утруждаясь получением разрешения.</p>
   <p>Шосс иной раз ловил грустный взгляд брата Антония, который тот изредка бросал на этого рыцаря, и нынешняя реплика монаха утвердила Шосса в мысли, что когда-то и герцог был таким же выносливым, доблестным воином, способным в полном вооружении выдерживать любые условия. Однако эти годы давно ушли в прошлое, наступала старость, и она не делала исключений для бывшего рыцаря, а ныне одного из самых мудрых и уважаемых Магистров ордена Кары Господней. Впрочем, теперь это тоже кануло в Лету.</p>
   <p> Костер уже разожгли, и в котле что-то начало побулькивать, распространяя вокруг приятный аромат, в котором отчетливо угадывались восточные специи, способные придать особый вкус даже самой незатейливой снеди. Обустроив лагерь для ночлега, люди устроились вокруг огня, тихо переговариваясь друг с другом в ожидании, пока поспеет ужин. Над котлом колдовал тот самый алхимик, снабжавший брата Антония мазью от солнечных ожогов, и который по совместительству оказался еще и вполне приличным поваром. Едва еда была готова, как ее тут же распределили по торопливо подставленной посуде, а алхимик занялся чайником, отставив в сторонку свою порцию.</p>
   <p> Стемнело. На небе яркими искорками высыпали бесчисленные звезды. Шосс, устроившись по соседству с братом Антонием, прихлебывая из своей чашки горячий чай, грыз сухарик. Монах в силу возраста предпочитал беречь зубы и обмакивал свой сухарь в чашку. Горячий чай окутал утомленные трудами пути тела приятной истомой. Быстро прикончив незатейливый, но ароматный напиток, брат Антоний и Шосс наполнили чашки по второму разу, и продолжали чаепитие уже куда медленнее, маленькими глоточками. Монах, опустив в чашку кусок сахара, тихонько подул на поверхность, осторожно отхлебнул и блаженно сощурился. Шосс предпочитал употреблять чай без сахара, полагая, что сахар притупляет вкус напитка, среди многочисленных сортов которого иной раз встречается нечто поистине великолепное. Поэтому он угощался довольно крепким, без всяких прикрас чаем, который алхимик, надо отдать ему должное, весьма прилично заварил не хуже опытного чайханщика. Растянувшись на теплом шерстяном одеяле, Шосс наслаждался теплом и покоем. Уже неделю они были в пути, и оставался еще как минимум один день. Цель их путешествия — затерянный в песках оазис — должна была показаться наутро спустя еще одни сутки. Если, конечно, записи соответствуют действительности. Если они не сбились с пути. И если этот оазис еще существует, и его не занесло песками песчаных бурь. Как-то слишком много было этих «если», и чем ближе путники подвигались к месту назначения, тем больше Шосс нервничал, хотя виду и не показывал. Пожалуй, лишь один наблюдательный брат Антоний мог угадать его состояние. Шосс уже давно проникся уважением к этому человеку, и пару раз уже признался себе, что предпочел бы встретить его гораздо раньше, и тем более вместо этой старой сволочи Клауса, с которым он с давних пор имел дело. Тогда жизнь, возможно, повернулась бы совсем по-другому. С другой стороны, тогда он не был бы тем, кем является, а ведь именно такой, какой есть, он оказал тому же брату Антонию пару очень ценных услуг, и монах явно не собирался задвигать свою признательность в дальний ящик.</p>
   <p>Нервозность Шосса была вполне понятна. Монах обещал ему вплотную заняться делом «Волчьего глаза» и именно сейчас они им и занимались, бредя через пески в этот затерянный оазис, в котором надеялись найти ниточку к дальнейшим действиям. Нервничал Шосс потому, что если они не смогут отыскать этот оазис, то тонкая ниточка, дававшая ему определенную надежду, будет разорвана, а больше никаких идей относительно того, как совладать с  проклятым камнем, нет ни у него, ни у брата Антония. «Ищи у истоков». Вот ключевая фраза, которая тревожила его разум уже долгое время. Знать бы еще, что искать.</p>
   <p>— Напрасно ты себя изводишь, — негромко сказал монах, внимательно глядя на Шосса. — Чему быть, того не миновать. Надеюсь, мы найдем, что ищем. Все в руках Божьих.</p>
   <p>— Это так заметно? — шевельнулся Шосс.</p>
   <p>— Мне — да. Перестань нервничать. Что бы там ни было, мы найдем это. А там и видно будет.</p>
   <p>— Вам легко говорить, — пожал плечом Шосс. — Если этот поход окончится ничем, мне светит перспектива до конца своих дней носить этот проклятый изумруд. А с учетом того положения, в котором мы оказались, даже эти дни могут существенно сократиться. И как мне не волноваться, когда осталось чуть больше дня пути? Скоро я узнаю, есть ли мне на что надеяться.</p>
   <p>— Надежда есть всегда, — наставительным тоном сказал монах. — В любой живой душе всегда живет надежда. Единственное место, где ее нет, это ад. Но на него люди обрекают себя сами.</p>
   <p>— Эх, святой отец. Я мог бы спокойно выдержать противостояние с любым противником, но с противником материальным. Не так просто, оказывается, бороться с тем, что незримо и неощутимо, и тем не менее существует и вмешивается в мою жизнь самым прямым образом. Когда можешь узреть врага, то противостоять ему гораздо легче, чем чему-то бестелесному и неведомому, которое с ужасающей периодичностью берет над тобой верх, как бы ты не сопротивлялся. Иногда мне кажется, что я борюсь сам с собой, и самому себе все больше проигрываю, хотя бы потому, что с каждым разом все меньше верю в свои силы… Наверное вам кажется, что это звучит как бред?</p>
   <p>— Отнюдь. Легко быть самоуверенным зная, что враг вон там, по другую сторону поля, и сейчас вы сойдетесь в схватке, в которой у тебя есть много шансов на победу, ибо ты опытный воин. Гораздо труднее бороться с темными сторонами своей собственной души. Прежде чем искать способ справиться с ними, надо сначала найти в себе силы осознать их, и почувствовать желание бороться. А ведь, в каком-то смысле, ты и в самом деле сражаешься сам с собой. Я полагаю, мои слова не далеки от истины. Ведь камень взывает к самым темным граням твоей души, пытаясь заставить тебя выпустить их на волю. И чем больше ты сопротивляешься этому воздействию, тем более жестоко он берет свое, когда приходит время.</p>
   <p>— Ну, в общем, это правда. Говоря простым языком, когда меня обуревает желание угостить кого-нибудь хорошим ударом дубинки, я начинаю задумываться, мое ли это собственное желание —  ведь мне доводилось так делать неоднократно, или же это влияние «Волчьего глаза». Поскольку я не могу дать себе однозначного ответа, то начинаю сопротивляться этому желанию с упрямством, сделавшим бы честь любому ослу. Ненавижу, когда меня пытаются к чему-то принудить. Хотя без запаса бутылочек, которыми меня продолжает снабжать по мере необходимости ваш алхимик, мне удавалось бы это не всегда. Впрочем, в случае необходимости дубинка все же не остается без дела.</p>
   <p>— Что касается зелья, то я рад, что нам удалось увеличить периодичность минимум до четырех месяцев. Иначе твои перемещения были бы, мягко говоря, весьма ограничены. Как ты помнишь, прежде еще никто не принимал такие огромные дозы. Существовало большое опасение, что это повлияет на тебя очень негативно, если не сказать больше.</p>
   <p>Шосс помрачнел. Некоторое время он молча прихлебывал потихоньку остывающий чай, сконцентрировав внимание на очередном сухарике.</p>
   <p>— Иногда мне кажется, что эти четыре месяца пролетают как четыре дня. Кроме того, я по-прежнему чувствую некоторую заторможенность сразу после принятия зелья из красного пузырька.</p>
   <p>«Будет гораздо хуже, если ты перестанешь ее ощущать. Это будет означать, что ты привыкаешь к зелью, и оно перестает на тебя действовать с прежней силой. Дай Боже, чтобы этого не случилось», — подумал про себя монах, но вслух предпочел этого не произносить. Вместо этого он сказал:</p>
   <p>— Думай о хорошем. Скоро мы прибудем на место, и у нас наверняка появятся новые заботы. Зачем понапрасну изводить себя, культивируя и раздувая страхи до размера исполинских мифических чудовищ?</p>
   <p>— Когда я готов к худшему, то лучше справляюсь с ситуацией, когда это худшее все же наступает, — заметил Шосс.</p>
   <p>— Тогда ложись спать. Утром мы продолжим путь. Если найдем в себе силы поднажать, то увидим оазис уже на закате.</p>
   <p> Ночь окутала пески черным покрывалом. Сгустился холод, подбираясь к спящим колючими ледяными пальцами. Но тепло костра, огонь которого по очереди поддерживали участники этой небольшой экспедиции, и плотные шерстяные одеяла справлялись с его цепкими объятиями, давая возможность людям хотя бы ночью отдохнуть от экстремальных температур бескрайней пустыни, где днем вас испепеляет невыносимый зной, а ночь заставляет стучать зубами от холода. Над пустыней простерлась бездонная чернота звездного неба, и смотревшему в нее дозорному иной раз хотелось схватиться руками за землю, чтобы почувствовать уверенную опору, борясь с ощущением, что он вот-вот сорвется и полетит туда, в эту пустоту, усеянную миллиардами загадочно мерцающих далеких огоньков звезд.</p>
   <p> Рано утром группа людей, быстро свернув лагерь, снова выступила в путь, надеясь пройти как можно больше до того, как солнце, вступив в свои права, вновь начнет испытывать на прочность все живое, осмелившееся переступить границы бесстрастных мертвых песков. В связи с высказанным братом Антонием пожеланием, путешественники старались найти в себе силы, чтобы двигаться быстрее обычного, тем более что мысль о ночлеге в предполагаемом оазисе нравилась всем гораздо больше, чем очередная ночевка посреди пустыни. Ради этого стоило и поднажать, тем более что оставалось совсем немного.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> День прошел для Шосса в томительном ожидании. Он постоянно вырывался вперед всей группы и маячил вдалеке, всматриваясь в вереницы песчаных барханов в надежде увидеть что-то кроме обыденного, бесконечного однообразия песков. Устав от непрерывного всматривания, он возвращался назад, и некоторое время двигался вместе со всеми, но вскоре вновь устремлялся вперед и едва не скрывался с глаз. Монах посоветовал ему быть поосторожнее, чтобы случайно не потерять из виду отряд, и не заблудиться среди этих, как две капли воды похожих друг на друга, барханов. На какое-то время Шосс внял этим предостережениям и угомонился, но хватило его ненадолго. Вскоре он вновь вырвался далеко вперед, охваченный непреодолимым нетерпением, и чем больше дело шло к вечеру, тем невыносимее ему становилось наблюдать все одну и ту же неизменную картину впереди.</p>
   <p> Наконец, когда солнце совсем низко склонилось к горизонту, монах собрался отдать приказ разбить лагерь на ночлег.</p>
   <p>— Ну же, святой отец, — сказал Шосс, мучаясь от нетерпения. — Давайте пройдем еще немного. Солнце достаточно высоко чтобы мы могли продвинуться еще хотя бы полчасика без помех. Оазис должен быть совсем рядом!</p>
   <p>— Тогда мы прибудем туда утром. Не думаю, что стоит сейчас прилагать последние усилия, дабы добраться засветло. Полчаса роли не сыграют.</p>
   <p>Однако Шосс принялся увещевать брата Антония отложить ночевку. Он был довольно настойчив, и монах наконец согласился продолжать путь еще полчаса. Не скрывая своей радости, Шосс тут же умчался далеко вперед и снова принялся маячить на границе видимости остальных. Однако, спустя недолгое время, брат Антоний послал за ним, приказав передать, что начинает быстро темнеть, и если он немедленно не вернется, группа не сделает более ни шагу. Шосс, ворча себе под нос, вынужден был двигаться вместе со всеми, сгорая от томительного ожидания.</p>
   <p> Монах сделал своему нетерпеливому спутнику гораздо большую скидку. Прошло около часа. Солнце скрылось за горизонтом и темнота стала стремительно наступать, когда он, наконец, отдал приказ разбить лагерь на ночлег.</p>
   <p>— Ничего не поделаешь, значит не сегодня, — сказал брат Антоний Шоссу, слезая со своего верблюда, который, в отличие от двуногих хозяев, сохранял видимое безучастие ко всему происходящему.</p>
   <p>Шосс не особо пытался спрятать охватившее его разочарование. Мысль о том, что цель их путешествия, быть может, находится совсем рядом, вон за теми барханами, заставляла его волноваться так же, как пугала другая мысль: утром они продолжат свой путь, а впереди будут все те же пески без малейшего намека на оазис. И так весь день. А потом еще один. И еще. Пока не поймут, что оазиса нет, или они забрели не туда. Думать обо всем этом сразу было просто невыносимо, и пока группа разбивала лагерь, Шосс по-тихому принялся удаляться вперед, стараясь все же не потерять из виду отсвет костра, пляшущий на верхушках песчаных барханов все дальше. Лишь чувство самосохранения удерживало его от желания оседлать верблюда и рвануться вскачь, жадными глазами ища среди пустыни малейшие признаки жизни.</p>
   <p> Совсем стемнело. Шосс, все еще продвигаясь вперед, оглядывался назад и видел отблески костра далеко позади себя. Он понимал, что еще немного, и можно совсем потерять огонь из виду. Пора было остановиться. Впереди виднелся большой бархан, который, словно веха, становился для Шосса естественным предупреждением, будто говоря: «перейди меня, и ты потеряешь из виду своих спутников». Шосс решил, что взберется на бархан, а уже потом вынужден будет отправиться назад, если и вправду не хочет заблудиться в темноте. Странно еще, что его до сих пор не хватились и не подняли шум. Взобравшись на самую вершину песчаного гиганта, Шосс до боли в глазах принялся всматриваться в линию горизонта впереди, освещенную неровным светом звезд ночного неба. Утомленное зрение отчаянно протестовало, выхватывая из открывавшейся панорамы куски изображения в виде плавающих перед глазами черных пятен, как бывает, когда пытаешься разглядеть какой-либо объект при недостаточном освещении, который становится виден лишь боковым зрением, если отвести глаза в сторону. Песок барханов легонько серебрился в свете звезд, разбавляя мрак холодной ночи. Должно быть, при свете месяца зрелище было бы незабываемым, но сейчас — новолуние, и лишь мерцание далеких небесных искорок в полнейшей тишине освещает бескрайние просторы. Отчаявшись что-либо разглядеть, Шосс опустил утомленные глаза и принялся растирать веки ладонями, машинально пытаясь снять глазное напряжение. Должно быть, и вправду пора успокоиться и не гнаться за тем, что пока, увы, недоступно. Надо возвращаться в лагерь. Шосс удрученно вздохнул, еще раз окинул взглядом горизонт, и уже начал было разворачиваться всем телом, собираясь отправиться обратно, как вдруг глаза, получившие до этого небольшую передышку, словно зацепились за что-то, едва уловимое на самом краю видимости. Вздрогнув всем существом, Шосс немедленно вперился что было мочи в то место, которое чем-то царапнуло его взбудораженное восприятие. Сначала он ничего не мог разобрать. Снова начали всплывать и отчаянно мешаться пятна затемнения, вызванные зрительной усталостью. Переводя глаза туда-сюда и пытаясь сфокусироваться, Шосс, наконец, смог понять, что привлекло его внимание. Горизонт в одном месте едва заметно нарушался, словно какая-то темная, невидимая отсюда, масса пыталась прочертить его линию выше неровного края песков, образованного барханами. Она была едва уловима, но все же теперь, всмотревшись, Шосс пришел к выводу, что ему все же не мерещится, и в ночной тьме там действительно что-то скрывается. Искорки звездочек виднелись то тут, то там, вдоль края всего небосвода, но в том месте их почему-то не было видно. Ответ был один — их что-то заслоняет, и это что-то отнюдь не нагромождение песка. Шосс не смог совладать с охватившим его импульсом, и, забыв про всякую осторожность, утопая ногами в песке, тихо скатился с высокого бархана и быстро направился туда, где ночь, возможно, таила в себе то место, к которому он столь упорно и нетерпеливо стремился.</p>
   <p> Брат Антоний начал серьезно беспокоиться отсутствием Шосса. Он довольно быстро заметил его исчезновение, но поначалу считал, что тот, не в силах продолжить путешествие дальше, просто рыщет неподалеку, стараясь хоть чем-то себя занять. Однако ночной мрак уже вовсю сгустился вокруг ярко пылавшего пламени костра, возле которого сгрудились люди в ожидании поспевающей трапезы, а Шосса все не было. Как бы, чего доброго, тот в своем нетерпении не зашел слишком далеко. Еще не хватало, чтобы он потерялся как раз тогда, когда они уже так близко от предполагаемой цели своего путешествия. Мысль бродить всей компанией по темной пустыне с факелами и вопить во всю глотку в поисках потерявшегося спутника совсем не радовала брата Антония, в душе уже бранящего Шосса как непоседливое шкодливое дитя, которое, едва только стоит оставить его вне поля зрения бдительного взора, тут же начинает влезать во всякие неприятности. Монах решил, что если через четверть часа Шосс не появится, то придется поднимать на ноги людей и идти искать его. Ну, он ему выскажет, когда тот будет найден. Если не потеряется, упаси Господи. Монах взволнованно перекрестился.</p>
   <p> Время, отпущенное братом Антонием до принятия соответствующих мер, почти истекло. Люди как раз заканчивали ужин, когда с ближайшего бархана тихо стал осыпаться песок, и Шосс наконец-то возник в свете костра.</p>
   <p>— Ну, и где тебя носило? — сердитым тоном спросил монах и оборвал фразу не закончив, заметив чрезвычайно взволнованное лицо последнего.</p>
   <p>— Оазис там, — ответил Шосс напряженным голосом, указывая рукой куда-то в темноту. — Он совсем близко!</p>
   <p>Люди встрепенулись, и уставились на него, машинально переводя взгляд в направлении, в котором указывал единственный из всех них не состоящий в ордене. Разумеется, увидеть там они ничего не могли, так как лагерь, что вполне естественно, разбили между барханами, а не на вершине одного из них.</p>
   <p>— Сейчас темно, как ты смог что-то разглядеть? — спросил монах, внимательно глядя на Шосса.</p>
   <p>— Я его поначалу и не видел. Скорее, угадал неясные очертания чего-то во мраке, что заслоняло собой звезды у самого горизонта.</p>
   <p>— Ты уходишь в сгущающейся тьме, никому ничего не сказав! Я тут волнуюсь за него и уже собираюсь отправляться на поиски, как он вдруг является и заявляет, что нашел в темноте то, что мы не смогли увидеть при свете заходящего солнца. И что же ты прикажешь с тобой делать?</p>
   <p>— Я думаю, было бы неплохо перенести лагерь уже прямо в оазис, — сказал Шосс, стараясь сдерживать обуревающее его нетерпение. — Он действительно близко, мы скоро будем на месте.</p>
   <p>Монах насупился, нахмурив брови. Вся группа вопросительно уставилась на него, ожидая, что он скажет.</p>
   <p>— Ты думаешь, что я вот так просто прикажу сворачивать лагерь когда уже наступила ночь и идти куда-то туда, где ты якобы что-то разглядел? — сердито сказал брат Антоний. — Да может тебе просто-напросто померещилось! Ты последнее время просто изводишь себя. И вот сейчас убежал неизвестно куда с риском отбиться от группы и сгинуть в этих мертвых песках. Из-за нервного напряжения твое воображение могло так разыграться, что тебе мог привидеться не только оазис, но и дворец Аладдина и сам Гарун-аль-Рашид! Разве так можно?</p>
   <p>Лица присутствующих озарили улыбки, однако Шосс их веселья отнюдь не разделил.</p>
   <p>— Возможно, мне и привиделось, — пожал он плечами с деланным равнодушием. — Это вам тоже мерещится?</p>
   <p>С этими словами он бросил к костру лишь чуть увядший пальмовый лист. Возгласы изумления огласили лагерь. Кто-то даже не утерпел и схватил лист в руки чтобы удостовериться, что это не галлюцинация и их не мистифицируют.</p>
   <p>— Где ты его взял? — удивленно вырвалось у монаха.</p>
   <p>— Нес с собой всю дорогу от самого побережья, чтобы сейчас подшутить над вами и заставить среди ночи отправляться черт знает куда! — возмущенно воскликнул Шосс. — Что за дурацкий вопрос, святой отец? Ну разумеется я его подобрал в том самом оазисе, который, как я уже сказал, находится совсем близко отсюда.</p>
   <p>Монах, пропустив колкость мимо ушей, молча переводил взгляд с пальмового листа на Шосса и обратно.</p>
   <p>— А это не может подождать до утра? — сказал он наконец с ноткой нерешительности в голосе.</p>
   <p>— Да зачем нам тут прозябать, когда под боком свежая вода, трава и пальмы. Вы спросите у наших спутников, хотят они проторчать тут всю ночь в двух шагах от оазиса, или же готовы собраться и потратить всего полчаса на дорогу, чтобы немедленно окунуть лица в чистую прохладную воду? Тем более, что именно туда мы и направляемся.</p>
   <p>Брат Антоний обвел глазами всю группу и убедился, что уже было готовые отойти ко сну люди в целом разделяют идею перебраться к свежей воде под пальмы, учитывая, что их близости они только что получили весьма убедительное доказательство. Даже сэр Томас, обычно сохранявший бесстрастное выражение лица, кажется был бы весьма не прочь провести этот ночлег на траве под деревьями, а не среди надоевших хуже горькой редьки песков.</p>
   <p>— Возражения есть? — скорее для проформы поинтересовался монах у членов группы. — Ясно. Судя по всему, нет. Ну, тогда сворачиваем лагерь и отправляемся в твой оазис. Ну, берегись, если его там не окажется.</p>
   <p>Последнюю фразу брат Антоний проворчал больше для вида, чем на самом деле думая, что они придут вникуда. Лагерь быстро свернули, и вскоре вся группа, словно до этого вовсе и не было очередного утомительного дня пути в ускоренном темпе, направилась вслед за Шоссом.</p>
   <p> Эту ночь люди провели под пальмами, на ковре из густой сочной травы, возле озерца с чистейшей прозрачной водой. Озерцо имело овальную форму с небольшим придатком, по берегам которого росло множество деревьев, опоясанных у самых корней плотным, буйно разросшимся кустарником. Оазис нельзя было назвать маленьким, но и в разряд крупных он тоже явно не попадал. Хотя для того, кто являлся безымянным и затерянным среди песков, он все же имел весьма приличные размеры. В частности, это выяснил Шосс, пока остальные, насладившись прохладой чистой, свежей воды, блаженно спали, растянувшись под одеялами на берегу, вдыхая запахи сочной зелени, после утомительного перехода через раскаленные пески отдающие чем-то неповторимо райским. Шоссу было не до сна. Не теряя ни минуты времени, он принялся шнырять вокруг, изучая каждый квадратный дюйм этого места, оказаться в котором грезил все последние месяцы. Где-то здесь, судя по записям Сулеймана ибн Ахмеда, потомка Дамасских эмиров, из небытия древней гробницы на свет был извлечен «Волчий глаз», который, казалось, был навсегда похоронен под толщей песка, и чьей новой жертвой немедленно стал сам Сулейман, упоминавшийся первым графом Гензенау в своем послании потомкам. В этой гробнице покоились останки последнего из рода вора и убийцы, проклятого самим Анубисом. В ней он замуровал себя вместе со зловещим изумрудом, и именно сюда шла организованная братом Антонием небольшая экспедиция, следуя тем ключевым словам, которые Шосс как-то услыхал в своем необычном сне. «Ищи у Истоков». Брат Антоний признался как-то, что немногие из Ученого Совета приняли на веру его сумбурное сновидение. Эти старцы предпочитали работать с чем-то более вещественным, чем «вещие» сны. Однако, некоторые из них были настроены менее скептически. Пересмотрев все имеющиеся записи по делу, Совет пришел к выводу, что наиболее древним свидетельством существования «Волчьего глаза» является гробница, упоминавшаяся в рассказе старика из рода Сулеймана, который он поведал рыцарю Гензенау, умоляя отдать проклятый камень до восхода солнца. Но никто в ордене не знал об ее местонахождении даже приблизительно. Единственным, кому было точно известно, где она расположена, был сам Сулейман, чьи бренные кости давным-давно покоились в песках под пальмами далекого оазиса, где в страшной схватке с ним пали восемь из десятерых рыцарей, а один из двух оставшихся обрек себя и свой род на жестокое проклятие древнего бога. По мнению Совета, если слова «ищи у Истоков» как-то и можно было истолковать, то ничего более близкого к «Истокам» в сведениях об этом изумруде не имелось. Так впервые была обозначена цель, к которой Шосс стал отчаянно стремиться, прикладывая для этого все возможные усилия. Больше ему ничего не оставалось, тем более что и самого Ученого Совета уже не существовало. Живым свидетельством некогда сильного и влиятельного ордена для него оставался лишь брат Антоний, сумевший сплотить группу верных людей, помогающих ему выполнить данное обещание, и постараться, наконец, благополучно разрешить дело о «Наследии», являющееся одним из самых серьезных дел ордена. Дело, которое угасающий орден еще в силах был завершить.</p>
   <p> Пока остальные спали, Шосс рыскал по оазису, находясь в состоянии чрезвычайного возбуждения. Всю ночь то тут, то там мелькал огонь его факела, слышались тихие шаги Шосса и шорох листьев густых кустарников.</p>
   <p> Утро застало его недвижно сидящим у потухающего костра, угли которого подернулись слоем седого пепла. Шосс молча смотрел в одну точку, не шевелясь и не издавая ни единого слышимого вздоха. Его лицо выражало мрачное безразличие. Это очень обеспокоило монаха, который, проснувшись, поискал его глазами.</p>
   <p>— У тебя вид, как будто ты увидел собственный надгробный камень, — негромко, так как многие еще спали, сказал брат Антоний. — Ты что, не сомкнул глаз всю ночь?</p>
   <p>— Здесь ничего нет, — бесстрастным голосом отозвался Шосс.</p>
   <p>— Нет? Что ты хочешь этим сказать?</p>
   <p>Брат Антоний поднялся и подсел к почти угасшему костру, который Шосс уже давно бросил шевелить крепкой обугленной палкой. Взяв у него эту палку из рук, монах принялся ворошить угли, подбросив туда немного нового топлива. Утро, как и следовало ожидать, было зябким. Поеживаясь, монах некоторое время занимался возрождавшимся огнем, ожидая ответа.</p>
   <p>— То, что и сказал. Нет тут ничего. За ночь я трижды обшарил этот дурацкий оазис. Никаких следов гробницы и вообще чего-либо рукотворного. Только вода, песок и деревья, — медленно сказал, наконец, Шосс, словно с трудом выговаривая каждое слово.</p>
   <p>Монах внимательно посмотрел на него и неодобрительно качнул головой.</p>
   <p>— Может быть, при свете дня поиски будут более успешными, — заметил он. — Тем более, не стоит так изводиться, сколько раз можно повторять. Хочешь свалиться в нервной горячке? Ты будешь не первым.</p>
   <p>— Я не так уж плохо вижу в темноте, чтобы не отличить захоронение от куста или пальмы, — огрызнулся Шосс.</p>
   <p>— Ну подумай сам: мы следовали записям и нашли этот никому не известный затерянный оазис именно там, где и было указано. Значит, гробница должна быть где-то здесь. Ошибки быть не может. Надо как следует поискать.</p>
   <p>— Пусть так, — сказал Шосс, которому стало немного легче от слов брата Антония, хотя внутренне он и сам прекрасно понимал то, что только что услышал. — Но ее могло занести песками. Прошло очень много времени. По большому счету вообще чудо, что оазис и сам еще сохранился, учитывая его необычное расположение. Если она погребена где-то под толщей песка, мы ее никогда не отыщем. Во всяком случае, имеющимися силами.</p>
   <p>Под необычным расположением Шосс имел в виду то, что живительный уголок находился как бы в небольшой низине между высокими барханами, и лишь самые верхушки пальм виднелись над песчаными гребнями, темную массу которых он и угадал вдалеке в начале нынешней ночи. Песчаные бури и движение песков могли бы давно не оставить ни малейшего следа от оазиса, но тем не менее он до сих пор существовал, словно какая-то неведомая сила бдительно берегла его границы, не давая пескам вторгнуться на его зеленую территорию, раскинувшуюся вокруг прозрачного и довольно глубокого озерца.</p>
   <p>— Вот посмотрим все вместе, тогда и узнаем, — сказал монах. — Я не склонен пороть горячку теперь, когда мы, наконец-то, прибыли на место. Главное — что мы действительно нашли этот затерянный оазис. Теперь у нас вдоволь воды, а припасов хватало и прежде. Пробудем здесь столько, сколько потребуется. Сейчас наши спутники проснутся, мы как следует позавтракаем, а потом приступим к осмотру. Тебе же я советую хоть сколько-нибудь поспать, потому что в таком виде ты не способен объективно оценивать реальность. Не говоря уже о гнетущем настрое.</p>
   <p> После завтрака люди рассредоточились по оазису и принялись тщательно его обыскивать. Бродить среди зелени было само по себе достаточно приятно после многодневного перехода через пустыню, поэтому путешественники отдались этому занятию с явным удовольствием. Однако спустя два часа самых тщательных поисков, в течение которых оазис был осмотрен неоднократно, стало действительно казаться, что здесь нет ничего, что могло бы быть привнесено рукой человека. Шосс, который большую часть поисков дремал под навесом, не особо удивился этим результатам, когда, наконец, подошел к брату Антонию поинтересоваться, как идут дела.</p>
   <p>— Как я понимаю, вы нашли не больше моего? — мрачно спросил он, резюмируя происходящее.</p>
   <p>Однако монах не склонен был разделять его усталый пессимизм.</p>
   <p>— Я тебя что-то не пойму, — сказал он несколько суровым голосом. — Ты вообще хочешь что-то найти, или пытаешься отыскать возможность оправдания провалу поисков, сетуя на злую судьбу и вообще на что угодно, лишь бы не на то, что сам махнул на все рукой? Ты так рвался сюда, что будь ты главой экспедиции, то загнал бы людей задолго до того, как мы сюда дошли. И теперь, когда мы, наконец, прибыли в место, оказавшееся реальностью, ты так быстро опускаешь руки? Я тебе удивляюсь.</p>
   <p>Шосс хотел было огрызнуться, но понял, что монах абсолютно прав. Он и вправду ведет себя неподобающе, тем более для того, кто всю жизнь считал, что сдаваться раньше времени — удел жалких людишек.</p>
   <p>— Должно быть, я действительно слишком болезненно реагирую. Все-таки я ожидал увидеть здесь нечто большее, чем озеро и пальмы. Хоть что-то, — развел руками Шосс.</p>
   <p>— Да, например александрийский маяк, на котором на всех языках будет начертано, как совладать с проклятием «Волчьего глаза», — не без ехидства сказал монах.</p>
   <p>Шосс даже улыбнулся.</p>
   <p>— Я понимаю, о чем вы. Разумеется, ничто не будет ждать меня на блюде, пока я соизволю протянуть свои руки. Но что же вы предлагаете? Мы все обыскали и ничего не нашли.</p>
   <p>— Я предлагаю посмотреть и подумать, а не бегать и кричать "здесь ничего нет". Мы точно знаем, что это то самое место. Место, в которое Сулейман прибыл точно так же, как и мы, и в котором он нашел то, что искал. Найдем и мы.</p>
   <p>— Когда речь идет о поиске тайников в доме или замке, вот там я проявляю чудеса наблюдательности, — со вздохом сказал Шосс. — Однако я не вижу ничего необычного ни в этих пальмах, ни в том камне, который вы так долго и упорно осматриваете, святой отец. Чего он вам сдался? Камень как камень.</p>
   <p>Брат Антоний в самом деле крутился вокруг довольно крупного камня, вросшего в землю на берегу небольшой канавки, соединявшей центральное озерцо с маленьким мелким придатком.</p>
   <p>— Расположен он странно, — отозвался монах. — Во-первых, откуда он здесь взялся? Это же пустыня. Во-вторых, несколько других, поменьше, мы уже нашли среди зарослей, а этот стоит особняком на открытом месте, да еще так, словно его тут поставили нарочно. Форма у него какая-то пирамидальная. Не могу утверждать, что его обтесала рука человека, но грани этого камня словно притягивают к себе внимание. Они как будто созданы для того, чтобы начертать что-нибудь на их поверхности.</p>
   <p>Сказав так, монах присел на корточки и принялся счищать с камня землю и лишайники, которые покрывали его довольно плотным слоем. Шосс беззвучно обругал сам себя за тупость. Насчет камня монах был совершенно прав. Должно быть, он, Шосс, и впрямь испытывал слишком сильное нервное переутомление, раз и сам прежде не пришел к таким же выводам. Не говоря ни слова, он с просыпающимся интересом следил, как брат Антоний старательно очищал поверхность камня от вековых органических наростов.</p>
   <p>— Не хочешь мне помочь? — поинтересовался монах. — Или так и будешь стоять столбом?.. Постой! Что это? Гляди-ка сюда, — и он взволнованно указал пальцем куда-то на поверхность камня, где только что воевал с плотным слоем лишайника.</p>
   <p>Шосс мгновенно бухнулся подле на колени и внимательно уставился туда, куда показывал святой отец.</p>
   <p>— Тысяча чертей! Да здесь, кажется, какой-то рисунок! — воскликнул он, и немедленно вцепился всеми пальцами в наросты, принявшись отдирать их с неистовым рвением.</p>
   <p>Надежда вспыхнула в нем с новой силой, и его унылый настрой испарился в мгновение ока. В четыре руки они мигом очистили поверхность камня, и их глазам предстал несколько грубоватый, но все же совершенно отчетливо различимый рисунок, высеченный на поверхности камня. Не надо было обладать изощренным умом, чтобы понять изображенное на этом рисунке. По центру —небольшой овал. Вокруг него несколько деревьев, сходство которых с пальмами являлось слишком очевидным. Чуть ниже этой композиции был высечен небольшой треугольник.</p>
   <p>— Ничего не напоминает? — спросил монах у Шосса.</p>
   <p>— Именно таким рисунком на папирусе, найденном среди бумаг Сулеймана, был обозначен этот оазис, — задумчиво сказал Шосс. — Но какой смысл размещать этот рисунок прямо здесь, на этом камне?</p>
   <p>— Именно так. Есть над чем подумать, — отозвался брат Антоний.</p>
   <p>— Давайте пока очистим весь камень. Может на нем еще что-то есть? — предложил Шосс.</p>
   <p>Монах кивнул, и они еще какое-то время, старательно сопя, обнажали поверхность камня, пока тот не оказался совершенно чистым, без малейшей соринки на своей поверхности. Их старания не пропали даром. Помимо уже найденного рисунка, на обратной стороне камня был высечен какой-то символ. Шосс, как и следовало ожидать, глубоких познаний в его значении не проявил, и вопросительно уставился на монаха.</p>
   <p>— Можно конечно позвать нашего ученого брата, но мне кажется, что я и сам понимаю его смысл, — произнес брат Антоний, разглядывая символ. — Я, разумеется, не специалист, но в силу своего частого пребывания в Синей башне… в бывшей Синей башне… нахватался кое-каких разнообразных знаний. Это древнеегипетский символ захоронения.</p>
   <p>Шосс не мог не заметить, как запнулся монах на упоминании о Синей башне и как дрогнул его голос. Он деликатно сделал вид, что целиком и полностью поглощен изучением символа.</p>
   <p>— Значит ли это, что гробница находится под этим камнем? — спросил Шосс то ли монаха, то ли самого себя, окидывая оценивающим взглядом окрестности так, словно первый раз их увидел.</p>
   <p>— Не похоже. Во всяком случае, не хотелось бы перекапывать тонны песка в поисках входа. Нет, все должно быть иначе. Этот камень скорее всего ключ. Он подсказывает нам, где расположен вход. Но я никак не могу взять в толк, какой смысл вложен в это изображение, — задумчиво сказал брат Антоний, пожевав губы.</p>
   <p>Покрутившись вокруг, Шосс вновь подошел к камню, возле которого присел на песок монах, и уставился на схематичное изображение оазиса.</p>
   <p>— Между прочим, на папирусе не было этой треугольной отметки, которая, похоже, символизирует сам камень, — заметил он, показывая пальцем в означенный треугольник.</p>
   <p>— Да, так и есть, — согласился монах. — Я тоже это заметил. Только пока не нашел этому хоть какое-либо объяснение.</p>
   <p>Шосс присел рядом на корточки и лицо его приняло сосредоточенно-задумчивое выражение. Некоторое время оба молча размышляли, пытаясь уловить нечто, должное подсказать, где находится то, что они ищут. Остальные члены группы по-прежнему бродили по оазису, пытаясь отыскать любые следы присутствия людей, но монах и Шосс словно забыли про них. Сосредоточенные в своих мыслях, они не хотели, чтобы кто-то мешал досужими разговорами и глупостями.</p>
   <p> Наконец, Шосс поднялся и не торопясь прошелся вдоль небольшой канавки до озерца и обратно, к маленькому круглому водному придатку, неподалеку от которого и стоял камень.</p>
   <p>— Если развить вашу мысль насчет того, что этот камень стоит обособленно и не вписывается в общий пейзаж, то тогда я могу почти наверняка сказать, что вот эта канава и это меньшее озерцо — в сравнении с основным водоемом просто ни к месту. Обратите внимание — ни на камне, ни на папирусе ни единого намека на то, что они здесь есть. При этом на самом камне, в отличие от изображенного на папирусе, есть существенное отличие — указан сам камень. Но при этом не изображено это крохотное озерцо и соединительная канавка. Допустим, на папирусе лишь схематическое изображение оазиса. Но на камне оно продублировано. Зачем? И есть обозначение его собственного местоположения в виде треугольника. Вместе с символом захоронения. Значит, оно все же здесь. Но где? Может ли быть, что как раз там, где оно и не указано?</p>
   <p>С этими словами Шосс подошел к маленькому мелкому озерцу и принялся смотреть в его прозрачные воды с самым подозрительным видом. Монах быстро обдумал сказанное и на его лице явственно отразилась заинтересованность.</p>
   <p>— Гм. Ты хочешь сказать, что предположительно эта часть водоема является рукотворным сооружением? Гм. Любопытно. Это вполне возможно. Но тогда они здесь только с одной целью…</p>
   <p>— Скрыть вход в гробницу! — возбужденно воскликнул Шосс, сбрасывая обувь и закатывая штаны.</p>
   <p>Брат Антоний в воду не полез, но с живейшим интересом следил, как Шосс медленно шагал к центру озерца.</p>
   <p>— Да здесь глубина самое большее чуть выше колена, — сказал Шосс, покрутившись в прозрачной воде босыми ногами. — На дне песок и совсем немного ила. Вот я его уже взбаламутил, но вода хоть и помутнела, до сих пор просматривается дно. Мелко. Чем бы прощупать дно?</p>
   <p>Монах довольно резво скрылся за деревьями и вскоре вернулся вновь с крепкой длинной палкой — одной из тех, которыми некоторые пользовались при переходе через пески.</p>
   <p>— Держи! — воскликнул он, бросая палку Шоссу.</p>
   <p>Тот ловко поймал ее и тут же принялся втыкать в дно, пытаясь нащупать там что-то кроме песка с примесью ила. Это продолжалось совсем недолго — почти в самом центре маленького мелкого водоема палка со стуком ударилась во что-то скрытое довольно тонким песчаным слоем.</p>
   <p>— Здесь что-то есть! — воскликнул он охрипшим от волнения голосом, поднимая лицо на монаха. — Сейчас я попробую расчистить!</p>
   <p>Тут же, едва ли не на четвереньках, согнувшись в три погибели, он принялся разбрасывать вокруг песок со дна не хуже собаки, которая вознамерилась зарыть свою добычу подальше от чужих глаз, причем делал это столь усердно, что вскоре вода вокруг замутилась и даже при такой небольшой глубине дно уже не просматривалось.</p>
   <p>— Постой! Хватит! Пусть осядет, — окрикнул брат Антоний. — Ведь ничего не видно, что ты там откапываешь, а по-моему ты уже накопал достаточно.</p>
   <p>— Здесь точно что-то есть. Что-то прямоугольное. Но ваша правда, подожду, пока осядет вся эта взвесь.</p>
   <p>Шосс замер на месте в нетерпеливом ожидании. Ему стоило большого труда не продолжать свое занятие, пока муть медленно оседала обратно на дно. Когда же вода, наконец, снова очистилась достаточно, чтобы можно было хорошо разглядеть, что она скрывает, глазам двух людей  предстали дочерна просмоленные, обмазанные на швах и в пазах толстым слоем глины, доски. С одного края виднелось совершенно позеленевшее от времени медное кольцо, которое из-за воздействия окружающей среды уже пошло замысловатыми наростами. Это был люк. Люк, скрывающий что-то там, внизу.</p>
   <p>— Только не пытайся его открыть! — взволнованно крикнул монах, боясь, что Шосс сгоряча рванет за кольцо.</p>
   <p>— Да я уж сам понял, что это будет плохая идея, — отозвался Шосс. — Вода хлынет внутрь и все затопит. Не говоря уже о том, какие непоправимые беды она может причинить тому, что там находится. Но что же делать?</p>
   <p>— Думаю, то же самое, что сделали до нас — перекрыть вот эту канаву и отчерпать воду, — сказал брат Антоний, кивая в соответствующую сторону. — Здесь ее не так много. Думаю, все вместе мы управимся за несколько часов.</p>
   <p>— Ваша правда, — согласился Шосс, выбираясь на берег. — Тогда, наверное, самое время звать остальных.</p>
   <p> Был уже полдень, когда трудами усердно черпавших воду людей, маленький водоем наконец так обмелел, что только в самой середине его оставалось немного мутной жижи вперемешку с песком и илом. Вода, к счастью, не прибывала обратно. Должно быть, под слоем песка земля была с большим содержанием глины, что препятствовало как прибытию воды, так и ее всасыванию в ненасытные пески. Что было, в общем, не очень удивительно, учитывая, для каких целей был выкопан этот водоем, а так же тот факт, что уже, как минимум один раз, доступ к входу в гробницу освобождался от его вод.</p>
   <p> Спустя еще час водоем, как таковой, превратился в быстро высыхающий песчаный кратер, в самой середине которого, вокруг полностью обнажившегося люка, все еще блестел на солнце жидкий от насыщенности водой песок. Убедившись, что влага более не сможет навредить своим присутствием, люди вплотную занялись люком, еще совсем недавно скрытым от глаз слоем песка и воды. Его полностью очистили по всему периметру и принялись вскрывать плотно запечатанные толстым слоем глины пазы. Когда с этим было покончено, Шосс самолично потянул за медное кольцо, но, не смотря на все старания люк и не подумал шелохнуться. Должно быть, от воздействия воды даже просмоленное дерево несколько разбухло в пазах, либо же в них набили слишком много глины, которая продолжала создавать сильное трение, препятствующее открыванию люка. Тогда в ход пошли крепкие, обожженные на огне палки, и с помочью этих рычагов люк стал медленно подаваться, пока, наконец, не сдался под очередным сильным напором. Глазам людей открылся черный проем.</p>
   <p> С известными предосторожностями небольшая группа спустилась в обнаруженный лаз, предварительно вооружившись фонарями, поскольку под землей рассчитывать на дневной свет явно не приходилось. Впереди осторожно пробирались двое алхимиков, как минимум один из которых был еще и специалистом по всякого рода древностям, включая культуру Древнего Египта. Про профессиональные навыки другого Шосс знал не очень много. Брат Антоний, к которому он иногда обращался за разъяснениями, предпочитал отмалчиваться или старался перевести тему, а сам алхимик тоже был не очень разговорчив, или же слишком осторожен. Причем, именно не очень разговорчивым он был, когда в беседе затрагивалась тема его профессиональной деятельности. В остальном — вполне общительный человек.</p>
   <p> Следом за этими двумя людьми шел Шосс. Монах решил не пускать его впереди всех, поскольку, давно томимый ожиданием, он мог проявить неподходящую несдержанность — ведь кто знает, что таится здесь, под толщей песка этого затерянного оазиса? Однако Шосс все же оказался в первой тройке исследователей под тем предлогом, что он лучше других сможет распознать какие-то опасности или ловушки, если они поджидают непрошенных гостей где-то там впереди.</p>
   <p> В лаз пришлось спускаться по веревкам, так как вертикальная деревянная лестница, которая была здесь в незапамятные времена, давно сгнила и рассыпалась. Ее обломки лежали внизу под входом, в круглой неглубокой яме, явно выкопанной для того, чтобы собирать просачивающуюся в тоннель воду. Внизу было несколько сыровато. От самой ямы узкий наклонный коридор вел куда-то в темноту. Стены его были выложены кирпичами из обожженной глины, все пазы были тщательнейшим образом  замазаны, однако время давало себя знать. Кладка кое-где проглядывала наружу, обнажая мелкие щели, на полу под которыми вырастали маленькие пирамидальные кучки раствора пополам с глиной. Влага просачивалась здесь куда меньше, чем в самом начале тоннеля, где находилась специальная яма для сбора воды, и тем не менее, процесс уже был налицо. Этот факт серьезно обеспокоил людей, которые медленно пробирались по узкому тоннелю с небольшим, но явственно заметным уклоном вверх. Наличие сырости угрожало серьезно повредить тому, что могло представлять интерес.</p>
   <p> Стены были гладкими, не считая осыпающихся участков, без малейшего намека на какую-либо роспись, с которой, как правило, ассоциируется любое древнеегипетское захоронение. Воздух в тоннеле, который, прямой как стрела, вел куда-то далеко вперед, был затхлый, и фонари явственно мерцали, угрожая потухнуть в самый неподходящий момент, оставив людей в кромешной тьме. Шосс не мог сказать точно, сколько было пройдено, но по его подсчетам они давно удалились за пределы оазиса и сейчас находились где-то под толщей огромных барханов, опоясывающих этот небольшой уголок жизни по периметру. Здесь стало заметно суше и присутствие влаги почти не ощущалось. Узкий тоннель по-прежнему вел вперед без каких-либо изменений и вдруг закончился сплошной стенкой. Спустя пару мгновений люди поняли, что он привел их к другому люку, находящемуся прямо у них над головами. На люке виднелся запирающий механизм, причем внушительных размеров засов располагался как раз с этой стороны, а не изнутри. В известном смысле Шоссу это тут же напомнило систему запоров в подземельях родового замка графов Гензенау, где в Убежище изолировался от внешнего мира носитель проклятого изумруда. К счастью, люк оказался не на замке, так как запирающий механизм давно вышел из строя и заставил бы повозиться над собой как следует.</p>
   <p> Вход в потолке вел в единственную небольшую комнату, у одной из стен которой стоял каменный саркофаг со сдвинутой крышкой. С первого взгляда стало понятно, что они нашли то, что искали. Шосс, нынешний носитель изумруда «Волчий глаз», стоял в гробнице последнего из рода убийцы древнего мудреца. Того убийцы, который, влекомый алчностью, снял с бездыханного тела своей жертвы драгоценный камень и незамедлительно был проклят явившимся ему разъяренным Анубисом. Проклят страшным проклятьем, павшим на него самого и всех его потомков, и которое стало переходить на любого, осмелившегося стать новым хозяином зловещего камня. Если, конечно, верить старой легенде, озвученной стариком-сарацином и пересказанной в дневнике несчастного рыцаря. Однако у Шосса давно не было ни малейших оснований ей не верить.</p>
   <p> Стены гробницы были разрисованы многочисленными письменами. Один из алхимиков незамедлительно принялся бегло изучать их, в то время как другой подошел к каменному саркофагу. Шосс последовал за ним. Внутри, под сдвинутой крышкой, среди праха покоились человеческие кости, лежавшие в позе, заставляющей предположить, что человек, которому они принадлежали, умер не самой спокойной смертью или был положен в какую-то скрюченную позу. Череп был отделен от рассыпающихся позвонков, и Шоссу вдруг на миг погрезилось, будто он видит крупную человеческую фигуру, которая склонилась над саркофагом и срывает жадно протянутой рукой что-то с бренных останков, от чего череп давно умершего сместился в сторону. Что-то, что покоилось здесь, вдали от мира, с незапамятных времен. Рука Шосса невольно прижалась к груди, ощутив под одеждой очертания изумруда, и тот словно ответил ему слабым теплым импульсом, вкрадчиво кольнув ладонь крохотными иголочками.</p>
   <p>Некоторое время Шосс, равно как и алхимик, молча созерцали завораживающее зрелище смерти, после чего, встрепенувшись, принялись изучать содержимое гробницы.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Несколько дней группа провела в затерянном оазисе. Двое алхимиков почти не вылезали из гробницы, показываясь в разбитом под пальмами лагере лишь для еды и сна, и даже в эти моменты они почти не переставали о чем-то ожесточенно спорить. Шосс вынужден был коротать время в ожидании каких-нибудь результатов, поскольку алхимики изгоняли его из гробницы самым решительным образом, чтобы он не мешал им работать. Единственным человеком, чье присутствие они терпели, был брат Антоний, который изредка наведывался узнать не нужно ли им чего-нибудь, а так же заслушивал краткий доклад о том, как продвигается дело. В свою очередь и монах не был щедр на какую-либо информацию, сухо сообщив Шоссу, что пока рано говорить о чем-либо конкретном, и надо дать возможность ученым отцам закончить свою работу, а не отвлекать их попусту. Остальная же часть группы наслаждалась отдыхом в тени пальм и чистейшей прозрачной водой из озера, предоставив своим ученым спутникам заниматься своими делами.</p>
   <p> Шосс маялся. Временами его одолевали приступы возмущения касательно того, что как шкодливого школьника его изгоняют прочь из гробницы, позволяя заглядывать туда лишь когда у ученых отцов случался перерыв в работе. Однако он старался сдерживать свое негодование, на всякий случай разбавляя его содержимым синего флакона, так как прекрасно понимал, что трудятся эти люди в немалой степени и для него лично. Изгоняя из своего сознания соблазнительные образы безобразных сцен выплескивания своего гнева, он охлаждал свое тело и разум в прохладных водах озера, что было особенно приятно после многочасовых спаррингов с некоторыми из спутников, и в первую очередь с сэром Томасом. Так же, от нечего делать, он прогулялся в пески в сторону от оазиса, измерив длину подземного коридора и попытавшись определить, где находится непосредственно сама гробница. Как оказалось, она была скрыта под одним из огромных барханов, и найти ее, заранее не зная места расположения, не представлялось возможным.</p>
   <p>— Как вы думаете, святой отец, почему вход в нее оказался столь тщательно замаскирован? — спросил Шосс как-то у монаха.</p>
   <p>— Странные однако у тебя вопросы, — удивился брат Антоний. — Ты не хуже меня знаешь что было сокрыто в ней. Отсюда и такие предосторожности. Чтобы ни один смертный не нашел эту гробницу и «Волчье око» больше никогда не увидело свет.</p>
   <p>— Волчье око? — переспросил Шосс. — Я уже привык, что этот камень называют «Волчьим Глазом».</p>
   <p>— Так камень упоминается в изучаемых письменах, если быть более дословным, — пояснил монах.</p>
   <p>— Ясно. Кстати под маскировкой я имел в виду вовсе не это. Ведь мы знаем, что минимум один раз в гробницу уже проникали. Зачем же было снова столь тщательно прятать вход в нее?</p>
   <p>— Возможно, Сулейман планировал за чем-то вернуться и не хотел, чтобы гробницу случайно обнаружил забредший сюда по воле случая путник. Ведь и такое возможно, хоть и очень маловероятно. А может быть, он и не планировал вернуться, а просто не хотел чтобы ее когда-нибудь нашли. Вместе с теми сведениями, которые, к твоему счастью, здесь все еще хранятся. А вообще, давай-ка дождемся когда наши ученые отцы закончат работу! Может быть тогда сразу отпадут все лишние вопросы, которые ты постоянно пытаешься мне задавать и на которые можно получить куда более обстоятельный и правильный ответ, если проявить добродетель, известную как терпение.</p>
   <p> И Шоссу приходилось в очередной раз оставаться несолоно хлебавши, изливая всю свою энергию на сэра Томаса, который, как оказалось, великолепно владеет мечом и в открытом бою Шосс гораздо чаще, чем бы ему хотелось, вынужден был признавать себя побежденным. Шосс заметил, что сэру Томасу тоже не по душе совершенное безделье. Рыцарь с большой охотой составлял пару протеже герцога де Медина, хотя его собственный прямой руководитель, дон Мигель, относился к означенному человеку с куда меньшей симпатией. Если отношение испанца вообще можно было назвать симпатией, хотя бы отчасти. В результате сэр Томас был настороже, но без излишней мнительности. Упражняясь с тем, кого он знал как Шарль, сэр Томас заодно изучал своего спарринг-партнера, что было весьма не лишним в случае, если тот задумает выкинуть какой-нибудь номер, в чем, кажется, совершенно не сомневался дон Мигель. Брат Антоний обычно наблюдал в сторонке за их прыжками и пируэтами с самым благодушным видом, явно не находя в таком времяпрепровождении ничего предосудительного. Тем паче, что хоть под ногами никто не мешается и не достает докучливыми расспросами.</p>
   <p> В один прекрасный день, ближе к закату, Шосс в очередной раз не утерпел и пробрался в гробницу. Засунув голову в подземную комнату, он увидел двух ученых отцов, сидевших при свете фонарей подле одной из стен. Они что-то говорили друг-другу вполголоса на удивление добродушными голосами, кивая время от времени, словно в подтверждение своих собственных слов и слов своего коллеги. Шосс попытался подслушать, о чем они толкуют, но его уже заметили. Однако, вместо обычного изгнания, его совершенно неожиданно приветствовали вполне миролюбивым образом. Удивившись этой перемене, Шосс, недолго думая, влез в гробницу целиком и тут же поинтересовался, как идут дела.</p>
   <p>— Неплохо, Шарль, весьма неплохо, — благостным тоном отозвался один из ученых отцов, явно постарше другого, и о специализации которого брат Антоний отвечал весьма уклончиво.</p>
   <p>Звали этого алхимика Нектарус. Шосс так и не понял, настоящее было это имя, или нет.</p>
   <p>— Может быть вы, наконец, поделитесь результатами своих изысканий? — спросил Шосс с замиранием сердца.</p>
   <p>— Может быть, может быть, — улыбнулся алхимик. — Однако сначала позволь взглянуть на твой камень.</p>
   <p>Шосс едва заметно вздрогнул. Словно его нервировала мысль что посторонним людям известно о том, что он носит на шее. Впрочем, алхимики входили в круг посвященных лиц, и Шоссу доводилось показывать им изумруд и прежде. Без особой охоты, он полез за пазуху и извлек камень, вставленный в изящную оправу на тонкой, но очень прочной цепочке. Нектарус, осторожно взяв камень за оправу кончиками пальцев так, словно сам изумруд был раскаленным куском лавы, принялся что-то говорить своему коллеге, временами делая другой рукой подле камня странные жесты, будто хотел в него что-то втереть или чем-то посыпать. Шосс выразил явное неудовольствие, так как оба алхимика надумали общаться исключительно по-латыни, а он был не настолько силен в ней, чтобы понимать суть их ученой беседы. Однако оба ученых отца, казалось, не обращали на него ровно никакого внимания, целиком и полностью поглощенные своим разговором. Поначалу Шосс терпеливо ждал, пока Нектарус производил над камнем загадочные манипуляции, снабжая их комментариями для своего собрата. Однако же спустя длительное время, когда, судя по всем признакам, беседа явно ушла в сторону, а Нектарус оставил изумруд в покое, Шоссу надоело стоять столбом. Ему пришлось дважды нетерпеливо кашлянуть прежде, чем алхимики опомнились.</p>
   <p>— Ах да, извиняюсь. Можете убрать камень, — хмыкнул Нектарус, что Шосс и поспешил проделать.</p>
   <p>— Ну как, у вас есть что мне рассказать? — нетерпеливо вопросил Шосс, пытливо уставившись на ученых отцов.</p>
   <p>— О, да, — ответил Нектарус, загадочно улыбаясь. — Теперь мы можем поделиться тем, что нам удалось здесь узнать.</p>
   <p>— Я весь внимание!</p>
   <p>— Нет-нет, не сейчас, — покачал головой второй алхимик.</p>
   <p>Заметив, как потемнело лицо Шосса, Нектарус поспешил уточнить то, что имел в виду его коллега.</p>
   <p>— Мы хотели сказать, что разговор будет долгий. Лучше это сделать снаружи, на свежем воздухе. В том числе и в присутствии Магистра. Сюда мы всегда успеем вернуться, — пояснил он Шоссу, который уже было осерчал не на шутку.</p>
   <p>Усмирив гнев, Шосс нашел, что в слова алхимика прозвучали вполне логично.</p>
   <p>— Что ж, тогда не будем тянуть. Идемте скорее, — буркнул он, мотнув головой в сторону люка. — Удивляюсь, как муки ожидания не свели меня с ума.</p>
   <p> Солнце исчезало за горизонтом. С востока на затерянный оазис накатывалась густая, плотная тьма. Но людям, сидевшим у весело потрескивающего костра, было вполне комфортно. Хорошенько отдохнув за прошедшие несколько дней и набравшись сил, они пребывали в хорошем расположении духа, предоставив ученой и руководящей части экспедиции заниматься своими делами сколько им заблагорассудится. Они негромко переговаривались, время от времени оглашая окрестности взрывами ничем не отягощенного веселья. Не желая понапрасну досаждать своим подчиненным, брат Антоний предложил перебраться в другой конец оазиса, где можно будет спокойно выслушать то, что собирались сообщить им ученые отцы. Маленькая группа, состоявшая из монаха, сэра Томаса, двух алхимиков и Шосса, в сгущающейся тьме обогнула озерцо и вышла на другой край зеленого островка, где Шосс и рыцарь быстро разложили костер, подле которого все немедленно устроились. Сэра Томаса все это интересовало постольку поскольку. Он был в курсе необычного статуса их спутника, который находился под покровительством Магистра де Альба, а так же в курсе того, в чем именно заключался этот статус, и какое ордену было до всего этого дело. Но в его обязанности больше входило быть руководителем воинской части экспедиции, а не кем-то еще, хотя дон Мигель намекал и на другое. Однако, как один из посвященных, он так же был приглашен выслушать доклад ученых отцов, просто интересовался он им гораздо меньше других присутствующих. Брат Антоний понимал, что в случае каких-либо неожиданных осложнений в деле Наследия рыцарь, опытный воин, может оказаться последней линией обороны. И лучше пусть он будет знать, с чем они имеют дело.</p>
   <p>— Ну, что вы имеете нам сообщить? — спокойно спросил монах, предваряя готовый вырваться вопрос Шосса, нетерпение которого достигло апогея.</p>
   <p>Нектарус прокашлялся, переглянулся с коллегой, ответившим ему легким кивком, заерзал, устраиваясь поудобнее у огня, и, наконец, сказал:</p>
   <p>— Что ж, нам и вправду удалось кое-что узнать. Полагаю, эти сведения могут принести весьма определенную пользу. Во всяком случае, у нас будет реальный шанс провести эксперимент.</p>
   <p>— Нельзя ли конкретнее? — напряженно сказал Шосс.</p>
   <p>— Разумеется. Но в двух словах нам не удастся выразить то, что вас интересует. Надеюсь, вы обладаете достаточным терпением, чтобы выслушать подробное изложение сути дела?</p>
   <p>Монах коротко кивнул.</p>
   <p>— Разумеется, брат, — сказал он. — Не торопитесь, рассказывайте. Мы вас внимательно слушаем.</p>
   <p>— Хорошо. Итак, письмена, по большей части, сохранились в отличном состоянии. Правда, у меня с коллегой были некоторые разногласия по поводу некоторых моментов, — Нектарус мотнул головой в сторону второго алхимика, — но в результате нам все же удалось придти к единому мнению, и это, несомненно, очень важно для установления истины. Несколько папирусов, обнаруженных нами в немногочисленных ларцах, с записями сделанными, судя по всему, рукой того, чьи останки покоятся в гробнице, так же добавили необходимые звенья к той мозаике, которую нам удалось сложить в результате наших изысканий. Наибольшую ценность среди них представляет тот, где содержатся сведения о проведении некоего ритуала, которого я коснусь в своем рассказе позднее. Должно быть, умерший хранил его при себе как памятку, в то время как остальные записи были скорее дневниками. Хотел бы сразу отметить, что ваш Сулейман был невероятно любезен, оставив нам все эти бесценные записи и роспись в гробнице почти нетронутыми. Должно быть, его интересовал только изумруд. Кроме того, исходя из проведенного нами тщательного исследования, он прихватил с собой большую часть остававшихся там сокровищ. Смею предположить, что древнеегипетские иероглифы были для него всего лишь затейливыми картинками, а не кричащим предупреждением об опасности.</p>
   <p>— Более того, мы считаем, что документ с картой оазиса, попавший в руки Сулеймана ибн Ахмеда из руин мертвого города, был неудачно переведенной копией оригинальных документов, серьезные отклонения от истины в котором в том числе могли быть вызваны неоднократным переписыванием, — добавил второй алхимик, подключаясь к разговору. — В результате этого, у ознакомившегося с его содержанием, вполне могло возникнуть совершенно превратное толкование того, что таит в себе «Волчье око», похороненное от глаз людских под толщей песка в этом богом забытом месте. Сулейман искал могущества и долгой жизни, а нашел проклятие чудовищной силы на весь свой род.</p>
   <p>— Да, вот что значит невежество или небрежное отношение к делу, — наставительно заметил Нектарус, важно надувая щеки. — Теперь я имею основания утверждать, что находящиеся в распоряжении ордена документы из Александрийской библиотеки имели тот же первоисточник, что и попавший в руки Сулеймана. Однако в наших фигурировала лишь часть сведений, но, надо отдать им должное, с гораздо более правильным смыслом. У Сулеймана же суть была искажена гораздо сильнее, но содержала в себе карту, которой не оказалось у нас. В записях рыцаря Гензенау и в анналах нашего ордена упоминается, что покоящийся в гробнице человек бросил бутылку с папирусом, повествующим о проклятии «Волчьего ока», на волю волн, и что со временем этот папирус оказался в той самой Александрийской библиотеке. Откуда затем бесследно исчез, пока его не обнаружил Сулейман в некоем мертвом городе. В действительности, это не соответствует истине. Куда делся оригинальный папирус, мы не знаем. Найденное в Александрийской библиотеке являлось лишь переписанным на латынь, причем, как я уже отметил, с потерей некоторого количества информации и отступлением от истины. Папирус же, найденный Сулейманом, вовсе не тот, что был брошен в море в бутылке. Кто-то сделал с него копию, и сделал неудачно, довольно сильно исказив конечный смысл. Вы всегда сможете освежить в своей памяти каков был этот смысл, если перечитаете записи рыцаря Гензенау, копия которых хранилась в библиотеке нашего ордена. Из перевода папируса, озвученного Сулейману, следовало, что в затерянном оазисе спрятан могущественный драгоценный камень, дающий своему владельцу великую силу и долгую жизнь, но камень охраняет страшное проклятье, и горе тому, кто осмелится потревожить его покой. Печальное искажение истины, не правда ли? Ведь Сулейман возжелал именно могущества камня, презрев какое-то там проклятье, считая его очередной страшилкой, призванной охранять закопанные сокровища. А на самом деле сам камень и являл собой могущественное проклятье, и говорись об этом в документе без искажений, Сулейман, возможно, вообще бы не отправился в эти забытые пески за драгоценным камнем, пусть и большой ценности. Должно быть, Сулейману перевели суть того, что было написано на стенах гробницы уже после того, как он завладел камнем, сообщив, что смысл текста папируса и надписей в гробнице несколько различается, и в весьма пугающую сторону. Но, либо уже было поздно, либо, стоя в одном шаге от камня, Сулейман ибн Ахмед не внял этим предостережениям, завороженный притяжением изумруда.</p>
   <p>— Если вам интересно, мы предполагаем, что тот папирус, который оказался в руках Сулеймана, был снятой с вольным или невольным искажением копией с оригинального документа, — заметил второй алхимик. — Записи же на латыни в Александрийской библиотеке, скорее всего, так же сделаны с оригинала, но там уже не было карты. Возможно, к тому моменту часть документа была утрачена. Так же не исключаю того, что эти записи были сделаны как раз в результате утраты оригинального документа, например, в случае пожара. Кто-то по памяти переписал его содержание, поэтому в наши архивы сведения о камне попали с незначительными искажениями, в то время как Сулейману повезло гораздо меньше.</p>
   <p>— В любом случае Сулейману следовало отнестись к делу с куда большей осторожностью, — заметил Нектарус. — Если он предполагал завладеть могуществом камня, с его стороны было крайне неосторожно пренебречь предостережением о проклятье. Но истина, должно быть, открылась ему только в гробнице. Когда было уже поздно. Истина, в которую он отказывался поверить, пока она не стала кошмарной реальностью. Знай он подлинную историю заранее, возможно, «Волчье око» до сих пор покоилось бы в том каменном саркофаге.</p>
   <p>— Но нам-то вы расскажете именно подлинную историю, не так ли? — вопросил Шосс.</p>
   <p>— Разумеется, — улыбнулся Нектарус. — Я как раз к этому и подхожу. Само собой, все то, что вы уже знаете касательно происхождения камня и наложенного на него проклятья, я повторять не буду. Я и мой ученый коллега расскажем вам лишь то, что вам еще неизвестно. То, что нам удалось узнать в этой гробнице и ради чего вы предприняли все это путешествие. Чтобы сгладить ваше нетерпение заранее хочу вам сообщить, что экспедицию вы организовали не напрасно, и в руках у нас есть некоторая ниточка. Что делать с ней дальше — уже другой вопрос. Итак…</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Человек, чьи останки покоятся по сию пору в гробнице под толщей забытых песков, не оставил своего имени. Он называл себя Последний. Он счел, что этого было вполне достаточно. Он и был последним из рода того, кто, движимый неуемной алчностью и ослепленный жадностью, предпринял попытку похитить великолепный камень с груди своего учителя, трусливо убив его, будучи застигнут в момент совершения преступления. Разъяренный Анубис наложил страшное проклятье на ничтожного червя, осмелившегося лишить жизни того, кого древний бог отметил своей благосклонностью. Последний очень тяжело это переносил. Он был добрым, благочестивым человеком. Он остался один в роду. Все его существо не могло принять того, что он носит в себе неукротимого безумного зверя, с ужасающей периодичностью вырывающегося на волю и сеющего вокруг смерть, дабы утолить свое кровожадное безумие. Последний хотел спастись от этого чудовищного проклятья. Жить с такой ношей было совершенно невыносимо. Предки научили его, как и когда укрываться, чтобы не быть застигнутым врасплох коварным камнем, и чтобы возможный ущерб в неконтролируемой стадии был минимальным. Последний посвятил себя жреческому учению и искусствам темных сил. Он хотел найти способ снять с себя эту ношу. Он не практиковал жертвоприношения и прочие мерзости, которыми слишком часто занимаются прочие адепты тьмы. Его благочестие не могло бы с этим смириться, и как раз жрец из него в ином случае мог бы выйти весьма достойный. Он лишь искал способ поговорить. Поговорить с тем, кто наложил на его далекого преступного предка эту ужасающую кару.</p>
   <p> Долгие годы он искал знание. Тысячами свечей можно было бы измерить время, проведенное им в затворничестве над священными текстами и таинственными папирусами. Он познал многое. Много раз он пробовал исполнить задуманное, и много раз у него ничего не выходило. Но однажды его знаний и опыта хватило, чтобы произошло то, чего он так желал.</p>
   <p> В свете зловещей зеленоватой вспышки явился Анубис. Пламя светильников отчаянно затрепетало и многие из них угасли под ударом воздушной волны, сопровождавшей появление древнего бога. Стены тайной обители задрожали, и по сводам ее заплясали причудливые тени. Вокруг Анубиса в воздухе задрожали зеленые и голубые огни, а по углам комнаты разверзлась и заклубилась непроглядная тьма.</p>
   <p>— Чего ты хочешь от меня, жалкий червяк? — провозгласил Анубис громовым голосом, злобно глядя на распростершуюся перед ним человеческую фигурку.</p>
   <p>Последний говорил долго. Он молил о прощении. Он говорил, что ничем не оправдывает содеянное его далеким предком. Он говорил, что не осмеливается утверждать, будто чаша расплаты осушена до дна, но, быть может, есть способ заслужить снисхождение. Последний взывал к Анубису, прося дать ему шанс на избавление от чудовищного проклятья «Волчьего ока». Он умолял. Он сказал много хороших слов. Он пытался донести до стоявшего перед ним существа из иного мира какой ужас сеет вокруг себя проклятый изумруд руками тех, кто волей его создателя стал носить в себе зверя. Теперь и его руками — руками Последнего. И даже после смерти Последнего кто-то другой, прельстившись поистине неодолимым притяжением изумруда, продолжит его разрушительный путь.</p>
   <p> Последний вынашивал этот разговор в своем сердце долгие годы. Он так надеялся, что ему удастся хоть немного тронуть Анубиса или хоть как-то упросить его. Он думал, что после всех тех слов, которые он ему скажет, у него появится шанс изменить свою ужасную судьбу. Он верил. А что ему еще оставалось? Но Анубис был не из тех богов, которые были бы способны проявить жалость или снисхождение.</p>
   <p>— Ты молишь меня о прощении? — сверкнул глазами Анубис, и его злобный хохот сотряс стены помещения.</p>
   <p>— Молю, забери назад этот камень или скажи мне, как заслужить прощение, — простер к нему руки Последний.</p>
   <p>— С чего ты взял, ты? ТЫ, в чьих жилах течет кровь того, кто из-за гнусной и презренной алчности убил самого мудрейшего из всех людей! Убил того, кто в силу своей мудрости оказался способен противостоять мне, богу смерти! Я мог бы сокрушить его, но этот человек вызвал во мне уважение. Я явился ему и говорил с ним, и этот мудрец принес мне величайшее жертвоприношение — творение своего ума. И я убедился, что этот человек и вправду заслуживает моего уважения, ибо он внял моим словам и отдал мне плоды своих трудов. Отдал без какой-либо заведомо обещанной награды! Отдал эликсир бессмертия! Найдется ли во всей вашей людской расе еще хоть один человек, способный добровольно отказаться от такого? Когда пришло бы время, этот мудрец занял бы величайшее место в моем царстве, а пока я наградил его своим божественным даром, который должен был послужить ему в его достойной жизни.</p>
   <p>Чем дольше Анубис говорил, тем он больше распалялся. Вскоре, казалось, вся атмосфера комнаты была пропитана гневом и злобой, исходившей от бога смерти.</p>
   <p>— Но ведь прошло столько времени! — с отчаянием воскликнул Последний. — Неужели я не могу что-то искупить?</p>
   <p>— Что ты знаешь о времени?! Это тебе кажется, что с тех пор минуло много лет. Для меня, бога, это меньше чем мгновение! Ваше представление о многих вещах и сути бытия поистине жалко и ничтожно, и тем сильнее мой гнев, что руками такого вот червя был лишен жизни наиболее ее достойный.</p>
   <p>— Я жил лишь надеждой на избавление! Раз уж ты соблаговолил появиться, то неужели лишь для того, чтобы растоптать мою надежду и уверить меня, что я обречен, и нет никакой возможности обрести свободу? — со сдавленными рыданиями вскричал Последний.</p>
   <p>— А ты что думал? Чтобы остановить мощь своего гнева, мне вовсе необязательно было бы являться и слушать твои убогие стенания, — прошипел Анубис. — Ты вызвал меня, чтобы услышать ответ на свою мольбу? Я явился и сообщаю тебе его.</p>
   <p>Последний в ужасе уставился на окончательно разъярившегося бога с головой шакала, зеленые глаза которого сверкали неукротимым гневом. И проклятый изумруд мерцал из своих глубин ярким зеленым сиянием, вторя своему создателю, ведь он сам, по своей сути, был создан из ока этого неземного существа.</p>
   <p>— Алчность твоего предка погубила великого человека, и этот камень будет нести свою месть всем жалким людишкам, которые поддадутся соблазну суетных мирских ценностей! Однажды я позволил причинить непоправимый вред тому, к кому я, единственному из всей вашей расы, питал истинное уважение. Его кровь и кровь его потомков будет взывать к мести, и не в ваших силах это остановить! Во имя этой крови изумруд будет жестоко карать. Карать тех, в чьих жилах течет кровь ничтожества, для которого в моем царстве не нашлось места, и для которого я уготовил такую судьбу, об ужасах которой вы, смертные, даже помыслить себе не можете. А когда ты, Последний, умрешь, твое место займут другие. Среди вашего племени никогда не было недостатка в алчущих. Мой гнев будет местью за великого человека, священной крови которого я позволил причинить вред!</p>
   <p>От последней фразы Анубиса, которую он проревел с поистине исполинской мощью, начала осыпаться каменная кладка. С ослепительной вспышкой, сопроводившейся ужасающим грохотом, Анубис исчез. Последний, обуянный ужасом, не помня себя, выбежал из разваливающегося строения. Едва он оказался под открытым небом, как позади него, подняв огромную тучу песка и пыли, обрушилось его тайное убежище, еще недавно казавшееся совершенно неподвластным даже действию времени.</p>
   <p> В каком-то отрешенном безумии, с взъерошенными волосами и блуждающим взглядом, Последний до рассвета бродил по окрестностям, плохо отдавая себе отчет кто он и куда идет. Теперь все, конец! Избавления нет. Он обречен. Обречен до самой смерти становиться зверем, быть изгоем, в ужасе ждать снова и снова, когда камень возьмет свое и поглотит его существо во имя неукротимой злобы. Последний хотел покончить с собой. Он был в таком ужасном отчаянии, что едва не исполнил своего намерения, и лишь врожденные добродетели удержали его от этого шага, равно как и мысль о том, что кто-то очень быстро завладеет изумрудом, сняв камень с его хладного трупа, и тем самым посеяв вокруг себя в самом скором времени неисчислимые беды. Собравшись с силами, Последний взял себя в руки. Нет, он не может поступить так безответственно! Пусть он проклят, но это не значит, что его лишили рассудка и человечности. Вернувшись к развалинам, Последний с горем пополам извлек из-под обломков кое-какие свои вещи, которые не оказались наглухо засыпаны, и ушел прочь от этого места, направившись к убежищу, которым с давних времен пользовались его предки.</p>
   <p> Но что же теперь делать? Анубис не намерен прощать. Его гнев пылает все так же яростно, как и прежде. В самом деле, что такое для вечного бога минувшее время? Одно мгновение, если не меньше. Значит, выхода нет. На протяжении своего пути Последний долго и горестно раздумывал над словами Анубиса, и вновь и вновь перед его внутренним взором вставало видение разъяренного мстительного божества. Он ясно дал понять, что не удовлетворится даже его, Последнего, смертью. Проклятый камень будет мстить. Кровь мудреца и его потомков взывают к этому. Так сказал Анубис. Тот, кто сотворил изумруд. У Последнего вдруг мелькнула странная мысль.</p>
   <p> Кровь потомков! Это было сказано случайно, или же имело вполне конкретный смысл? Он сам является потомком первого проклятого камнем. Значит, с таким же успехом до сих пор могут быть живы те, в чьих жилах течет кровь родственная крови убитого мудреца? Анубис сказал, что не в моих силах противостоять его воле и воздействию проклятого камня. Не в моих. А потомок мудреца? Возможный потомок? Ведь Анубис сказал лишь то, что хотел сказать. И то, что он сказал — незыблемо, если конечно не воображать что простой человек может своими силами сломить силу бога смерти. Но, может быть, есть шанс как-то искупить вину перед потомком мудреца? Или что-то еще… Во всяком случае, стоит попробовать. Что ему еще остается? Надо отыскать потомков мудреца, если они еще живы. Но как это сделать?</p>
   <p> Сумев более-менее обустроить свой быт после потери своего собственного убежища, одновременно служившего Последнему и лабораторией для ученых изысканий, он приступил к тому, чтобы исполнить поставленную задачу. А именно, — отыскать возможных потомков убитого мудреца. Он потратил много времени, пытаясь понять каким способом возможно это сделать, и все никак не мог нащупать хотя бы одну маломальскую зацепку. Лишь много времени спустя, в одном из старых жреческих фолиантов, он натолкнулся на один малоизвестный труд, в котором описывались принципы кровного родства и побратимства. В этом труде, в том числе, упоминалось, что многие люди становятся кровно взаимосвязанными не только в результате добровольного ритуала или обычая, но также и общие судьбоносные события могут сплетать разных людей в некую незримую взаимосвязь, налагая на их кровь незримые узы. И, спустя много веков, казалось бы случайно встретившиеся, незнакомые друг с другом люди, могут стать причиной события, которое будет казаться им вполне самостоятельным, неважно какого оно масштаба, но по сути являющегося лишь следствием или продолжением чего-то более древнего. Связанная однажды кровь может как остаться таковой во мраке истории, так и послужить чем-то судьбоносным в грядущих поколениях. В контексте волновавшей Последнего задачи это было очень интересно. Непосредственно жреческий труд более ничем не мог ему помочь, но далее он уже знал, к чему можно снова обратиться. Темные искусства чаще чем что бы то ни было обращались к крови и ее незримым свойствам. А здесь для экспериментов и нужна была всего только одна кровь — его собственная. Нащупав эту ниточку, Последний с головой погрузился в новые изыскания, целиком и полностью отдаваясь темным искусствам.</p>
   <p> Много времени прошло, пока он блуждал во мраке, и много своей крови он пролил во многочисленных разнообразных ритуалах. Но однажды он вдруг почувствовал, что близок к разгадке. Удесятерив усилия, Последний нашел нужное направление и вскоре достиг того, чего так страстно желал. Он узнал ритуал, который должен был помочь ему отыскать человека, в чьих жилах течет кровь мудреца. Не жалея своей собственной крови, Последний выполнил ритуал по всем правилам.</p>
   <p> О дальнейшем известно лишь то, что Последний нашел потомка убитого его предком мудреца. Однако как он ни старался, что бы ни предпринимал, все его попытки изменить свою ужасную судьбу ни к чему не привели. В чем это конкретно выражалось, — осталось неизвестным. Несомненно, можно утверждать лишь то, что, окончательно отчаявшись, Последний замуровал себя заживо в специально выстроенной гробнице в далеком затерянном оазисе, о котором узнал совершенно случайно в одном из редких древних текстов. Замуровал себя вместе с проклятым камнем. Он больше не мог жить с этой ношей, и не хотел, чтобы после его смерти она досталась бы кому-нибудь другому. Не сумев избавиться от проклятия, наложенного Анубисом, он попытался навсегда скрыть его в толще песка. Большую часть своих сбережений, а их он сумел скопить немало, находя применение своим знаниям и навыкам, он потратил на возведение гробницы, что было весьма непросто и очень накладно, особенно если учесть, что он требовал у архитектора сохранить все дело в тайне. Гробница была построена в соответствии с его требованиями, а вход в нее предполагалось надежно спрятать с помощью искусственного озерца, заполненного водой. После завершения всех работ оазис должен был обрести первозданный вид, за исключением небольшого увеличения его водной составляющей, и случайный путник никоим образом не должен был догадаться о том, что таят в себе эти прохладные, кристально чистые воды под сенью высоких пальм. Но камень словно предчувствовал то, что хотел сделать Последний, который если и не мог совладать с проклятьем Анубиса, то хотя бы решил стать его последней жертвой. Поглощенный последними приготовлениями, Последний забылся и не заметил, как коварный камень взял свое. Строители гробницы, уже собиравшиеся отбыть вместе с архитектором, пали жертвой ужасного чудовища, набросившегося на них как будто из ниоткуда, словно демон преисподней. Бежать было некуда. Оазис огласили отчаянные крики и рычание свирепого, кровожадного чудовища, которое металось среди разрываемых на части людей словно в неистовой пляске смерти. Не выжил никто.</p>
   <p> Когда Последний пришел в себя и увидел вокруг разорванные тела, он понял, кто коварный камень взял свою дань, словно издеваясь над его решением похоронить себя заживо вместе с ужасным проклятьем Анубиса. Чувства покинули Последнего. Он умер еще до того, как перестало биться его сердце. Перед тем как замуровать себя, он написал историю проклятья «Волчьего ока» на папирусе, как предостережение людям. Он запечатал написанное в бутылку и предпринял последнее путешествие. Выйдя на берег моря, Последний бросил бутылку на волю волн, после чего вернулся в свой оазис, который должен был стать его могилой. Заранее знакомый с техникой дела, он собственноручно расписал стены гробницы, сделав их хранилищем ужасной тайны и трагической истории. Спрятав в ней все свои документы, он последний раз вышел под открытое небо отдать дань жизни, от которой хотел навсегда укрыть проклятый изумруд. Потом отворил воду и нырнул в люк, к которому немедленно устремилась пущенная вода, захлопнув его над своей головой навсегда. Больше он никогда не увидел дневного света. Пройдя через подземный коридор во внутреннее помещение, Последний задействовал запирающий механизм, чтобы тот замкнул помещение гробницы снаружи, и возможный приступ малодушия и инстинкта самосохранения не свел на нет все предпринятые усилия. Закончив роспись стен этим событием, Последний лег в каменный саркофаг и отрешенно стал ждать смерти. Там она его и настигла, избавив Последнего из Рода от невыносимого существования.</p>
   <p> По воле случая, а может и не без вмешательства чьей-то злой воли, на обратной стороне папируса, который Последний бросил в море в запечатанной бутылке, оказалась схематичная карта оазиса с указанием пути. Сама карта осталась лежать спрятанная в гробнице среди прочих документов. Должно быть, на папирус попала влага. Написав свою историю «Волчьего ока», Последний, возможно, отложил ее в сторону в поисках бутылки, чтобы запечатать свое откровение, и отложил как раз на карту. Папирус впитал в себя часть чернил и карта легкими контурами впечаталась в его обратную сторону. Последний легко мог этого и не заметить, учитывая, в каком состоянии он находился. Он был уже вне этого мира. Его душа уже умерла. Тело же совершало последние приготовления к грядущему погребению.</p>
   <p> Так закончил свои дни последний из рода</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Когда алхимики закончили свое повествование, ненадолго воцарилась тишина, прерываемая лишь веселым потрескиванием топлива в костре, которому не было совершенно никакого дела до мрачных ужасов как былых времен, так и настоящих. Огонь весело плясал, выбрасывая вокруг яркие искорки, одаривал своим теплом сидевших вокруг него людей и жил текущим моментом. Для него не было ни до, ни после. Однако у Шосса еще как было. Когда он как следует усвоил то, что поведали ученые отцы, то на кончике его языка сразу же завертелась уйма вопросов.</p>
   <p>— Вы говорите, что Последний нашел потомка мудреца, но неизвестно, что он пытался предпринять. Ясно лишь, что ничего путного у него не вышло. После чего он начал строительство этой гробницы. Почему неизвестно? Последний запамятовал написать об этом? — спросил Шосс, переводя пытливый взгляд с одного алхимика на другого.</p>
   <p>— Насколько я могу судить, вовсе не забыл, — с известными грустными нотками ответствовал Нектарус. — Есть маленькая неприятность. Часть документов оказалась повреждена. Ты сам был в гробнице и видел, что около одного из ее углов роспись неожиданно оказалась в плачевном состоянии. Боюсь, мы не в состоянии восстановить утраченное. Рискну предположить, что утрата связана с вторжением Сулеймана, или кого-то из его людей. Не берусь утверждать, что именно они натворили. Да и не хочу фантазировать.</p>
   <p>— Есть еще что-нибудь, что вам не удалось точно установить? — хмуро поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Для начала не забывайте, что установленное нами основано исключительно на оставленных в гробнице письменах и документах. Мы лишь можем перевести их и, в некоторых случаях, истолковать. Ручаться за их изначальную достоверность мы не можем, — заметил второй алхимик, и его коллега утвердительно закивал. — И, да, есть еще момент, который оказался утерян. Нам не представляется возможным выяснить, откуда Последний узнал про ритуал поиска. Если пытаться дословно перевести его название, он звучит как что-то наподобие "Глас крови". Суть его в поиске нитей, которыми конкретный человек связан с кем-то другим судьбоносными событиями прошлого. Мы лишь знаем, что такой ритуал был им проведен, и что его, несколько измененная под конкретную задачу, последовательность оказалась успешной.</p>
   <p>— Вы упоминали, что Последний, забывшись и потеряв над собой контроль, позволил зверю вырваться на свободу и убил строителей гробницы, — напомнил монах. — Ничего не говорится о том, куда подевались их тела?</p>
   <p>— Мы не только знаем что с ними случилось, мы нашли их, — тихо ответил Нектарус. — Эти бренные кости покоятся за стенами подземного коридора. Должно быть, Последний приложил немало усилий, чтобы разобрать часть кладки, поместить туда тела, а потом вернуть кладку на место. Во всяком случае, это объясняет почему ее целостность в некоторых местах оказалась нарушена, и в тоннель начала проникать влага. Последний не был профессиональным строителем, и участки, потревоженные его вмешательством, сдали под напором времени и влаги в первую очередь. Он явно не хотел бросать их под открытым небом, но и поместить в свою гробницу не мог. Хотя бы потому, что сложена она была так, что ему было попросту не под силу внести в нее какие-то изменения. Поэтому он устроил погребение там, где оказалось доступно.</p>
   <p>— Вы точно уверены что папирус, который попал в руки Сулеймана и который я добыл, не тот, что Последний бросил в море в бутылке? — задал Шосс другой вопрос.</p>
   <p>— Абсолютно. На это есть причины. Последний хотел отдать эту ужасную историю на волю судьбы, но если собирался навсегда сокрыть «Волчье око» от людей, то зачем бы стал прилагать к этому посланию карту? В записях Последнего, найденных в гробнице, говорится об этом послании, но ни слова о карте. Сама же карта обнаружена в ларце среди тех же записей на отдельном папирусе. Когда мы сравнили ее вид с тем, что изображено на папирусе Сулеймана, то версия со случайным отпечатком показалась нам наиболее вероятной. Кроме того, папирус Сулеймана местами содержит очень серьезные неточности, в результате которых искажается истинный смысл таящегося в гробнице. Мы сравнили письмена папируса с письменами в захоронении. Думаю, можно смело утверждать, что кто-то снимал с оригинала копию, и снимал либо не очень умело, либо с намеренными искажениями. В какие времена это произошло, — установить возможным не представляется.</p>
   <p>— А как же наши записи?</p>
   <p>— Архивы ордена содержали ряд документов из Александрийской библиотеки. Написаны они были на латыни. Разумеется, в распоряжении ордена имелись и подлинные древние документы Древнего Египта, но не в данном случае. Касательно дела Наследия мы лишь имели переписанные кем-то тексты. Они точно сообщали нам о сути "Волчьего ока" и его происхождении, но у нас не было таких достоверных сведений как те, что мы почерпнули в этой гробнице. Так же не было в помине и никакой карты. Собственно, поэтому изыскания ордена и застопорились на долгие годы. Мы обнаружили, что все документы имеют мелкие расхождения, но при этом как бы дополняют друг друга. Складывается впечатление, что они были написаны с одного источника. Мы хотели найти этот источник, но все наши поиски были тщетны.</p>
   <p> Шосс и брат Антоний задавали еще много вопросов. Ученые отцы удовлетворяли их любопытство по мере возможности, однако лишь в том случае, если знали ответ наверняка или были уверены в своих предположениях. Ничем не подтвержденных домыслов они даже не пытались высказывать, при случае лишь разводя руками и ответствуя, что то-то и то-то остается неизвестным.</p>
   <p> Была уже глубокая ночь, когда разговор окончился. Остальные их спутники, судя по тишине, окутавшей оазис, давно уже спали, и лишь эти пять человек все еще сидели, погрузившись в думы о давно минувших временах, которые вдруг напомнили о себе в их христианскую эпоху таким чудовищным проявлением древнего зла. Первым глубокое молчание нарушил Шосс.</p>
   <p>— И что теперь дальше? — задумчиво спросил он.</p>
   <p>— Что ж, гробница дала достаточно столь желанных нам сведений, чтобы продолжить поиск решения. С учетом той линии, которую когда-то выработал Ученый Совет, и которая была потом скорректирована после заполучения в наши руки бумаг Сулеймана, лично я вижу только один логичный следующий шаг, не правда ли? — сказал Нектарус и воззрился на монаха.</p>
   <p>Тот насупился и хмуро кивнул.</p>
   <p>— О чем это вы? — озадаченно спросил Шосс.</p>
   <p>— А ты еще не понял? "Ищи у истоков". Первоначально предполагалось, что подразумевается гробница последнего из рода, однако позже эта точка зрения изменилась. Мы недавно обсудили с достопочтенным братом Антонием обстоятельства этого дела, и он вынужден был с нами согласиться, — сказал Нектарус, кивнув в сторону монаха.</p>
   <p>— Это как прикажете понимать, святой отец? — не скрывая своей досады, воскликнул Шосс. — Мне, значит, до поры до времени ничего знать было не положено? Ловко вы меня водили за нос, пока я тут изнывал от ожидания.</p>
   <p>— Не говори ерунды, — сухо сказал монах. — Твое нетерпение могло только помешать делу, а когда вся картина в целом прояснилась, тебя тут же ознакомили с положением вещей.</p>
   <p>— Замечательно. Благодарю за откровенность, — съязвил Шосс. — Но теперь, я надеюсь, вы сообщили мне все что знали?</p>
   <p>— Теперь мы знаем, что делать дальше, — ответил за всех Нектарус.</p>
   <p>Шосс воззрился на него с молчаливым вопросом.</p>
   <p>— На рассвете мы проведем ритуал "Глас крови", — сказал Нектарус, и в глазах его блеснул какой-то особенный, нездоровый блеск. — Я думаю, это наиболее правильный шаг в свете того, чем мы располагаем. Никто не знал заранее, что мы точно найдем в этой гробнице, но существовали определенные догадки. Собственно, для этого и понадобился именно я. В любом случае, считаю находку описанного ритуала большой удачей.</p>
   <p>— Глас крови? — озабоченно протянул Шосс. — С помощью этого ритуала, как вы говорили, Последний отыскал потомков мудреца. Вы хотите сказать, что сможете воспроизвести его?</p>
   <p>— Думаю, мне удастся это сделать, — усмехнулся Нектарус, бросив быстрый взгляд в сторону брата Антония. — Как я уже сказал, большая удача обнаружить этот ритуал. Мне уже доводилось слышать об этом. Не непосредственно об этом ритуале, а вообще о той природе, которую он задействует. Еще загодя я предполагал, что останки в гробнице могут позволить попытаться провести определенного рода эксперименты… Поэтому я и был приглашен принять участие в этом походе, потому как мои идеи хоть и были на грани допустимого, все же могли принести свои плоды.</p>
   <p>— Можно поменьше неопределенности? — проворчал Шосс. — Говорите яснее.</p>
   <p>— Попробую, мой непонятливый уникальный спутник, — улыбнулся Нектарус, не обращая внимания на вздувшиеся желваки собеседника. — Найденное здесь вызывает у меня живейший интерес. Теперь мне не придется тратить уйму времени, блуждая во тьме в поисках знания. Последний, должно быть, мыслил схожим со мной образом, и его ритуал "Глас крови" просто подарок для меня. Единственной незадачей может оказаться тот факт, что самой крови в нашем распоряжении уже не будет, но, думаю, я довольно успешно смогу задействовать прах из гробницы.</p>
   <p>— Этот ваш ритуал начинает смахивать на занятия некромантией, — озадаченно заметил Шосс, потирая подбородок.</p>
   <p>— Довольно близок к этому, если быть точным, — ответствовал Нектарус. — К счастью, не так, как могло бы быть, не натолкнись мы на этот ритуал в бумагах, погребенных с Последним из рода. В конце-концов, я и был приглашен в эту экспедицию как специалист в том, что Последний называл куда более приятными для моего слуха словами "Темные искусства".</p>
   <p>Шосс с удивлением воззрился на Нектаруса.</p>
   <p>— Исследования в их области я проводил с разрешения и под строгим контролем достопочтенного Магистра, — улыбнулся Нектарус, кивая в сторону монаха. — Если уж нам доводилось сталкиваться с чистым злом, то меры, предпринимаемые против него, наиболее эффективны когда лучше понимаешь его природу и особенности.</p>
   <p>— Надеюсь теперь понятно, почему я умалчивал о специализации брата Нектаруса? — хмуро произнес брат Антоний. — Мы никогда не переходили известную границу, и все исследования были строго в рамках допустимой необходимости. Что, тем не менее, лично меня все равно заставляет относиться к этому с опаской и неприязнью. Практиковать свои теоретические изыскания Нектарусу было строжайше запрещено. Ему поручалось лишь делать относительно безобидные и необходимые вещи. Вроде той мази, которой ты пользовался, чтобы сокрыть свою сущность от адептов Проклятого Инквизитора. Именно Нектарусу поручалось изучать попадающие в наши руки документы с так называемой злой природой, или же определять таковые. Как та книга, которую тебе довелось подержать в руках в моих покоях. Поэтому Нектарус и был приглашен в эту экспедицию, как специалист, который высказал определенные предположения о том, какой путь нам может указать гробница Последнего из рода. Я не уверен, что разрешил бы ему осуществить свои теории на практике, но найденный и предложенный им к воплощению ритуал относительно приемлем. Хотя, мне лично он очень не нравится, так как Нектарус собирается тревожить прах покойного, используя его в ритуале "Глас крови". В других обстоятельствах я бы запретил нечто подобное незамедлительно, но считай, что я возвращаю тебе долг за спасенную мне жизнь, идя на сделку со своей совестью.</p>
   <p>Шосс внимательно посмотрел на монаха, который выглядел довольно мрачным. Потом перевел взгляд на Нектаруса. В глазах последнего мерцали хитрые искорки. Шосс, сам по натуре будучи человеком того еще характера, готов был поклясться, что Нектарус наверняка время от времени нарушал строжайший запрет Магистра на проведение запрещенных экспериментов.</p>
   <p>— Радуйся, что достопочтенный Магистр дал свое разрешение на проведение ритуала, — сказал Нектарус, который отнюдь не выглядел таким невеселым, как монах. — Мы проведем его рано утром, так что всем, кто не принимает прямого участия в приготовлениях, рекомендую отправиться спать.</p>
   <p>Сэр Томас незамедлительно поднялся и отправился в общий лагерь. Алхимики, после короткого кивка брата Антония, так же поднялись и ушли куда-то в темноту. У костра остались только монах и Шосс.</p>
   <p>— Ищи у истоков. Кто бы знал, сколько раз эти слова звучали у меня в ушах, и сколько раз я пытался снова и снова разгадать, что они означают, — задумчиво сказал Шосс, глядя на пламя.</p>
   <p>— Ты знаешь, что мы вынуждены продвигаться почти на ощупь. Мы подобны блуждающим во тьме, и каждую новую искорку воспринимаем как луч надежды. Мы не знали, удастся ли тебе что-то обнаружить во дворце Сулеймана по прошествии стольких лет. Мы не знали наверняка, что обнаружим в этой гробнице. Теперь мы не знаем, сработает ли ритуал, как он сработает, и что из этого выйдет. Но это шаг. Очередной шаг на долгом пути. Пути, который, быть может, так никуда и не приведет. Нужно надеяться, — тихо ответствовал монах.</p>
   <p>Они снова замолчали. Шосс, придвинувшись ближе к костру из-за усилившегося ночного холода, поворошил в нем обугленной палкой, и пламя разгорелось сильнее. Машинально перекатывая угольки и поправляя топливо, он все смотрел и смотрел в весело пляшущий огонь, и перед глазами его стояли навеянные рассказом алхимиков картины далекого прошлого. Ему казалось, он словно видит, как, тысячи лет назад, этот оазис оглашается возгласами немногочисленных строителей, возводящих эту тайную гробницу. Люди перетаскивают крупные блоки песчаника под руководством озабоченного архитектора, а где-нибудь в сторонке наблюдает за происходящим Последний из рода. Человек, который вызвал самого Анубиса и человек, который, отчаявшись, решил похоронить себя заживо вместе с проклятым камнем, чтобы если уж и не избежать мести древнего бога, то хотя бы навсегда сокрыть чудовищное проклятье от глаз людских. Последний, который перепробовал все что смог придумать, и так и не смог избавиться от тяготеющего над ним ужаса. Ведь он явно был очень незаурядным человеком, но все же потерпел катастрофическое поражение. И погребальным звоном ему были крики людей, которых он терзал, обратившись в зверя охваченного кровожадным безумием. А кто может поручиться, что он, Шосс, сумеет найти выход там, где еще никто не сумел этого сделать? Сумеет преодолеть неумолимое проклятье, которое с безразличием каменного истукана безжалостно карало всех, кто осмеливался стать владельцем "Волчьего глаза". Кем он возомнил себя, думая, что ему удастся пойти наперекор воле древнего бога смерти?</p>
   <p> От этих мыслей Шоссу стало совсем зябко. Он еще ближе начал подвигаться к костру, пока на него не повеяло жаром. Он все так же задумчиво созерцал языки пламени и причудливую игру огненных сполохов, и мысли все так же не торопясь плыли в его голове. Но постепенно одни образы начали чередоваться с другими. Видения древности сменялись воспоминаниями недавнего прошлого. Призрачная легенда уступала место образам, навеянным из собственной памяти. И Шосс как будто вновь слышал лязг оружия и разъяренные крики, сменившиеся воплями боли и ужаса. Как будто снова ощутил на себе нестерпимый жар пылающего замка Рабле и волны гнева и отчаяния. И невольно опять обратился мыслями к прошлому, которое оставило в его памяти неизгладимый отпечаток. Отпечаток того, как пал замок Рабле, а орден Кары Господней постигла трагическая катастрофа.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 2 –</p>
   </title>
   <p> Все произошло так быстро, что Шоссу потом долго казалось, будто случившееся было просто минутным наваждением, кошмарным сном. Тамплиерский орден, покровительствовавший ордену Кары Господней и казавшийся таким мощным, влиятельным и незыблемым, в один прекрасный день получил сокрушительный удар, когда король Франции неожиданно инициировал аресты рыцарей ордена по всей стране. Папа, изначально расценивший это действие как покушение на права церкви и свою собственную власть и влияние, (ведь святой престол покровительствовал ордену Тамплиеров,) тем не менее, находился в довольно сложном положении. Франция — далеко не вся Европа, и тем более не весь христианский мир. Однако Папа, возможно, всего лишь пытаясь сделать как лучше и взять все дело под свой контроль, издал соответствующие буллы. Недруги ордена, давно искавшие возможность претворения в жизнь своих планов, неожиданно получили для этого прекрасный шанс, прикрываясь папским приказом.</p>
   <p> Шосс, находившийся все последние месяцы в замке Рабле, замечал, что в атмосфере словно носится что-то очень нехорошее. Будто сам воздух вокруг постепенно становится сухим и напряженным, как перед грозой. Внешне все было спокойно, но он заметил, как зачастили к брату Антонию гонцы, и как с каждым днем все тревожнее и тревожнее становился почтенный Магистр. Таким он видел его лишь однажды, когда дело коснулось зла, пробудившегося в Нейской башне. Но на этот раз это явно было нечто другое. Шосс пытался расспрашивать монаха, но тот отмалчивался, говоря, что это внутренние дела ордена вкупе с внешней политикой. Однако Шосс, хотя и испытывал сильнейшие соблазны вновь негласно ознакомиться с личной перепиской герцога де Медина, все же удержал себя в руках, и ограничился несколькими подслушанными разговорами и парой случайно подсмотренных документов. Из них он уловил, что над орденом сгущаются тучи. Назревало что-то очень серьезное, но что именно, установить не удавалось. Как понял Шосс, дело касалось в первую очередь рыцарей ордена Тамплиеров, но, как следствие, все происходящее с ним напрямую отразилось бы и на таинственном ордене Кары Господней, который находился под его протекцией и зависел от его благосостояния и могущества напрямую.</p>
   <p> Разрядка наступила, когда пришло срочное донесение о массовых арестах Тамплиеров во французском королевстве. Магистр де Медина незамедлительно известил об этом всех людей, находящихся в замке Рабле. Не вдаваясь в ненужные детали и полностью держа себя в руках, он с видимой невозмутимостью сообщил эту новость на экстренно созванном общем собрании в замке. Рассказав обстоятельства дела, он призвал людей сохранять спокойствие и ни в коей мере не поддаваться паническим настроениям, которые окажутся только на руку врагам ордена. Тамплиерам, их покровителям, нанесен сильнейший удар, однако не все еще потеряно. Ордену Тамплиеров покровительствует святой престол, и он не может пустить дело на самотек. Все что сейчас можно сделать, так это соблюдать строжайшую дисциплину, полную боеготовность и верное служение своему долгу. Обо всех изменениях в ситуации он, Магистр ордена Кары Господней, будет незамедлительно уведомлять всех братьев, посвятивших свои жизни служению высшей цели, а пока он приказывает удвоить стражу и выставить по провинции регулярные незаметные посты, чтобы узнать о любых потенциальных угрозах незамедлительно. Когда общее собрание, сообщенное на котором известие прозвучало словно гром среди ясного неба, было окончено, брат Антоний подозвал к себе начальника стражи и нескольких высокопоставленных рыцарей и вполголоса принялся отдавать им какие-то распоряжения. Шосс, присутствовавший на этом собрании, деликатно стоял в сторонке, ожидая, пока монах останется один, и лишь затем подошел к нему.</p>
   <p>— Неужели это правда, святой отец? — ошеломленно спросил он, хотя понимал, что его вопрос относится к разряду риторических.</p>
   <p>— Хотел бы я сказать, что это не так. Что нас ввели в заблуждение дезинформацией, что у меня помутился рассудок или что я попросту решил подшутить над нашими достойными братьями столь непотребным образом, — удрученно вздохнул монах. — Увы, это не так. Французский король открыто выступил против Тамплиеров, и их массовые аресты во Франции такая же реальность как то, что мы сейчас стоим тут и разговариваем.</p>
   <p>— Что же вы будете делать? — спросил Шосс недоуменно. — Ведь ваш орден оказался в угрожающем положении.</p>
   <p>— Как я уже сказал, нам нужно дождаться официальной реакции Папы. А пока она не последовала, — глядеть в оба в полной боеготовности и ни в коем случае не позволить застать себя врасплох.</p>
   <p>— Я никогда не думал, что французский король — враг Тамплиеров, — озадаченно заметил Шосс. — Я думал, что интриги против них плетут Доминиканцы и Госпитальеры. Первые потому, что неуемно рвутся к власти с самого момента своего основания, а вторые потому, что хотят потеснить Тамплиеров в их влиянии у святого престола и обширных владениях. Ну, я имею в виду самых крупных из их врагов.</p>
   <p>— К сожалению, теперь это состоявшийся факт, — с явственной горечью в голосе сказал брат Антоний. — Кстати, я бы не называл рыцарей Госпитальеров врагами. Скорее, это просто конкуренция у святого престола. Они не отказались бы потеснить Тамплиеров, но не думаю, что уничтожение ордена входило в их планы. Это скорее по части Доминиканцев — избавляться от неугодных и стоящих на пути расширения их влияния сил и людей. Этот орден образован сравнительно недавно, однако я и сейчас чувствую исходящую от него жажду власти и насаждения вокруг того порядка, который они видят единственно верным. Не думаю, что король Франции в одиночку смог бы совершить то, что он совершил. Распри в католических орденах сыграли ему на руку. И слишком поздно многие из них поймут, что позволив его планам исполниться, они сделали большую ошибку. Решив руками короля Франции избавиться от неугодных лиц, они поставили под удар нечто куда более важное, чем уготованная печальная судьба отдельно взятым людям. Король Франции преследует свои цели, и невероятно опрометчиво воображать, что, позволив сделать ему в своих интересах один шаг, не будет сделан другой. С королями договариваться — себе дороже.</p>
   <p>— Вы хотите сказать, что французский король действовал исключительно самостоятельно? — решил уточнить Шосс.</p>
   <p>— Я хочу сказать, что союзником французского короля является только сам французский король. Он действует только исходя из им самим поставленных задач и преследует только свои интересы. Куда хуже то, что этой ситуацией могут воспользоваться люди, враждебные нам. Нам — это ордену Кары Господней.</p>
   <p>— Что вы имеете в виду?</p>
   <p>— Наше существование было хоть и неизвестно многим, но все же не всем. И определенные лица давно хотят наложить руки на тайны, которыми мы владеем. Ты сам это подтвердил, рассказав мне про данное тебе поручение узнать о нас как можно больше, а позднее и о предложении заполучить "Волчий глаз" и сведения о нем. Поверь, в этом мире очень немногие знают про этот изумруд. Вторжение в замок Рабле, в котором ты оказал нам большую помощь, стало из ряда вон выходящим случаем, но теперь я понимаю, что это была лишь первая ласточка. Ныне мы должны быть готовы ко всему — теперь, когда по нашим покровителям нанесен такой удар. Наши тайны не должны попасть в руки посторонних людей. Особенно тех, кто так агрессивно старается их заполучить. Я думаю, что люди, которые желают нам зла, преследовали двойные цели. Пытаясь достать сведения, могущие серьезно опорочить Тамплиеров перед святым престолом и даже нанести им непоправимый ущерб, они хотели равно как получить соответствующие блага от врагов Тамплиеров, так и воспользоваться их устранением, чтобы добраться до нас и наших секретов. И теперь ситуация стала резко складываться не в нашу пользу. Я бы сказал, катастрофично. Предательство сына канцлера слишком сильно ударит по нам, как только мы останемся без внешней защиты. Этот негодяй Франсуа успел очень сильно навредить нам.</p>
   <p>Шосс заметил, что воспоминания об этом человеке причиняют брату Антонию неподдельную боль. Должно быть, не столько за конкретную ничтожную душу предателя, сколько за орден, которому монах посвятил свою жизнь.</p>
   <p>— Могу я чем-нибудь помочь? — осторожно спросил Шосс.</p>
   <p>— В каком-то смысле да, — кивнул брат Антоний. — Я бы попросил тебя с этого момента никуда не отлучаться из замка. Все поездки отныне под запретом. Я хочу, чтобы в случае чего все люди были здесь, а не где-то еще. Особенно ты. Никто не знает, что может произойти даже в ближайшем будущем, а в случае с тобой есть особые обстоятельства, из-за которых я не хотел бы терять тебя из поля зрения не неопределенный срок.</p>
   <p>Шосс нахмурился. Ограничение своей свободы не вызвало у него большого энтузиазма, однако он понял, что в монахе сейчас говорит чувство ответственности за орден, и, кроме того, за "Волчий глаз", который по-прежнему покоится на груди Шосса.</p>
   <p>— Ладно, я понял, — вздохнул он. — Что ж поделать, посижу какое-то время в этих стенах. Надеюсь, не сойду с ума от скуки. Если вам понадобится помощь обезвредить какого-нибудь особо опасного врага или изловить какого-нибудь вредителя, я к вашим услугам, — добавил он полушутя.</p>
   <p>— Надеюсь, не понадобится, — ответил брат Антоний, и в его голосе не прозвучало ни малейшего намека на веселье.</p>
   <p> С тех пор прошло около месяца. Казалось, все было по-прежнему, если не считать непрерывно нарастающего напряжения среди обитателей замка. Ничего нового монах не сообщал. Шосс даже начал было подумывать, что все утрясется, однако не тут-то было.</p>
   <p>В одно прекрасное утро в замок Рабле прискакал изможденный гонец на совершенно взмыленной лошади. Едва он въехал во двор замка, несчастное животное упало на передние ноги, а потом завалилось на бок, судорожно подергивая мышцами и отчаянно вращая налитыми кровью глазами. Гонец едва успел выскочить из седла. Его немедленно провели к хозяину замка. Бедной лошади уже ничем нельзя было помочь. Шосс, случайно наблюдавший эту сцену, словно почувствовал, что гонец принес очень дурные вести. Так оно и оказалось.</p>
   <p>Не прошло и четверти часа, как громко и тревожно, совсем не по церковному, зазвонил колокол. Из замка, громко бряцая оружием, стали выбегать вооруженные воины, устремляясь к своим боевым постам на стенах и башнях. Запирающие механизмы ворот, под грохот вращающихся деревянных барабанов и звон цепей, принялись опускаться на свои места. Забегали и засуетились слуги. В конюшне тревожно заржали обеспокоенные всеобщим волнением лошади. Шосс стремглав бросился искать брата Антония. Монах оказался у себя в покоях. Шосс, не утруждаясь получением разрешения на проход, поднырнул под руку стражника и вбежал в распахнутую дверь. Гостиная была пуста. Судя по шуму, доносившемуся из кабинета, монах находился там. По пятам преследуемый стражей, Шосс вбежал туда, где и узрел брата Антония, опустошающего секретеры от каких-то бумаг.</p>
   <p>— Кто-нибудь мне скажет, что здесь, черт побери, происходит?! — взволнованно воскликнул Шосс. — И уберите свою стражу. Кажется, они собираются скрутить меня.</p>
   <p>— Тебе говорили, что вламываться без приглашения невежливо? — ответствовал монах, но в голосе его не было слышно ни капли раздражения — лишь глубочайшая тревога.</p>
   <p>Не прерывая своего занятия, он махнул рукой стражникам, и они беспрекословно удалились, бросив попытки поймать непрошенного гостя, весьма ловко препятствовавшего им в этом мероприятии.</p>
   <p>— Что случилось? Замок гудит как встревоженный улей. А колокол, кажется, сейчас лопнет от натуги, — повторил Шосс свой вопрос.</p>
   <p>— Тебя еще не известили? Я посылал слугу. Должно быть, вы разминулись.</p>
   <p>У Шосса чуть-чуть, едва заметно, покраснели кончики ушей. В тот момент, когда слуга, должно быть, искал его в занимаемых им покоях, Шосс намеревался приступить к изучению бумаг казначея замка. Так, из чистого любопытства. Присваивать он ничего не собирался, но надо же было как-то убить время.</p>
   <p>— Наверное, я отлучился ненадолго, — кашлянул Шосс. — Так что происходит?</p>
   <p> Дела оказались очень плохи. Папские буллы может и были, по мнению Папы, направлены на восстановление справедливости, но на деле получалась полнейшая катастрофа. Всего около месяца прошло с тех пор, как король Франции инициировал аресты всех Тамплиеров на территории своего королевства, и вот уже Папа Римский отдал приказ на арест всех Тамплиеров за пределами Франции.</p>
   <p>— Но как же так?! — изумленно воскликнул Шосс. — Ведь Папский престол покровительствовал этим рыцарям. Как можно поступать так подло как раз в то время, когда они больше всего нуждаются в этом самом покровительстве? Неужели подобные деяния свойственны всем церковникам?</p>
   <p>— Не обобщай, — строго сказал монах, на секунду отрываясь от своего дела. — Не могу сказать, что и меня до глубины души не поразила эта весть, но думаю, я понимаю, что происходит. Есть такая мудрость: "Если не можешь остановить процесс — возглавь его". Папа в сложном положении. Эх, напрасно он перенес свою резиденцию из Вечного города в Пуатье. Король Филипп давно уже пытается отделить власть светскую от власти церковной, но, кажется, ему этого мало. Он хочет подчинить своей воле церковь, положение Святого Престола сейчас уязвимо как никогда, и это очень печально. Смею предположить, что папские действия продиктованы желанием сделать как лучше.</p>
   <p>— Отдавая приказ об арестах? Что за бред!</p>
   <p>— Если он пытается возглавить процесс, чтобы добиться для Тамплиеров справедливости, то почему бы нет. Другое дело, что мне это кажется плохой идеей. Нельзя добиться справедливости перед той силой, которая все заранее решила в угоду своим интересам. Похоже, все что остается сделать Папе, это сохранить лицо, спрятав открытую поддержку Тамплиерам под маской справедливости, если он не хочет потерять свое место так же, как потерял его предшественник.</p>
   <p>Шосс нахмурился.</p>
   <p>— Потеряешь тут, если вместо того, чтобы опираться на верных рыцарей, будешь сдавать их с потрохами при первой же угрозе своему авторитету, — процедил он сквозь зубы.</p>
   <p>— Оставь это. Поверь, у нас сейчас есть куда боле насущные заботы, — покачал головой монах. — На-ка, возьми этот ларец и положи в него вон те бумаги.</p>
   <p>Шосс машинально выполнил то, о чем его просили.</p>
   <p>— Куда же я это засунул?.. А, вот оно. Нашел,— бормотал брат Антоний, продолжая копаться в своих секретерах. — Да, у нас сейчас есть задачи поважнее, — сказал он, возобновляя разговор.</p>
   <p>— Могу я узнать, какие? — озабоченно спросил Шосс.</p>
   <p>— К замку Рабле в данный момент направляется не много ни мало, как целая маленькая армия, хорошо вооруженная и подготовленная, — невесело ответил монах, шелестя бумагами. — К вечеру они будут у наших стен.</p>
   <p>Шосс тихо присвистнул. Кажется, положение и впрямь становилось критическим.</p>
   <p>— Ну, хорошо, — протянул он. — Замок Рабле — внушительная крепость, в данный момент располагающая достаточным гарнизоном и значительным количеством рыцарей. Чтобы его взять, атакующим понадобится очень хорошо повозиться. Если это им вообще удастся. Лично я полагаю, что ваши люди дадут этим самонадеянным воякам хороший отпор, отшвырнув от стен замка ко всем чертям. Разве нет?</p>
   <p>— В других обстоятельствах я бы мыслил точно так же, — угрюмо ответил монах. — В других. Но не теперь.</p>
   <p>— Да почему же? — недоуменно воскликнул Шосс. — Что мешает вам как следует всыпать тем, кто воображает что сможет взять все что пожелает с одного набега? Чтобы одержать победу, вам всего лишь надо захотеть это сделать.</p>
   <p>— Победу? — грустно улыбнулся брат Антоний, выпрямляясь и глядя на собеседника. — На этот раз мы не можем одержать победу.</p>
   <p>— Туча стрел, кипящая смола, крепкие стены и острые мечи в руках опытных воинов могут с вами не согласиться! — раздраженно воскликнул Шосс.</p>
   <p>— Неужели? А что же дальше? — покачал головой монах.</p>
   <p>— Дальше? — оторопел Шосс. — Что — дальше?</p>
   <p>— Ну отбросим мы их от замка, как ты говоришь, ко всем чертям, Господи прости, а что дальше?</p>
   <p>Шосс озадаченно почесал в затылке. Он никак не мог взять в толк, к чему клонит Магистр.</p>
   <p>— Ну, что — дальше. Дальше и видно будет, — пожал он плечами.</p>
   <p>— Я тебе скажу, что будет дальше, — несколько сердитым тоном сказал брат Антоний. — Эти люди идут сюда, прикрываясь папской буллой. Формально замок принадлежит Тамплиерам. Есть приказ об аресте. Они понимают, что сами мы им ворота не отворим, и приготовились взять замок силой. То, что они недооценили наши силы — факт. Но и нам этот факт, увы, невозможно обратить в свою пользу. Если мы сейчас отбросим этих людей прочь, они вернутся сюда снова. В удесятеренном количестве. Вопя на все стороны про гнездо упорствующих еретиков и ставя на уши всю округу. Они обложат замок так, что из него и мышь не выскочит. И тогда, рано или поздно, возьмут его штурмом. И в их руки попадет то, чего они так страстно желают — наши архивы и наши тайны. Ибо разрази меня гром, если эти люди идут сюда только из ревнивого желания отличиться на поприще ареста попавших в опалу рыцарей! Папская булла для них лишь прикрытие.</p>
   <p>— Тысяча чертей! — воскликнул Шосс. — Что же вы предлагаете, святой отец? Что-то я никак не возьму в толк! Сдать замок? Но тогда ваши драгоценные архивы аккурат попадут к ним без всякого сопротивления. Неплохой подарочек к скорому Рождеству. Я смотрю, вы выбираете путь бездействия!</p>
   <p>— Как раз спасти наши знания и наши тайны для меня первоочередная задача. Не допустить, чтобы они попали в руки посторонних. Особенно тех, кто так страстно желает их заполучить, — наставительно сказал монах.</p>
   <p>— И как же вы собираетесь это сделать? Сделать замок недоступным? Заклинание "Присутствие зла" с этим неплохо справлялось, — съязвил Шосс.</p>
   <p>— Даже ценой своей жизни я не прибег бы к дьявольским силам. Но, если ты не понял, приказ о подготовке к эвакуации я отдал еще в тот день, когда пришло известие об аресте французских Тамплиеров. Под этим замком есть сеть тайных ходов, которые ведут с горы вниз. Почти все архивы уже были подготовлены к транспортировке и в данный момент их запечатывают в сундуки. Все, что необходимо, мы возьмем с собой. В данный момент посланы люди подогнать достаточное число экипажей, о наличии которых я позаботился еще тогда, и которые должны будут оказаться в нужное время в нужном месте по первому же моему приказу. Когда враг прибудет под наши стены, мы дадим ему первичный отпор, чтобы он сконцентрировался исключительно на замке, в то время как мы будем покидать его вместе со всеми архивами без всяких помех. Когда враг ворвется в пустой замок, мы будем уже достаточно далеко. В условленном месте наши экипажи ожидают два корабля. Как только мы выйдем в море, то станем недосягаемы для наших недругов. Куда направятся эти корабли, я тебе, сам понимаешь, сказать не могу. Из предосторожности.</p>
   <p>— Ах вот оно что, — протянул Шосс. — А я уж думал, что недавние события помрачили ваш рассудок. Но, все-таки, не дело сдавать замок просто так, на радость врагам, — хмуро заметил он.</p>
   <p>— Уверяю тебя, их радость будет недолгой, когда они поймут, что то что они ищут бесследно исчезло в неизвестном направлении. Замок же сам по себе для нас все равно уже потерян. На имущество Тамплиеров наложен арест. Мы здесь уже не хозяева. Наши воины продержат врага у стен ровно столько, сколько понадобится чтобы эвакуация была полностью закончена. После сигнала колокола началась ее предпоследняя активная стадия. Последней же будет отход защитников замка. Я же, как видишь, упаковываю свои личные бумаги.</p>
   <p>— Значит, пора и мне паковать вещички? — мрачно не то спросил не то констатировал Шосс. — У меня там слишком много золотишка, чтобы я бросил его не позаботившись о нем. Пойду соберу сумки. А потом отправлюсь на стены. Давненько я не практиковался в стрельбе из настоящего боевого арбалета.</p>
   <p>— Только не слишком усердствуй, — заметил монах. — В нашу задачу вовсе не входит причинить врагу максимальный урон. Нам надо лишь продержать их у стен, пока эвакуация не будет закончена.</p>
   <p>— Ладно-ладно, — кивнул Шосс, поворачиваясь к выходу.</p>
   <p>Кривая усмешка, озарившая его лицо, свидетельствовала о том, что у него на этот счет совершенно другие планы.</p>
   <p>— И не вздумай потеряться из виду! — крикнул ему вслед брат Антоний. — Позже ты должен будешь неотлучно находиться при мне. Сам знаешь почему.</p>
   <p> Враги подступили к замку на закате. Это действительно была самая настоящая маленькая армия. Кавалерии почти не было, лишь командиры отрядов разъезжали верхом на конях среди своих людей, громкими голосами выкрикивая что-то неразборчивое издали. Зато в пехоте недостатка не ощущалось. Кольчужные, латные доспехи в изобилии наполняли окрестности позвякиванием, а щетинившиеся копья и алебарды, вкупе с болтавшимися на поясах мечами, красноречиво говорили о дурных намерениях приблизившихся к замку людей. Среди хорошо вооруженных пехотинцев тут и там сновали легко одетые лучники. Отряды арбалетчиков, в кожаных с заклепками доспехах, прятались за широкими щитами передних шеренг тяжелой пехоты. В задних рядах надвигающейся армии погромыхивали на неровностях дороги тяжелые телеги, на которых везли части каких-то массивных конструкций. С первого взгляда становилось ясно, что это ни что иное как разборные осадные машины.</p>
   <p> На стенах замка, храня напряженное молчание, в полной боевой готовности стояли суровые воины, положив руки на рукояти мечей. Стрелки осторожно выглядывали из бойниц и между зубцов стен и башен, оценивая противника и опытным глазом выискивая слабые места. Брат Антоний стоял на вершине одной из башен, возвышавшихся по бокам центральных ворот. Подле него находился начальник гарнизона замка, барон де Варон, и несколько высокопоставленных рыцарей. Казалось, замок был тих и хранил молчание, и лишь полыхавший на стенах в больших жаровнях огонь шипел и потрескивал, подавая признаки жизни. Но в недрах Рабле, невидимая глазу, кипела интенсивная работа. Шосс, некоторое время беспокойно сновавший по стенам, наконец остановился неподалеку от монаха.</p>
   <p> Подступив к замку совсем близко, вооруженные люди остановились. Из их массы выехали трое всадников в доспехах и галопом проскакали к воротам.</p>
   <p>— Мне нужен хозяин этого замка! — громко прокричал тот всадник, что был чуть впереди остальных, когда троица, подъехав к запертым воротам, остановилась немного поодаль. — У меня для него срочное послание!</p>
   <p>— Я хозяин замка, — невозмутимым тоном ответствовал брат Антоний, показываясь между зубцов башни. Рыцари, стоявшие рядом, напряглись и чуть приподняли щиты в ожидании подлой стрелы. — Что вам угодно?</p>
   <p>— Волей его Святейшества, и в соответствии с полным одобрением и поддержкой этой воли светскими властями, на чьей юрисдикции вы находитесь, у меня есть приказ об аресте всех Тамплиеров, находящихся в этом замке! На сам замок, как на принадлежащее им имущество, так же должен быть наложен арест, и он должен быть передан под контроль особо назначенных для этого управляющих, — отчетливо выговаривая каждое слово, прокричал всадник словно заученный наизусть текст.</p>
   <p>— И чего же вы требуете? — бесстрастно произнес монах.</p>
   <p>— Немедленно отворите ворота, не оказывая противодействия! Все Тамплиеры должны сдаться добровольно. Имущество, находящееся в замке, должно быть описано и опечатано. В случае сопротивления у нас есть полномочия и возможности принудить вас силой, вплоть до нанесения максимального ущерба.</p>
   <p>— А если мы не подчинимся вашим любезным предложениям? — холодно спросил брат Антоний.</p>
   <p>— Тогда пеняйте на себя. Сдавшись добровольно, вы можете рассчитывать на справедливый суд и снисхождение. Если же мы возьмем замок силой, то многие из вас падут прежде, чем предстанут перед законом, но тогда уже ни к кому из отъявленных еретиков и богохульников снисхождения не будет.</p>
   <p>— Ваше предложение, несомненно, заманчиво, однако, боюсь, мы вынуждены будем отклонить его. Я сильно сомневаюсь, что над Тамплиерами возможен какой-либо справедливый суд. Ибо саму суть этого суда по выдвинутым совершенно непостижимым обвинениям я вижу лишь в том, чтобы законно подогнать исполнение чьей-то чужой воли, которая заранее уже вынесла свое решение, — уже совершенно ледяным тоном сказал монах. — Кстати, с кем имею честь? Ведь у верховного исполнителя столь справедливого и законного приказа должно быть имя.</p>
   <p>— Я барон де Руа, смиренный исполнитель воли его Святейшества в этих землях! — с нескрываемой напыщенностью провозгласил всадник, откинув голову.</p>
   <p>— Вот как? Не тот ли это барон де Руа, о котором ходят слухи, что он со своими головорезами разграбил замок своего соседа, пользуясь его отсутствием, а так же тот, к услугам которого прибегают некие сторонние лица, когда им самим напрямую неохота мараться с грязной работой? — самым любезным тоном вопросил брат Антоний, широко улыбаясь.</p>
   <p>Шосс и слышавшие это воины прыснули в кулак. Всадник внизу побагровел и прошипел сквозь зубы ругательство.</p>
   <p>— Может и ты теперь назовешься, умник? — злобно спросил он, стиснув от гнева поводья.</p>
   <p>— Я — хозяин замка Рабле. Вы ведь, кажется, желали беседовать именно со мной. Или я ошибаюсь? — словно удивляясь, пожал плечами брат Антоний.</p>
   <p>— Как тебя зовут, наглец?! Я постараюсь, чтобы для тебя приготовили особый прием, когда тебя, закованного в цепи, швырнут в самое глубокое подземелье.</p>
   <p>— Вы меня удивляете, доблестный воин, — с наигранным огорчением ответствовал монах. — Вы заявляетесь сюда во главе всех этих достойных людей, потрясаете у наших стен бумагами за подписями сильных мира сего, заявляете что облачены доверием его Святейшества исполнять его волю на этих землях и, тем не менее, не имеете понятия, как зовут хозяина этого замка? Я удручен.</p>
   <p>Несколько воинов и рыцарей, не в силах более сдерживаться, покатились со смеху. Шосс занимаясь чем-то у соседней с братом Антонием бойницы, разделил общее веселье.</p>
   <p>— Я знаю кто хозяин этого замка! — прорычал в ответ барон де Руа. — Им должен быть рыцарь, а не какой-то жалкий монах! Или ты натянул на себя эту францисканскую одежу воображая, что она защитит тебя больше, чем доспехи благородного воина? Рассчитываешь своим маскарадом на снисхождение?</p>
   <p>— Я рассчитываю, что вы уберетесь восвояси, и скажете тем, кто вас послал, и чьи истинные интересы не имеют ничего общего с папской буллой, что они никогда не получат в свои руки то, чего так сильно алчут.</p>
   <p>— Когда мы разнесем вдребезги эти ворота, я заставлю тебя горько пожалеть о своих словах! — злобно прошипел барон де Руа.</p>
   <p>Резко развернув коня, он поскакал прочь, сопровождаемый двумя другими всадниками. Окрестности огласились отвратительной бранью.</p>
   <p>— Вы знаете этого человека, святой отец? — громко поинтересовался Шосс у монаха.</p>
   <p>— Увы, да. Отъявленный негодяй, носящий дворянскую фамилию. Насколько мне известно, ему доводилось принимать участие во многих темных делишках. Его родовой замок больше напоминает разбойничий вертеп, а не обитель благородного дворянина, а в его окружении висельников больше чем в судопроизводстве крупного города, — отозвался монах.</p>
   <p>— Тогда почему его просто не пристрелили как собаку?</p>
   <p>— Один из его спутников, если ты не заметил, держал флаг парламентера. В парламентеров не стреляют, если ты не в курсе. Мы не разбойники и блюдем законы чести. Бог его еще покарает.</p>
   <p>— Так я и думал, — отозвался Шосс, что-то поправляя на краю стены, не видное монаху, так как Шосс закрывал это своим корпусом. — Что ж, ваша репутация не пострадает.</p>
   <p>— А что это ты там делаешь? — с подозрением спросил брат Антоний, беспокойно глядя на Шосса.</p>
   <p>— Ничего особенного. Еще секундочку. Ну же!..</p>
   <p>— Чего? — не понял монах.</p>
   <p>Почти поравнявшись с рядами своего войска, барон де Руа что-то раздраженно рявкнул своим спутникам, и один из них на скаку бросил на землю тот самый флаг парламентера, о котором сейчас толковал герцог.</p>
   <p>— Бац! — коротко сказал Шосс.</p>
   <p>Воздух с гулом рассекла спущенная тетива арбалета, над которым, как выяснилось, он колдовал большую часть времени занимательного диалога хозяина замка с предводителем врагов. Словно разящая молния, тяжелая арбалетная стрела в мгновение ока метнулась вперед и, пробив доспех как простую жестянку, вгрызлась в филейную часть барона. Де Руа отчаянно завопил от боли и со всего маху грянулся оземь со скачущей лошади.</p>
   <p>— По делам и награда! — весело воскликнул Шосс, поворачиваясь к монаху. — Не правда ли, святой отец?</p>
   <p>Брат Антоний на секунду оторопел, переводя взгляд с Шосса на истошно орущего внизу поодаль барона, вокруг которого сгрудились его люди.</p>
   <p>— Как ты посмел выкинуть нечто подобное без приказа?! — наконец резко сказал он, пытаясь быстро принять какое-то решение.</p>
   <p>— Во всяком случае, если мне не изменяют глаза, статусом парламентера де Руа уже не обладал, — неожиданно отметил барон де Варон, выражение лица которого подозрительно смахивало на одобрение совершенного Шоссом поступка.</p>
   <p>Брат Антоний обвел глазами стоявших вокруг на своих постах воинов. Сочувствия к получившему стрелу в седалище барону явно никто не испытывал.</p>
   <p>— То, что он выстрелил самовольно, без приказа, это плохо. То, что во врага, это хорошо. Тем более без ущерба для нашей чести. Хотя о чести этого мерзавца барона явно нельзя сказать того же, учитывая, куда он схлопотал стрелу, — заметил один из рыцарей, слегка улыбаясь. — Дисциплинарным же проступком Шарля, наверное, можно будет заняться несколько позже, когда у нас будет для этого время.</p>
   <p>— Кстати, он неплохо стреляет, — заметил другой рыцарь.</p>
   <p>— Иди-ка сюда и не отходи от меня ни на шаг, — хмуро сказал монах Шоссу после коротких колебаний. — Иначе прикажу арестовать тебя, пока ты не натворил чего-нибудь похлеще!</p>
   <p>В планах Шосса пока что не обозначилось какой-нибудь следующей конкретной цели, поэтому он, деланно пожав плечами, встал подле монаха с совершенно невозмутимым выражением лица, и принялся наблюдать за действиями противника.</p>
   <p> Вопли барона де Руа, в которых смешивались боль, гнев и стыд, приняли более целенаправленный характер. Беспорядочная суета вокруг него стала утихать, и, пока над бароном колдовали прибежавшие лекари, его руководящее место с того, что с натяжкой можно было назвать благословением, учитывая поток нецензурной брани, занял широкоплечий косматый тип с угрюмым скуластым лицом. С понимающим видом кивнув на очередную напутственную реплику барона, он подозвал к себе нескольких начальственного вида людей и принялся раздавать им приказы, сопровождая их указующими жестами на ворота и стены замка. Через несколько минут противник пришел в движение.</p>
   <p> Лучники, группируясь под прикрытием широких щитов в передних рядах тяжелых пехотинцев, принялись постреливать в направлении зубцов на башнях и стенах. Они словно пристреливались, нащупывая одиночные цели и откладывая до поры до времени интенсивный обстрел противника. В задних рядах подступившего войска развернулась энергичная работа по разгрузке обоза. С телег что-то разгружали и несли к передним рядам, где под прикрытием щитов замерла ощетинившаяся копьями пехота.</p>
   <p>— Что это они там делают? — негромко поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Судя по всему, пытаются собрать таран для атаки на ворота, — ответил барон де Варон. — А к стенам они тащат длинные штурмовые лестницы.</p>
   <p>— Ну, с таким тараном они долго будут сюда ломиться, — ухмыльнулся Шосс. — Неужели не нашлось чего-то более солидного и массивного?</p>
   <p>— Думаю, что эти бравые воины слишком сильно торопились под наши стены. Осадные башни и мощный таран слишком тяжелые и неповоротливые конструкции, чтобы их вот так запросто можно было быстро доставить в разобранном виде в обозе. Тяжелые осадные орудия сильно снижают мобильность войска, а им явно не терпелось заявиться к нам для проведения мероприятий по прикладной дипломатии, — улыбнулся уголком рта начальник замковой стражи.</p>
   <p>— Значит, пока они своим переносным тараном будут долбиться в крепкие ворота замка, большая часть их небольшой армии попытается забраться к нам на стены при помощи, надо заметить, большого количества осадных лестниц. Не так ли?</p>
   <p>— Именно. Другого варианта у них попросту нет.</p>
   <p>— А не пора ли приготовить дорогим гостям угощение в виде масла и смолы? Кажется, обычно именно такими яствами потчуют со стен и башен непрошенных визитеров, — спросил Шосс, с каким-то хитрым выражением взглянув на барона.</p>
   <p>— Кое-что мы уже приготовили. Думаешь, эти жаровни тут зажжены просто так? Когда мы польем атакующих, вниз тут же полетят горящие факелы, заставив многих из них пожалеть, что они сунулись к нам с оружием.</p>
   <p>— И каков план боя? Ведь, как мне уже дали понять, мы отнюдь не собираемся одерживать сокрушительную победу?</p>
   <p>— Будем отражать их натиск, пока заканчивается эвакуация, — ответил за барона монах. — Стрелы и кипящая смола с башен, которая в данный момент уже должна начать булькать в котлах, поубавят у них пыла, особенно когда земля загорится под ногами. Наши воины будут блокировать их попытки забраться по лестницам ровно до тех пор, пока не наступит черед отступить. Чем меньше у нас будет контактного боя, тем меньше наших людей пострадает. Поэтому мы будем интенсивно расходовать запас стрел и горючих жидкостей, чтобы как можно дольше удерживать их от массового штурма стен.</p>
   <p>— А горючих жидкостей у нас достаточно? — совершенно невинным тоном поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Более чем. Хватило бы на несколько таких армий.</p>
   <p>Шосс слегка прищурился и завертел головой, оглядывая постройки замка так, словно в первый раз их видел. Казалось, он что-то задумал. Монах с некоторым беспокойством взглянул на него, но тут же перевел взгляд под стены. Противник начал атаку.</p>
   <p> Штурм замка продолжался уже три часа. Стало темно. Стены замка и поле боя освещались множеством пылающих факелов, но их свет тонул в ярком зареве огня, бушующего под стенами в тех местах, где на атакующих щедро вылили смолу и масло и подожгли. Пространство под стеной было усеяно обуглившимися телами, а надвигавшуюся ночь оглашали вопли раненых и стоны умирающих. Защитники замка тоже несли потери, но совершенно несравнимые с теми, что доставались противнику. Раненых воинов тут же отправляли на носилках через подземные ходы к месту эвакуации, а немногочисленных, к счастью, убитых сносили в склеп под бормотание молитв монашествующих братьев. В подъемные ворота яростно стучал таран, пытаясь проломить толстую, обшитую железом конструкцию, за которой атакующих, к тому же, ждала массивная железная решетка. С этой стороны замку еще долго ничего не угрожало, и защитники, исключительно для острастки, время от времени поливали нападающих кипящей смолой и маслом, поджигая их и вынуждая отчаянно ругающихся врагов отступать от свирепого жара. Так же им приходилось тушить свою осадную конструкцию, так как она пыталась заняться во многих местах сразу.</p>
   <p> После первой попытки штурма, когда, под прикрытием лучников, осаждающие попытались нахрапом взять стены и были встречены ураганным огнем стрелков и огненным шквалом из огромных котлов, они, потеряв множество людей, поубавили свой пыл и стали более осторожными. Сконцентрировавшись в нескольких местах, они лезли на стены по приставленным лестницам, сфокусировав огонь своих стрелков на соответствующих участках стен и стараясь не давать защитникам высунуться. На стенах их, с мечами наперевес, уже поджидали защитники замка. Те враги, кому все же удавалось миновать потоки смолы и град стрел и камней, с лязгом скрещивали оружие в жесткой схватке за зубцами стены. Закованные в доспехи рыцари, словно давно мечтавшие с кем бы вступить в схватку кроме как на турнире, сеяли среди нападающих хаос и панику, устилая стены вокруг себя трупами врагов. Наиболее могучие из них орудовали тяжелыми двуручными мечами, которые, с низким гулом убийственно рассекая воздух, обрушивались на наседающего противника, не давая тому ни малейшего шанса на спасение. Враги падали под сокрушительными ударами, теряя конечности и заливая все вокруг кровью. Остальные, кому повезло больше, в ужасе жались в небольшие группки, которые тут же яростно атаковали простые воины, врубаясь мечами в ряды смятенных пришельцев, тесня их и стараясь сбросить обратно со стен.</p>
   <p> Улучив минутку, Шосс, успевший наповал подстрелить нескольких противников пока брат Антоний был чем-то отвлечен, дернул за кольчужный рукав начальника стражи, когда тот пробегал мимо.</p>
   <p>— Есть разговор, — сказал он многозначительно, давая взглядом понять, что побеседовать хотел бы где-нибудь в укромном месте.</p>
   <p>— Я тут немного занят, если ты не заметил. Надеюсь, у тебя что-то важное? — барон вопросительно уставился на Шосса.</p>
   <p>— Я тоже на это надеюсь. Поскольку наши защитники дают жару этим неучам, думаю, вы сможете уделить мне пару минут чтобы я ознакомил вас с одной своей идеей, — негромко сказал Шосс, искоса поглядывая на монаха.</p>
   <p>— Что еще за идеи? — проворчал барон, но по его лицу промелькнул некоторый интерес. — Ладно. Сейчас. Брат мой, разрешите взять Шарля. Он мне нужен для одного небольшого поручения, — добавил он, обращаясь к брату Антонию.</p>
   <p>— А? Что? — переспросил монах, поворачиваясь и с некоторым сомнением посматривая на Шосса. — Ну ладно. Только потом пусть сразу возвращается сюда. Я не желаю, чтобы он снова попытался что-нибудь выкинуть или влип в какую-нибудь историю.</p>
   <p>— Иди за мной, — сказал барон.</p>
   <p>Он поднялись на одну из башен. Под ее самым верхом была подходящая комнатушка и Шосс затащил туда начальника стражи.</p>
   <p>— Ну, что ты хотел сказать? — поинтересовался де Варон.</p>
   <p>— Что вы намерены делать, когда будет дан сигнал к отступлению? — без обиняков спросил Шосс.</p>
   <p>— Как это — что? — слегка оторопел барон. — По плану сильным и внезапным натиском мы отшвырнем врага от стен, и быстро отступим в замок, соблюдая порядок. Пока враг снова окажется на стенах, мы будем уже в подземных ходах.</p>
   <p>— … Оставив врагов бесчинствовать в замке в свое удовольствие, — словно закончил за барона фразу Шосс.</p>
   <p>— С этим мы ничего не можем поделать, — нахмурился де Варон. — В этой войне нам не победить.</p>
   <p>— Я это уже слышал, — отмахнулся Шосс. — И это для вас достаточный аргумент, чтобы позволить всякому отродью захватить Рабле, который, кажется, вам отнюдь совсем не дорог?</p>
   <p>— Какого черта ты от меня добиваешься?! — возмутился барон, задетый за живое словами собеседника. — Первоочередная задача — вывезти в безопасное место архивы. Замок все равно уже не отстоять, и речь вовсе не про эти жалкие потуги вопящего по ту сторону стены сброда.</p>
   <p>— Если вы не хотите разнести в пух и прах эту стаю бродячих псов, то, во всяком случае, можно сделать так, чтобы нападение на замок Рабле стало их самым страшным воспоминанием в жизни, — многозначительно сказал Шосс, и в лице его промелькнуло что-то очень жесткое.</p>
   <p>Де Варон внимательно посмотрел на него с некоторым сомнением. Замечание было неожиданным, но и озвучено в форме, которая попала на благодатную почву — у барона и самого на душе кошки скребли из-за предстоящей сдачи замка. Барон помолчал, размышляя.</p>
   <p>— У меня есть вполне четкие инструкции, — сказал он наконец.</p>
   <p>— Вы их только что озвучили. Но оборона замка, если не ошибаюсь, поручена именно вам. И вам же выбирать средства, которыми она будет осуществляться. Разве вам кто-то запрещал при отступлении отправить на тот свет побольше врагов?</p>
   <p>— К чему ты клонишь? Говори прямо, — сказал де Варон.</p>
   <p>— Как я уже упомянул, я хочу чтобы нападающие запомнили этот день на всю жизнь, как самое страшное событие в своей жизни, — жестко сказал Шосс. — И, думаю, у меня созрела для этого неплохая идея. Однако без посторонней помощи мне не справиться.</p>
   <p>— Ну говори уже!</p>
   <p>Не теряя времени, Шосс сообщил барону свой план. Разумеется, он предпочел бы вообще никого в него не посвящать, однако одному ему и впрямь было не под силу сделать то, что он поведал барону.</p>
   <p>— Ты сошел с ума! — выдохнул барон, когда Шосс закончил.</p>
   <p>— Отчего же? По-моему, это будет та еще затея. Тот, кто выживет, надолго запомнит этот ад.</p>
   <p>— И ты предлагаешь МНЕ нарушить приказ и принять участие в уничтожении замка?! — возмутился де Варон.</p>
   <p>— Не надо горячиться. Отданный вам приказ сводится к обеспечению обороны замка пока идет эвакуация. И не более. Меры вы выбираете сами. Думаю, что более эффектного прикрытия не найти. Враги еще долго не смогут опомниться после того, что мы им уготовим, и уж тем более им будет не до того, куда подевались все обитатели замка. Кроме того, впоследствии они не найдут архивы, и не исключено, что сочтут их утерянными в результате предпринятой нами затеи. А сколько врагов поляжет… Вам не кажется, что чем больше, тем лучше? — тихо сказал Шосс.</p>
   <p>— Допустим, — сказал барон, несколько успокаиваясь. — Но замок! Как мы можем своими руками сделать такое?!</p>
   <p>— Кажется, вы сами сказали что эту войну вам не выиграть, — холодно заметил Шосс. — Надеюсь, вы не питаете иллюзий вернуться сюда позже, чтобы все пошло по-старому, как будто ничего и не было?</p>
   <p>Барон угрюмо посмотрел на него и ничего не ответил.</p>
   <p>— Раз замок все равно потерян, я не вижу оснований для того, чтобы и врагам он достался в как можно менее пригодном состоянии. А заодно для многих из них он станет и могилой.</p>
   <p>Барон колебался. Шосс понял это и усилил натиск.</p>
   <p>— Да ладно вам, барон, — сказал он увещевающим тоном. — Я же видел выражение вашего лица, когда герцог озвучил план эвакуации и объявил, что замок придется сдать. Вам самому не по душе эта затея. Так хоть последнее слово останется за нами, а тем, кто ворвется в замок, придется горько об этом пожалеть.</p>
   <p>Где-то с десяток минут Шосс обрабатывал барона на разные лады, пока тот, наконец, не сдался.</p>
   <p>— Хорошо, будь по-твоему, — сказал он наконец, и Шосс заметил промелькнувший в его глазах мстительный огонек, свидетельствующий о том, что барон сопротивлялся больше для вида.</p>
   <p>Кажется, мысль сыграть на чувствах начальника стражи оказалась весьма удачной.</p>
   <p>— Что от меня требуется? — спросил де Варон.</p>
   <p>— Отдайте в мое распоряжение хотя бы полтора десятка человек. Думаю, мы справимся к тому времени, как поступит сигнал к отступлению. Дальнейшее я сделаю сам.</p>
   <p>— Хорошо, идем. Я немедленно распоряжусь. Отдам тебе самых могучих людей, чтобы дело спорилось побыстрее.</p>
   <p>— Да, и не забудьте сказать брату Антонию, что я выполняю ваше поручение. А то святой отец, чего доброго, надумает ограничить мою свободу более радикально, а мне не хотелось бы вступать с ним в ожесточенные препирательства в такой наиболее не подходящий для этого момент.</p>
   <p> Вскоре группа людей под руководством Шосса принялась сновать из башни в башню, реализовывая задуманный им план.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> К рассвету работа, кипевшая в глубинах замка, была завершена. Известить об этом хозяина прибыл запыхавшийся посыльный. Монах кивнул и подал знак горнисту. Тот набрал в грудь побольше воздуха, и пространство наполнил продолжительный гулкий сигнал, который тут же подхватили горнисты с других башен. Защитники замка прекрасно знали, что это означает. Эвакуация была закончена. Оставался последний этап, который требовалось осуществить. До этого момента воины ордена лишь сдерживали врага. Теперь же надлежало его отбросить. Напоследок у них появилась возможность показать врагу, чего стоят их боевые навыки и преданность своему делу.</p>
   <p> Противник, с переменным успехом занимавший отдельные участки на стенах, не ожидал стремительного и яростного натиска, который вдруг неожиданно последовал за прорезавшими воздух сигналами горниста. До этого многим из врагов казалось, что еще немного, и они оттеснят защитников со стен сначала в башни, потом вглубь двора и, наконец, в сам замок, после чего ворота будут открыты, и они беспрепятственно смогут ворваться всей толпой в Рабле. Однако они жестоко ошибались. Мало того, что людей у обороняющихся оказалось значительно больше, чем они предполагали, их боевая тактика резко изменилась. Сразу после сигнала из башен хлынули свежие отряды защитников, ведомые бронированными рыцарями. С хладнокровным, ужасающим неистовством они врезались в группы тех, кто, удерживая участки стены, пытался прикрывать подход своих товарищей со штурмовых лестниц. Защитникам более не было необходимости сдерживать себя. Они обрушились на врага в полную силу, в какую-то минуту смяв, изрубив и вышвырнув вниз со стен, не ожидавших этого мощного напора, захватчиков. Звуки продолжающегося многочасового штурма на некоторое время заполнили исключительно предсмертные хрипы умирающих и вопли раненых. Удар был столь стремительным и сильным, что враг был сметен со стен раньше, чем понял что происходит. Тяжелые палицы крушили врагов, превращая в единое кровавое месиво плоть и железо доспехов, мечи со свистом рубили опешившего врага, а огромные двуручники одним махом рассекали цель от плеча до пояса. Всего меньше чем за минуту враг испытал на себе истинную мощь защитников замка, когда последних уцелевших вышвырнули со стены вниз. Множественные стоны и проклятья словно хором огласили окрестности. Трудно сказать, кому при падении повезло больше — тем кто убился насмерть или тем, кто переломал себе при этом все кости. Немногим взбиравшимся по лестницам удалось увернуться от падавших сверху людей, которые сбивали карабкающихся снизу как спелые плоды с дерева, увлекая за собой вниз, на дымящуюся и усеянную телами землю. А потом пространство между замком и передними рядами сгрудившегося подле стен войска потемнело от летящих стрел. Воздух задрожал, словно резонируя, от свиста и гула оперенных метательных снарядов. Сотни острых смертоносных жал, выпущенных разом всеми стрелками со стен и башен, стремглав рванулись вперед. Хромавшие, израненные и покалеченные, недавние атакующие, пытавшиеся выбраться из-под стен и найти укрытие за щитами рядов тяжелой пехоты, падали на землю, утыканные стрелами. Туча стрел ударила в сгруппированное у стен войско. Они с лязгом бились о щиты и доспехи, их становилось все больше, они летели все плотнее. И все чаще острое железное жало находило стык или прореху в доспехе, и вонзалось в податливую мягкую плоть. Ряды пехотинцев покачнулись. Люди стали падать, с воплями хватаясь за то место, куда ударила стрела, и в образовавшееся в рядах пространство тут же устремлялся целый гудящий рой, поражая все больше врагов. Строй дрогнул и попятился, пытаясь закрываться щитами от этого невероятного натиска. Земля ощерилась торчащими из нее и из тел павших оперенными концами стрел. И тут, одновременно над воротами и с башен, опрокинули кипящие котлы с маслом и смолой. Яростное пламя заглушило собой крики тех выживших, кто пытался найти убежище под стенами, сбившись в небольшие группы. Нестерпимый жар охватил тех, кто все еще пытался атаковать ворота при помощи тарана. Не выдержав напора пламени, они бросились назад. Многие из них на бегу пытались сбить с себя пламя. Другие катались по земле в агонии, охваченные огнем. И тех и других настигали несущиеся со стен стрелы и в миг обрывали их мучения.</p>
   <p> Всего за несколько минут осаждавший замок враг потерял не меньше трети своего войска ранеными и по большей части убитыми. Его шеренги окончательно дрогнули и принялись пятиться назад, стараясь сохранять какой-то порядок и продолжая терять людей, которые то тут, то там падали, сраженные стрелами, которых, казалось, становилось все больше с каждой секундой. Потом все прекратилось.</p>
   <p>Под гудение пылавшей под стенами и у ворот земли враг отступил на безопасное расстояние. Они были слишком ошарашены полученным отпором, чтобы увидеть и понять, что в это же самое время в полном боевом порядке защитники покидают стены и башни и скрываются внутри замка, чтобы удалиться из него через потайные тоннели. С бесстрастными лицами люди оставляли свои боевые посты, чтобы уже никогда на них не вернуться, но Шосс замечал в глазах многих выражение, которое эти дисциплинированные воины старались запрятать в самые потаенные уголки своей души.</p>
   <p> Шосс с полутора десятком людей, которых оставил в его распоряжение начальник стражи, затаился на башне возле главных ворот, где пламя вовсю лизало брошенный таран. Как о человеке неверующем, о нем никак нельзя было сказать, что он горячо молился о двух вещах, но тем не менее он страстно желал их осуществления. Первой из них было желание, чтобы брат Антоний как можно дольше не вспоминал об его существовании, поглощенный заботами об окончании эвакуации. Второе желание основывалось на мысли, что нападающие, неожиданно получившие такой жестокий отпор, могут теперь не скоро рискнуть повторить свое наступление. А оставаться здесь бесконечно долго в ожидании осуществить свой план Шосс никак не мог. Поэтому он, внешне сохраняя полнейшее спокойствие, пристальным взглядом изучал потрепанное войско врага, пытаясь предугадать его дальнейшие действия. Сгрудившиеся вокруг него плечистые сильные воины, которых отрядил лично де Варон, помалкивали, прекрасно уяснив себе суть задачи, и тоже следили за действиями врага. Все уже было подготовлено. Надо было отдать барону должное — с учетом разгоравшейся схватки он отрядил настоящих Геркулесов. Поистине, надо было обладать громадной силищей, чтобы в относительно небольшой срок проделать такую тяжелую работу. А именно — перетащить десятки заполненных горючими материалами бочек из кладовых под самой вершиной в нужное место и разложить их так, чтобы они были готовы для быстрой реализации последнего этапа задуманного. Башен было много. Бочек тоже. Под крышей же самого замка их было еще больше. Теперь главное было не прозевать нужный момент, так как стены больше никто не прикрывал, и надумавший снова атаковать враг может проникнуть в замок гораздо быстрее, чем это было приемлемо для максимально эффективной реализации плана.</p>
   <p> Шосс уже начал всерьез беспокоиться, что дрогнувший враг не скоро решится на новую атаку. Огонь под стенами почти угас и более не представлял угрозы. Даже таран вроде бы сохранил большую часть боеспособности, так как до этого его непрерывно поливали водой и набухшее дерево очень плохо горело. Но враг вроде бы и не помышлял о возобновлении атаки. На мгновение Шоссу показалось, что из его затеи ничего не выйдет. Как минимум потому, что его скоро хватятся и заставят покинуть замок так и не осуществив задуманное. Если уже не хватились. Но тут положение неожиданно спас подстреленный Шоссом барон де Руа, которого принесли на носилках из видневшейся поодаль палатки. Стрелу, должно быть, уже вынули. Барон временно потерял способность самостоятельно передвигаться, но отнюдь не растратил присущей ему наглости, бахвальства и злости. Не успел он на своих носилках, несомых двумя дюжими молодцами, появиться среди своих людей, как тут же окрестности огласила его яростная брань, в которой сквозили стыд за понесенное поражение, никак не желавший уживаться с чувством собственной гордости барона, и неукротимая злоба, с которой он ревел и потрясал кулаками в сторону замка, а так же орал на своих людей. Подбежавшие командиры с трепетом слушали поток неистовой ругани. Барон, с пунцовым от злости и натуги лицом, ревел как раненый буйвол, раздавая приказы. Приказы, которые можно было разобрать в общем сонме отборной брани, пополам разбавленной кровожадными обещаниями устроить своим людям поистине несладкую жизнь, если они тотчас не пойдут в атаку и не выбьют дух из защитников замка. Жизнь, по сравнению с которой смерть под стенами Рабле покажется им сущей благодатью.</p>
   <p> Барон бесновался как мог, и его усилия увенчались успехом. Сначала люди всерьез обеспокоились возможной расправой, которую барон де Руа, учитывая его репутацию, вполне мог учинить. Но тут у барона хватило ума подлить масло в угасавший огонь боевого пыла его людей, поняв, что одними угрозами и руганью сражение не выиграешь. Прекратив упражняться в замысловатой брани и проклятиях, он неожиданно, во всю мощь своей глотки, провозгласил, что утраивает вознаграждение каждому выжившему воину, а так же позволит ворвавшимся в замок присвоить себе любую драгоценную добычу, которую они там найдут, — сколько каждый сможет унести. Единственное условие — показать потом всю добычу ему, чтобы в ней случайно не оказалось то, что нужно самому барону. Если же такое случится, он, барон, клянется щедро выкупить эту вещь у нашедшего ее счастливца. За неповиновение же нарушителя ждет немедленное свидание с виселицей. То же самое, как и прежде, ожидает любого, кто осмелится повредить какие-либо бумаги, находящиеся в замке. В остальном же весь замок будет отдан на разграбление тем храбрецам, кто, не жалея себя, возьмет его штурмом еще при свете этого занимавшегося дня.</p>
   <p> Войско, поначалу взвинченное изрыгаемыми де Руа угрозами, после посулов о награде и грабеже словно опьянело. Командиры с энтузиазмом бросились в свои отряды исполнять приказания. Завыли трубы и встрепенулись поникшие было значки и флаги. Быстро перегруппировавшись, враг, потрясая оружием и оглашая окрестности яростными воплями, бросился в атаку.</p>
   <p> Шосс, едва заметивший перемену настроения в рядах врагов, отдал короткий приказ, и могучие воины со всех ног бросились по заранее распределенному маршруту выполнять последнюю фазу требовавшегося от них задания. Когда враг, воодушевившись, с громкими боевыми кличами снова ринулся под стены замка, команда Шосса уже вовсю занималась своим делом. Теперь счет пошел на минуты. Пока остальные занимались порученной задачей, он вместе с двумя помощниками, весьма меткими стрелками, что есть духу побежал занимать свою ключевую позицию на вершине одной из башен замка. Той самой, в которой находились покои Магистра де Альба и его собственные.</p>
   <empty-line/>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> На этот раз враги ворвались на стены беспрепятственно. Их число все прибывало, но, не встречая ни малейшего сопротивления, на мгновение атакующие замешкались в недоумении. Однако передовые командиры, быстро пораскинув мозгами, крикнули своим людям, что защитники, скорее всего, поняли, что не сумеют долго удерживать стены. Собрав все силы, они ударили, израсходовав большую часть своих боеприпасов, после чего отступили в сам замок, ища убежища. Что ж, там они их и возьмут! Версия казалось вполне правдоподобной, и враг, еще более воодушевившись от сознания того, что его боятся и перед ним бегут, с ревом стал скатываться со стен через внутренние лестницы башни во двор. В башнях было на удивление скользко, да так, что многие нападавшие не могли удержаться на ногах и падали, с грохотом скатываясь вниз по ступенькам. Все кругом было заляпано большим количеством жирных скользких жидкостей, в которых без труда можно было угадать масло и смолу. Кое-кто, кому особо не посчастливилось, при падении даже сломал себе ту или иную конечность. Неужели защитники замка таким наивным образом надеялись задержать их продвижение? Чертыхавшиеся и поскальзывавшиеся чуть ли не на каждом шагу люди высыпали во двор замка, который тоже оказался сильно залит. Казалось, масло ручьями течет из башен прямо на мощеный двор, на котором и так кто-то изрядно потрудился — везде были видны пустые бочки с выбитыми днищами. Первые вбежавшие на двор враги бросились открывать ворота, за которыми уже сгрудилась большая часть остававшейся снаружи армии видя, что их товарищи в большом количестве никем не препятствуемые проникают за стены. Пока с грохотом и лязгом вращались запущенные механизмы ворот, во двор из башен стекало все большее число врагов, которые по-прежнему продолжали лезть на стены, а оттуда через опустевшие башни сбегать вниз. Каждый проникающий во двор думал, что только в его башне царит такой скользкий хаос, но оказавшись за стенами неожиданно убеждался, что такая картина царит повсеместно. У нападающих, которым стремительное продвижение вперед слегка вскружило голову, вдруг стало закрадываться подозрение, что что-то здесь не очень ладно. Но тут ворота открылись достаточно, чтобы первые шеренги воинов снаружи смогли протиснуться во все больше образовывавшуюся с каждой секундой щель. Под напором задних рядов передние принялись врываться в замковый двор. Ворота открывались все сильнее. Шосс, недвижно замерший на крыше своей башни, напрягся. Сейчас начнется.</p>
   <p> Когда ворота уже полуоткрылись, и через них потоком пошли тяжелые пехотинцы, влекомые вперед как собственным ражем, так и напором задних рядов, где-то наверху, над воротами, неожиданно раздался громкий шум. Почти немедленно вслед за тем откуда-то сверху полетели вниз десятки бочек. Во множестве они с грохотом падали на мощеный двор прямо перед внутренней частью ворот. Падали прямо на движущихся внизу людей и на камни двора. Падали и разбивались вдребезги, изливая из своих расколотых недр потоки масла и смолы. Люди шарахнулись в стороны, пытаясь как-то уклониться от сминавших их как тряпичные куклы больших и тяжелых бочек, но остановиться уже не могли, так как напор задних рядов только усиливался.</p>
   <p>— Огонь! — резко скомандовал Шосс, и выпустил первую пылающую стрелу.</p>
   <p> В замке Рабле было очень много запасов. Шосс, успевший приметить это еще в момент своих первых вылазок, результатом которых был подслушанный судьбоносный разговор между монахом и сэром Томасом, недавно провел полную рекогносцировку и убедился, что средств, обычно применяемых защитниками при обороне замков, в Рабле имеется в огромном количестве. Под крышей каждой башни имелись склады с запасом стрел для луков и арбалетов, груды камней для метания и даже снаряды для тяжелых орудий, которые для этой осады так и не развернули. Но, кроме того, в кладовых под крышами башен так же во множестве имелись бочки с горючими материалами, которые в обязательном порядке применялись для острастки атакующих путем выливания их содержимого и напрямую и из котлов им на головы. Помимо обычной смолы как минимум половина бочек была наполнена специальным маслом, в которое, как удалось выяснить Шоссу, местные алхимики намешали чего-то такого, от чего степень его горючести очень серьезно увеличилась. План, который созрел у Шосса, когда он совершенно точно узнал, что замок будет сдан, был довольно прост, но невероятно жесток, учитывая ожидаемые масштабы и последствия. Под крышей каждой башни бочки исчислялись десятками, а в башнях самого замка — уже сотнями. Выпросив у де Варона необходимую помощь, без которой вся затея пошла бы прахом так и не осуществившись, Шосс успел подготовить все необходимое для того, чтобы ворвавшиеся в башни и во двор враги, подступившие вплотную к самому замку, попали в смертельную ловушку. Те несколько ночных часов, в которые защитники замка сдерживали атакующих на стенах, Шосс со своими помощниками перетаскивал тяжелые бочки в строго отведенные места, подготавливая их для претворения в жизнь последней части задуманного. Когда все воины, как и ожидалось, отступили, услышав соответствующий сигнал, Шосс был готов начать последний этап. Едва заметив, что враг вот-вот бросится в атаку, он приказал своим помощникам выбивать у бочек днища, после чего отступить в подземные ходы. Сам же с двумя помощниками остался на крыше одной из башен замка, с запасом стрел и горящими факелами. Потоки масла и смолы, рекой льющиеся из кладовых под самыми крышами, заливали башни, стекая во двор. Ручьи горючей жидкости струились меж камней, сливаясь в жирные масляные лужи с содержимым опорожненных уже прямо во дворе других бочек. Над воротами же множество бочек были навалены в такую конструкцию, что при попытке открыть ворота вращающиеся механизмы на определенном этапе должны были опрокинуть их вниз, прямо на головы врывающимся нападающим. То, что первые же проникшие через стены и башни враги сразу попытаются открыть ворота, было наиболее вероятно. И как только потревоженные, как и ожидалось, бочки с грохотом принялись падать вниз и разбиваться вдребезги, ловушка захлопнулась. Замок пал, и жалеть его более не имело смысла. Шосс, как человек с холодным умом, не видел необходимости щадить врага. Те, кто нанес ордену такой удар, сейчас сполна выпьют уготовленную им чашу. Те, кто в данную секунду с яростными криками врывался во двор замка Рабле, одержимые жаждой наживы и убийства. При других обстоятельствах Шосс, быть может, и не пошел на такой жестокий шаг, но в нем сильно говорило чувство злости и личной заинтересованности. Рабле, казавшийся ему такой надежной гаванью на данном жизненном этапе, когда он вынужден искать средства освободиться от гнетущей ноши, неожиданно рассыпался в прах, становясь прошлым прямо у него на глазах. Впереди стремительно накатывалась неизвестность. Плохо отдавая себе отчет в том, что ждет его, да и сам орден дальше, Шосс сконцентрировался на жестоком мщении.</p>
   <p> Горящие стрелы прорезали воздух. Первые еще не успели достичь своей цели, а все новые и новые оперенные вестницы смерти несли свое огненное послание к месту назначения. Шосс и двое помощников, казалось, орудовали тетивой и луком с немыслимой скоростью.</p>
   <p> Казалось, полыхнуло сразу во многих местах почти одновременно. Первые очаги огня, стремительно пожирая щедро разлитую горючую смесь, обдали неистовым жаром оказавшихся подле людей, шарахнувшихся в стороны с тревожными криками. Пока люди пытались понять, откуда вдруг взялась эта напасть, очаги неукротимого огня вспыхнули по всей стене, отрезая башни от стен. Сделав невозможным любые попытки проникнуть со стены как в башни, так и из них, огонь, с громким гудением, ринулся внутрь. Послышались первые вопли тех, кого настиг и опалил огонь. Казалось, сами камни полыхнули у них под ногами, когда жаркое пламя стало стремительно охватывать башни, которые словно сочились горючим маслом и потоками смолы. В панике, толкаясь и роняя оружие, люди рвались вниз по ступенькам, стараясь убежать от опаляющих объятий неистового пламени. Но было уже поздно. Шосс и его помощники продолжали стрелять непрерывно, отправляя пылающие стрелы точно в цель. У основания каждой башни взвился огонь. Здесь горючей жидкости было в избытке. Пламя, едва взметнувшись вверх, яростно взревело и стремительно стало разрастаться, жадно пожирая щедро разлитую пищу и превращая землю и камни в пылающий ад. Оно рванулось сразу во все стороны. Потоки огня наперегонки устремились во двор, протянув свои хищные языки к охваченным ужасом людям. Одновременно с этим жаркое пламя рванулось внутрь башен, навстречу стекающим потокам горючего и отчаянно бегущим вниз врагам. Ворвавшись в башни снизу, огонь, помедлив одно мгновение, словно вобрал в себя побольше мощи и, громко загудев, пошел вверх со скоростью снежной лавины. За считанные секунды башни наполнил яростный гул бушующего пламени. Пространство огласили отчаянные вопли попавших в смертельную ловушку людей. Некоторые из них, обожженные и охваченные пламенем, выскакивали во двор из пылавших башен, хрипя и вопя от немыслимой боли, и падали в объятия жадного ревущего огня. Большая часть этого кошмара пока еще оставалась скрыта от людей, во множестве сгрудившихся во дворе. Можно лишь было догадываться о тех ужасах, творившихся в данный миг за молчаливой каменной кладкой, которая сейчас явственно вибрировала от неистовствующего внутри огня и воплей агонизирующих, метавшихся в пламени жертв.</p>
   <p>Отступать было уже некуда. Поднявшаяся паника помешала противнику здраво оценить ситуацию и предпринять меры для спасения, когда на то еще была небольшая возможность. Однако напор все прибывавших людей, жар полыхнувшего пламени и воцарившийся хаос унесли драгоценные секунды. Последние горящие стрелы ударили под ворота сразу в нескольких местах, и в мгновение ока, под ногами все еще втекающих потоком во двор замка Рабле врагов, разверзлась преисподняя. Здесь горючих жидкостей было особенно много. Гигантским костром огонь, казалось, взмыл до самых небес, мгновенно спалив оказавшихся в эпицентре людей словно жалкие восковые свечки. Чудовищный жар опалил наступавших, раскаляя железо их доспехов и выжимая из тела последние остатки разума, заставляя их по-звериному заметаться в отчаянном инстинкте самосохранения. Этот последний штрих огненной ловушки разделил врагов на два лагеря — тех, кто, закрывая лица руками от огня, избежали огненной смерти и отчаянно пятились прочь, оглушенные воплями пожираемых огнем товарищей, и тех, кто, оказавшись по ту сторону, либо уже горел, либо только ожидал своей участи.</p>
   <p>Пламя, бушующее внутри башен с дьявольским неистовством, еще продолжало брать свою дань с последних уцелевших, которые успели забаррикадироваться от ненасытного огня в боковых комнатах и сейчас медленно, но верно погибали от чудовищного жара, раскалявшего каждый квадратный дюйм бесстрастных каменных построек все больше и больше. Но пиршество огня на этом не закончилось. Во дворе сгрудилась не одна сотня человек, отчаянно отступавших под самые стены замка от набегавших на них огненных дорожек, которые, стремительно расползаясь в стороны, охватывали все большую площадь двора, бешено взмывая вверх тысячами пылающих языков. Приток новых людей из ворот прекратился. Еще до того, как ворота превратились в раскаленный гудящий ад, вбегавшие внутрь люди поняли, что происходит, но повернуть назад были уже не в силах под напором своих бегущих сзади товарищей. Их тревожные крики и предупреждения тонули в поднимавшемся общем хаосе. Потом же, когда полыхнул огонь, окончательно отрезав двор от всего остального мира, было уже поздно. Пожрав всех тех, кто оказался в самом эпицентре, он остановил приток новых жертв внутрь, и занялся теми, кто оказался в его полной власти. Те, кого лизало жадное пламя, с отчаянными воплями врезались в толпу сгрудившихся, отступавших под стены замка людей, увеличивая сумятицу. На дворе, в местах скопления горючей смеси, бывшие лужи превратились в столбы огня, который, взметаясь ввысь, казалось, поднимал на своих плечах неистовствующих демонов преисподней. Их раскаленные руки и тела, состоявшие из чистого бушующего пламени, жадно рвались к объятой ужасом плоти и впивались в нее миллионом раскаленных игл, покрывая ее пузырями и прокаливая до самых костей, обугливая до черноты и сжигая до пепла. Земля и камни горели у людей под ногами. Смерть наступала на них, протягивала свои руки, опаляла тела и врывалась в легкие клубами удушливого дыма, заставляя содрогаться от надрывного кашля.</p>
   <p>Часть оставшегося снаружи войска противника молча наблюдала за тем, как замок Рабле превращается в один гигантский костер, отблеск от которого в свете разгоравшегося утра был виден до самого горизонта. Они поняли, что сделать что-либо было не в их силах, и молча наблюдали за происходящим, недвижно стоя на месте и слушая яростный гул пламени и вопли своих погибающих товарищей. В их глазах сквозил откровенный ужас.</p>
   <p>Огонь выхватывал все новые и новые жертвы из груды толпившихся, напирающих друг на друга в паническом страхе людей, вырываясь вперед им под ноги и быстро образуя все новые очаги пламени. Люди отступили почти под самые стены замка. Башни уже превратились в гигантские пылающие факелы. Огонь, пробив крышу, вырвался в самое небо и ярко полыхал, обдавая пространство вокруг себя сильнейшим жаром и клубами дыма. В башнях более не оставалось ничего живого.</p>
   <p>Шосс с каким-то странным блеском в глазах наблюдал, как все больше и больше врагов пожирает неистовое, жадное пламя, которое он вызвал к жизни своим жестоким планом. Неожиданно он почувствовал, как кто-то дернул его за рукав. Шосс обернулся.</p>
   <p>— Пора уходить, — сказал один из остававшихся с ним помощников, на лицах которых читалась определенная растерянность от созерцания сотворенной их руками пылающей преисподней.</p>
   <p>Достигнутый эффект и вправду был намного сильнее того, что могла представить самая буйная фантазия. Слышать же сотни отчаянных воплей агонизирующего противника даже для суровых воинов было делом не самым легким. Шосс, осторожно глянул вниз. Там толпа охваченных страхом врагов с удесятеренной силой ломилась в запертые двери замка.</p>
   <p>— Идите, я еще немного задержусь, — сказал он. — Хочу убедиться, что ни одна крыса не выскочит из этой ловушки живой.</p>
   <p>— Ты знаешь, куда идти? — спросил один из воинов.</p>
   <p>— Да, мне показали. Если меня ищут, передайте, что я скоро буду. Потеряться или присоединиться к тем, внизу, в мои планы не входит. Так что я не заставлю себя долго ждать.</p>
   <p>— Заставлять ждать других тоже нехорошо, — заметил другой воин.</p>
   <p>— Всего пять минут. Можете обождать их здесь, и тогда уйдем вместе. Или уходите прямо сейчас и скажите, что я буду через пять минут. Благо что им там, внизу, недолго осталось.</p>
   <p>— Как пожелаешь, — послышался ответ, и оба воина мигом исчезли с крыши башни.</p>
   <p> Кольцо огня вплотную подступило к отчаянно ломавшим двери в замок врагам. Внешние ряды лизало пламя. Ища спасения, они рвались сквозь плотные ряды своих товарищей, но кучность людей была и без того слишком высока. Огонь стал охватывать людей прямо в толпе. "Однако, пора и мне убираться отсюда", — подумал Шосс. Пройдя к внутреннему краю крыши, он, снова натянув большой лук, старательно прицелился и выпустил несколько горящих стрел в узкие бойницы под крышами других башен. Мишень была довольно трудной, и стрелы попадали в цель не с первого раза. Однако Шосс усиленно посылал одну стрелу за другой до тех пор, пока из бойницы каждой башни замка не потянуло струйкой дыма. Это означало, что огонь зародился в кладовых, где хранились остававшиеся нетронутыми крупные запасы горючих веществ. Последний аккорд в арии огненного вихря.</p>
   <p>— Вот теперь точно пора, — пробормотал себе под нос Шосс и, бросив лук, последовал туда, куда прежде удалились двое воинов.</p>
   <p> Оказавшись внутри центральной башни, он выбрался на лестницу и привычной дорогой побежал по ступеням вниз, собираясь достигнуть перехода, который приведет его к общей зале для собраний, откуда он пройдет в другой коридор, ведущей мимо библиотеки вглубь замка, к лестнице в подземелья. Там, в самом низу, находится одна из потайных дверей, скрывающая за собой секретный тоннель. Снаружи доносились громкие крики людей, в которых смешивались ярость, отчаяние и боль. А так же грохот, производимый ломившимися в главные ворота замка. От стремительно приближавшегося ужасного конца силы врага удесятерились и под их ударами двери замка сильно содрогались. Впрочем, за них Шосс был спокоен. За то небольшое время, которое еще оставалось в распоряжении противника, они ничего не смогут поделать с крепкими, массивными, окованными железом дверями, запертыми его собственной заботливой рукой на два огромных засова. Куда большее беспокойство охватывало его при мысли о малых дверях в боковых стенах замка, которые без должного укрепления имели куда больше шансов не выдержать такого яростного напора. А ведь никто в замке не позаботился об этом, так как выдерживать осаду непосредственно внутри на этот раз не планировалось. Все же главное — успеть убраться отсюда. А те, снаружи, уже совсем скоро получат сполна.</p>
   <p> Неожиданно, ставшие уже привычными, звуки беснующегося пламени и криков нарушило нечто необычное — отчетливо раздавшиеся откуда-то снизу возгласы и лязг железа, эхом прокатившиеся под каменными сводами, которые нарастали с каждой секундой. Что это? Неужели все же врагу удалось прорваться через одну из малых дверей и он сейчас, спасаясь от огня и жара, прорвался в замок и теперь ищет, на ком бы выместить свой страх и злобу за понесенные чудовищные потери? Или это вернулись за ним лично по приказу брата Антония, чтобы вывести его из замка добровольно или силой? Подбегая к общей зале, которую он собирался пересечь, Шосс с самого порога увидел, что в ней уже находится десятка три вооруженных людей, которые отнюдь не напоминали защитников замка, и через противоположные двери туда вливались все новые. Значит, все же враг успел пробиться внутрь через боковые двери, которые не выдержали такого отчаянного напора, либо же, о чем мелькнула у Шосса мысль, и вовсе оказались толком не запертыми его отступавшими помощниками. С его уст сорвалось проклятие. Его заметили. Враги, преисполненные злобы и едва пережитого ужаса, яростно взревели и рванулись к нему. Шосс мгновенно понял, что пробиваться через эту залу было бы сродни самоубийству. Что ж, он знает обходной путь — через часовню. Стремглав крутнувшись на месте, Шосс что есть силы бросился внутрь замка, углубившись в один из коридоров. Враг, оглашая своды разъяренными криками, по пятам следовал за ним, гремя доспехами и оружием. Легко одетый Шосс бежал куда быстрее и опередил преследователей, скрывшись за одним из поворотов. В крови появилось хорошо знакомое ему ощущение, возникавшее всякий раз, когда приходилось принимать участие в деле, связанном с той или иной степенью риска. Сердце забилось быстрее, усиленно разгоняя по жилам горячую кровь.</p>
   <p> Стремглав пробежав через часовню, он свернул в боковой проход и за поворотом неожиданно нос к носу столкнулся с одним из врагов. Инстинктивно уклонившись от взмаха меча, Шосс поднырнул под руку противника, одновременно опрокидывая его. Скользнувший в ладонь из рукава кинжал поразил врага в слабо защищенную шею. Не успело поверженное тело упасть на каменные плиты, как впереди послышался громкий топот, и из-за ближайшего поворота выскочило сразу несколько врагов. Положение стремительно ухудшалось. Нечего было и думать вступать с ними в схватку. Пока он будет поглощен этим делом, сзади того и гляди подступят преследователи, и тогда его песенка будет спета гораздо быстрее, чем хотелось. Шосс помчался к ближайшей лестнице наверх. Можно было пробежать этот участок парой этажей выше, проскочить через угловую башню, снова спуститься вниз и попасть в целевой коридор с другой стороны. Прыгая через несколько ступеней, Шосс взлетел вверх по лестнице и рванулся прямиком к башне, в которой рассчитывал так же стремительно спуститься вниз и проскочить к месту назначения. Открытая дверь на лестницу башни с коридора текущего этажа прекрасно виднелась в самом конце, и с каждой секундой Шосс приближался к ней все ближе, как вдруг прямо на его глазах лестницу залила река огня, в мгновения ока заполонившего собой все пространство впереди. Огненный поток, словно извергаемая вулканом раскаленная лава, неожиданно вылился откуда-то сверху, плеснул по ступеням и устремился вниз, выбрасывая из себя крутящиеся сполохи. Повеяло нестерпимым жаром. Лестницу впереди охватило яростно пылающее, идущее сплошным потоком пламя. Шосс остановился как вкопанный, замешкавшись от этой неожиданной и непреодолимой преграды. Должно быть, пламя, разгоревшееся под крышей не без его прямого участия, пожрало разбитые бочки с маслом и смолой и чудовищный жар, охвативший полторы сотни еще целых бочек, добрался до их содержимого. Вырвавшись из своих сосудов, горючая смесь превратилась в огромный пылающий бурлящий котел, который, вырвавшись из узких бойниц мощнейшими вихрями, по закону тяготения выплеснул свое содержимое вниз, устремившись по винтовой лестнице огненным потоком. Шосс, разумеется, рассчитывал на нечто похожее, но только собирался в этот момент находиться уже довольно далеко отсюда. Теперь же, оказавшись отрезанным от своей цели еще и этой преградой, фактически возведенной собственными руками, он замер на месте, поддавшись завораживающей магии яростной пляски огненной реки. Однако он быстро взял себя в руки. Быстро прикинув в уме карту коридоров и переходов замка, он побежал обратно, всего на несколько секунд обогнав выскочивших с лестницы за его спиной преследователей.</p>
   <p> Положение становилось все хуже. Уже три его попытки напрямую добраться до потайного хода были пресечены, и теперь в замке было много врагов, встреча с которыми отнюдь не входила в его планы. Единственное, в чем можно было быть уверенным, это то, что их наплыв в замок временно прекращен. Судя по тому, что творилось снаружи, пламя вплотную подступило к замку, жадно облизывая высокие стены и стремительно превращая в пепел всех тех, кто не успел найти спасительный путь внутрь Рабле. Отчаянные вопли, достигшие своего апогея, когда огонь, сделав последний рывок, достиг стен и центральных ворот замка, на какое-то мгновение даже заглушили свирепый рев беснующегося пламени. Большинство людей все еще оставалось снаружи. Лишь меньшая их часть успела прорваться через один из малых ходов в замок. Остальных же, теснивших и давивших друг друга, охватил огонь, который словно по какому-то дьявольскому плану разом и со всех сторон пошел в последнюю атаку и плеснул до самых стен Рабле. Спасения не было. Все, кто оставались снаружи, стали добычей огня. Мир содрогнулся от криков агонии, которые быстро стихли в дьявольском гуле свирепствующей огненной стихии. Лишь немногим посчастливилось, частично охваченными жаркими языками, проскочить в открытые двери, и они принялись отчаянно метаться, крича и пытаясь сбить с себя пламя. Последние врывавшиеся уже ничем не отличались от ходячих факелов. Охваченные раздирающей, звериной болью, они бились о стены, падали на пол, хрипели и умирали, поджигая своими горящими телами внутреннее убранство замка. Между внешними стенами и стенами самого Рабле на земле воцарился пылающий ад, в котором, казалось, горели даже камни.</p>
   <p> Шосс, хотя сознавать ему это было весьма неприятно, до сих пор не мог выбраться из замка. Преследуемый по пятам выжившими в царящем снаружи огненном хаосе врагами, он влетел в центральный холл и ринулся вверх по боковой лестнице, с которой рассчитывал попасть в ту башню, в которой жил хозяин замка и он сам. Иными словами, он возвращался туда, откуда начал свое отступление. Разумеется, он знал замок, мягко говоря, лучше проникших туда врагов, но ему нужно было действовать наверняка и быстро. Можно было запутать врага, отсиживаясь в комнатах и комнатушках и незаметно пробираясь у них за спинами все ближе и ближе к цели, но у него сейчас попросту не было на это времени. Сейчас он мог лишь снова и снова выбирать себе новый маршрут для стремительной беготни по замку, и вот уже трижды на его дороге вставало препятствие, вынуждая его снова менять путь своего движения. Судя по тому, как полыхнула та башня, от которой он только что еле унес ноги, остальные вот-вот постигнет та же судьба, если уже не постигла. За исключением его "родной" башни. В ней он оставил гореть длинный фитиль и она должна загореться последней, гораздо позднее остальных. Значит, времени у него совсем в обрез, так как помимо некстати бегающего по замку противника скоро огонь пойдет в наступление уже внутри, и в замке выгорит все, что только способно гореть.</p>
   <p> Но удача, неизменно сопутствующая ему на протяжении всей жизни, казалось, вдруг изменила самым подлым образом, загнав его в ловушку, фактически построенную им своими собственными руками. Пробежав мимо своих покоев, которые некогда были гостевыми, он ринулся было дальше к внутренней малой винтовой лестнице, как вдруг впереди послышался характерный грохот, и спустя несколько секунд с нее выскочило несколько вооруженных врагов, которые, заметив его, с яростными хриплыми возгласами устремились к нему. Шосс сгоряча было хотел нахрапом пробиться через них, но судя по звукам снизу к ним бежало подкрепление. Швырнув кинжал в лицо ближайшему врагу, который с коротким свистом по рукоять вошел прямо в глаз жертвы, упавшей на своих товарищей и создав некоторое замешательство, Шосс бросился обратно. Он еще мог спуститься на этаж-другой ниже, обогнуть наседающих преследователей и снова попытаться зайти с другой стороны. Однако едва он выскочил на лестницу башни, как услышал внизу громкий топот ног. Путь был отрезан. Инстинктивно подавшись назад, Шосс оказался прямо возле покоев хозяина замка. С коридора, откуда он только что пробежал, в том числе и мимо своих комнат, расположенных по соседству с покоями Магистра де Альба, уже приближался противник. Еще несколько секунд, и враг настигнет его сразу с двух сторон. Нечего было и думать выжить в этой неравной схватке. Сознание, кажется, даже не успело понять, что это конец. Сделав последний шаг назад, Шосс уперся спиной в дверь. Не сводя глаз с набегающих врагов, он машинально нащупал дверную ручку и потянул на себя. Дверь подалась. Не тратя времени на обдумывание, он молнией проскользнул внутрь и запер ее на тяжелый железный засов. Секунд через пять на дверь обрушился град яростных ударов.</p>
   <p> Происходящее казалось Шоссу каким-то нелепым, повторяющимся сном. Вот так же он оказался заперт в Нейской башне, и положение, в котором он там оказался, было совершенно безнадежное. Правда, он до сих пор жив. Но что это меняет? Снаружи враги. Много врагов. В окно не выпрыгнешь, даже если не принимать во внимание бушующее внизу пламя — высоко, убьешься насмерть. Ну, теперь заодно и поджаришься. Может быть, даже прямо в полете. Замок с каждой минутой все больше охватывается огнем, который стремительно расползается во все стороны из собственноручно подожженных им башен. Даже если враг не сумеет ворваться сюда, он рано или поздно сгорит вместе со всем содержимым замка, когда огонь доберется сюда. Тем более что через этаж у него над головой тлеет фитиль, который скоро доберется, если уже не добрался, до горючих материалов. В прошлый раз он неожиданно выпутался из передряги с помощью изготовленного алхимиками Синей башни зелья, которое, вместо того чтобы просто разъярить его, чтобы подороже продать свою жизнь, из-за передозировки вдруг выпустило на волю таящегося до поры до времени зверя, который немедленно откликнулся на призыв окутавшей его безумной ярости. Но теперь даже это средство не в силах ему помочь. Ведь даже если он разорвет орущих за дверью врагов, то все равно сгорит в распространяющемся по замку огненном хаосе. Да и зелья все равно у него нету.</p>
   <p> Шосс стоял посреди гостиной святого отца столбом, иначе и не назовешь. Его голова отказывалась воспринимать тот факт, что он более не в силах ничего сделать, и что по сути на этот раз шансов на спасение больше не осталось. Он всегда считал, что выход есть даже в самой безнадежной ситуации. Просто надо его найти. Просто шансы могут быть мизерными, но они все равно есть. Есть даже у того, кого ведут к эшафоту, если он, толкнув стражников, вдруг бросится в окружающую толпу, которая их страха или милосердия раздастся в стороны, а потом так же сомкнется перед опешившими стражами. Никогда нельзя опускать руки и сдаваться. НИКОГДА! Даже если затея кажется совершенно безнадежной. Ведь двум смертям все равно не бывать.</p>
   <p> Стиснув зубы, Шосс успокоил разбушевавшиеся нервы и постарался сохранить свою обычную холодность. Итак, что он может сделать? Открыть двери. Враг ворвется в покои. Здесь надо постараться поиграть с врагом в догонялки, благо что он человек весьма увертливый. Не схватываясь ни с кем напрямую, надо изыскать возможность проскользнуть в двери. А там посмотрим. Все лучше погибнуть с оружием в руках, чем сгореть заживо как попавшая в капкан крыса.</p>
   <p> Собрав волю в кулак, Шосс было сделал шаг к двери, осыпаемой по другую сторону градом ударов, как вдруг уловил за спиной какое-то движение. Стремглав развернувшись, он выбросил из рукава в ладонь второй кинжал и едва не отправил его в лицо брата Антония, который возник в проходе как привидение. На мгновение Шоссу показалось, что он не сможет удержать смертоносное лезвие, но, к счастью, реакция не подвела.</p>
   <p>— Что б тебе пусто было, негодяй! — воскликнул в сердцах монах, для которого эта встреча оказалась такой же неожиданностью, как для самого Шосса, хотя брат Антоний вернулся в замок именно по его душу.</p>
   <p>— Тысяча чертей! Вы-то что здесь делаете, святой отец?! — ошарашено воскликнул Шосс. — Здесь скоро будет самый настоящий ад.</p>
   <p>— Вернулся за тобой! Я же ясно приказывал не отходить на меня не на шаг! — бушевал монах, вбегая в комнату, а следом за ним мелькнул десяток воинов. — Куда ты провалился, черт бы тебя побрал, прости Господи! Я отпустил тебя в помощь барону, а вовсе не для того, чтобы ты ввязался в какую-то безумную самодеятельность. Что ты здесь натворил?!</p>
   <p>— Вернулся? Вы хотите сказать, что нам есть куда незамедлительно убраться? — живо спросил Шосс, выхватив жизненно важную суть из слов монаха, которого он, кстати сказать, еще никогда не видел в таком гневе.</p>
   <p>— А ты думал, я сижу здесь и смиренно жду пока меня схватят?! Я вынужден был вернуться через потайной ход, когда обнаружил твое исчезновение, а так же огонь, вспыхнувший над башнями замка. Я не знаю, что здесь творится, но требую от тебя объяснений. И на этот раз у меня с собой достаточно стражи, чтобы попросить тебя удалиться из замка, — лицо брата Антония было красным от гнева, а голос был сильно напряжен от еле сдерживаемых эмоций.</p>
   <p>— Стоп! — крикнул Шосс увидев, как вооруженные воины двинулись было к нему. — Я бы давно присоединился к вам, кабы случайно не попал в собственную столь тщательно расставленную ловушку. Давайте немедленно уберемся отсюда. Вы не находите, что все вопросы можно задать потом?  Как вы сюда попали? У вас есть потайной ход?</p>
   <p>— Ну разумеется, — натянуто ответил монах. — Из моих покоев ведет один такой, который соединяется с целой сетью других.</p>
   <p>Усмирив свой гнев, он быстро сообразил, что дисциплинарные взыскания можно и впрямь отложить до более благоприятных обстоятельств.</p>
   <p>— Счастлив слышать! — ответил Шосс, искренне радуясь свалившемуся ему на голову спасительному счастью, и не обращая внимания на мелочи вроде злющего как черт святого отца — это был такой пустяк в сравнении с тем, что его могло ожидать не приди монах так кстати на помощь. — Не пора ли туда последовать?</p>
   <p>— Давай живо за мной! — приказал герцог и тут же нырнул в дверной проем.</p>
   <p>Шосс живо устремился следом. Стража топала за ним по пятам, не спуская с него глаз. Потайной ход оказался в спальне святого отца внутри огромного шкафа. Вот почему острый взгляд Шосса так и не заприметил никаких тайных ходов за все время визитов к хозяину замка — он был скрыт внутри этого массивного представителя мебели, который, как оказалось, хранил в себе куда больше секретов, нежели личные вещи монаха.</p>
   <p>— Когда мы отсюда выберемся, тебе придется как следует объясниться, — далеко не доброжелательным голосом бросил через плечо брат Антоний.</p>
   <p>— Когда выберемся. Кстати, откуда вы знали, что найдете меня именно здесь? — поинтересовался Шосс, следуя за монахом через сеть секретных ходов в толще замковых стен.</p>
   <p>— Разумеется я и не знал, — сухо ответил монах. — Когда я понял, что за тобой придется возвращаться, я прихватил с собой десяток крепких стражников на случай, если одних уговоров покинуть замок для тебя окажется недостаточным. Сильнейший пожар, охвативший башни замка, здорово меня озадачил, так как я не предполагал, что нападающие прибегнут к такой мере — ведь им нужны наши архивы. Я было подумал, что у барона де Руа от ранения совсем затуманило голову, но тут у меня возникло подозрение, что твое продолжительное отсутствие как-то с этим связано. Уже пробираясь через потайные ходы мы услышали, что в замке находится враг. Поэтому я и решил двинуться к своим покоям, тем более что твои были по соседству, а ты мог оказаться именно там. К счастью, я не сильно ошибся в своих предположениях. Или просто удача оказалась на твоей стороне.</p>
   <p> Вскоре Шосс понял, что они, спустившись по потайным лестницам, углубились далеко прочь от Рабле. Все звуки погибающего замка стихли, и наклонный тоннель вел куда-то далеко вперед во тьму. Подземный ход был в отличном состоянии. Должно быть, за ним тщательно следили. Шосс молча шагал за святым отцом, обдумывая, как бы теперь ему преподнести всю историю так, чтобы прежде благожелательный монах не выкинул что-нибудь неприятное на его счет.</p>
   <p> Шли они гораздо дольше, чем он мог ожидать, но вот впереди наконец-то забрезжил свет. Вскоре они были уже у самого выхода.</p>
   <p> Как оказалось, этот подземный ход выводил к одному отдельно стоящему живописному домику далеко под замковым холмом в лесу, где постоянно жили те, в чьи обязанности входило ведение этого хозяйства и присмотр за потайной дверью. Судя по следам на земле вокруг, отсюда недавно уехало очень много экипажей. Сейчас здесь оставался лишь один, да с десяток взнузданных лошадей. Снаружи их поджидало четверо воинов, на лицах которых выступило явное облегчение при виде выходящего Магистра.</p>
   <p>— Ну наконец-то! — воскликнул один из них. — Мы так волновались. Посмотрите, что там творится.</p>
   <p>Повинуясь его указующему жесту, все, включая монаха и Шосса, обернулись и посмотрели в просвет между деревьями туда, где на холме возвышался замок.</p>
   <p> Рабле пылал, превратившись в один гигантский костер. Кровля с грохотом обрушивалась вниз в беснующиеся огненные недра. Столбы огня и дыма повсеместно вырывались из окон и бойниц. Вихри пламени взметались высоко в небо над тем, что еще совсем недавно было одним из важнейших оплотов ордена. Охваченные огнем могучие балки стремительно таяли под натиском чудовищной силы жара, подавались под его неукротимым напором, и с грохотом обваливались, сопровождаемые в своем падении грудами камней и перекрытий.</p>
   <p> В зареве этого гигантского пожара, не смотря на вступившее в свои права утро отбрасывавшего на мили вокруг яркие отблески и пляшущие тени, последние люди молча покидали замок Рабле вместе с его бывшим хозяином. Покидали, чтобы никогда уже сюда не вернуться.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 3 –</p>
   </title>
   <p> Отблеск пожара, казалось, вновь воскрес в огоньках пламени костра, к которому Шосс, спасаясь от ночного холода, сгустившегося над затерянным оазисом, придвинулся близко-близко и сидел, словно загипнотизированный, недвижно смотря в его раскаленное сердце. Воспоминания, нахлынувшие на него, долго не отпускали его взволнованный разум, и он как будто вновь и вновь видел пылающие кровли и погибающую в огне половину армии врага. Да, он оказался прав — выжившие враги запомнили этот день как самый страшный за всю свою жизнь. Но и в его собственную память он впечатался словно каленым железом. Стремясь отомстить врагам ордена, сделав захваченный ими замок их собственной могилой, он сам теперь вынужден был признать, что никогда не сможет позабыть предсмертных воплей сотен людей, попавших в огненную ловушку. Он считал, что поступил правильно. Это был враг, а с врагом он привык поступать однозначно. Но все-таки невозможно изгладить из своей памяти воспоминания о той жестокой участи, которую он уготовил тем людям.</p>
   <p> Мысли об этом заставили Шосса поежиться, хотя он сидел уже очень близко от костра. Впрочем, может быть, мысли были и не причем. Холод ночной пустыни пронизывал бы до костей, кабы не благодатное тепло от пляшущего пламени. Кстати, надо бы подкинуть в него топлива. Шосс потянулся в сторонку, где было сложено все необходимое, и осуществил требуемые манипуляции. Огонь вспыхнул ярче, и источаемого им тепла ощутимо прибавилось. Тем не менее, Шосс накинул на плечи одеяло из верблюжьей шерсти. Теперь стало совсем хорошо. Может быть, ему, наконец-то, удастся прилечь поспать. А то сна все еще нет ни в одном глазу, а завтрашний ритуал, как знать, может быть станет отправной точкой в целой череде стремительных событий. А может быть, все кончится ничем.</p>
   <p> Неторопливо размышляя о сути вещей, и пытаясь заглянуть в собственное будущее, Шосс не заметил, как его окутала легкая дрема. Потом тело стала обволакивать слабость, мягко, словно кошачьей лапой тянувшая его на расстеленную кошму. Ему захотелось прилечь и блаженно растянуться. Он не стал противиться этому желанию, и тут же улегся подле ярко полыхающего костра, как следует завернувшись в одеяло. Окутавшая его блаженная нега изгнала из головы все тревожные мысли, и он быстро провалился в глубокий сон, которого давно требовали его уставшее тело и особенно разум.</p>
   <p> Проснулся он от того, что кто-то легонько тормошил его за плечо. Открыв глаза, Шосс резко сел на своей походной постели, и огляделся.  Светало. Остальная часть лагеря, судя по тишине, еще спала, но неподалеку маячила фигура брата Антония с одним из алхимиков, а над ним склонился Нектарус.</p>
   <p>— Проснулся? Хорошо. Мы дали тебе поспать дольше всех. Точнее, брат Магистр. Он вообще не хотел, чтобы тебя будили, но в обнаруженных нами сведениях указывается, что рассвет и закат — наиболее благоприятное время для проведения ритуала. Кто знает, почему. Все что нам остается, это следовать найденным записям. Собственные эксперименты могут подождать, — негромко сказал Нектарус, выпрямляясь.</p>
   <p>Шосс машинально протер глаза, пытаясь выгнать из себя остатки сна. Что не говори, а он действительно не отказался бы поспать еще часок-другой. Он воззрился на стоявшего рядом алхимика, который оказался одет в черную мантию, во множестве испещренную вышитыми серебряной нитью затейливыми символами.</p>
   <p>— Можете считать, что я уже на ногах. Что от меня требуется? — сквозь зевоту, потягиваясь спросил Шосс.</p>
   <p>— Мы уже подготовили все необходимое и готовы начать ритуал. Правда требуется не столько твое присутствие, сколько твоего изумруда, но не мне тебе объяснять, что вы сейчас с ним в каком-то роде единое целое.</p>
   <p>Услышав это, Шосс тут же растерял остатки сна, все еще отяжелявшие его голову, и живо вскочил.</p>
   <p>— Так чего же мы ждем? Я готов. Куда идти, что делать? — мигом спросил он, едва не вцепившись в алхимика, чтобы поскорее вытряси из него все сведения.</p>
   <p>— Идем со мной. Мы устроили все необходимое вон за тем барханом. По распоряжению магистра мы решили не смущать наших спутников непонятными и подозрительными действиями.</p>
   <p> Сказав так, Нектарус кивнул монаху, внимательно смотревшему в их сторону, и неторопливо зашагал в указанную сторону. Шосс последовал за ним, не отставая ни на шаг, и разглядывая вышитые на мантии алхимика символы, словно пытаясь разгадать что же они означают. Бросив в сторону взгляд, он заметил, как брат Антоний и второй алхимик двинулись туда же.</p>
   <p> За ближайшим барханом, в ложбинке, образованной им и его соседями, все уже действительно было готово. Должно быть, алхимики приложили немалые усилия, чтобы приготовить все необходимое для ритуала. Довольно ровная песчаная площадка выглядела, мягко говоря, необычно. В центре располагался большой круг, который, как выяснилось, был выполнен в виде выкопанной, чем-то заполненной канавки. В центре круга ясно обозначалась пятиконечная звезда, сооруженная из земляных дорожек, смешанных с какой-то маслянистой жидкостью. В каждом луче звезды стояло по толстой белой свече. Вокруг опоясывавшего пентаграмму внешнего кольца было разложено пять пока что незажженных костров, которые находились точно напротив лучей пентаграммы с белыми свечами. В центре пентаграммы лежал плоский камень.</p>
   <p>— Несколько по-спартански, — с критичной ноткой в голосе прокомментировал Нектарус. — Конечно, удобнее было бы провести этот опыт в более подходящих условиях. Например, в моей бывшей лаборатории… Эх. Но и это должно сойти. Благо что я прихватил с собой достаточно средств, которые могли понадобиться, и не ошибся. Тем более, лучше провести ритуал прямо здесь. Если в его ходе выяснилось, что мы что-то упустили или не так истолковали, то мы находимся в одном шаге от первоисточника, чтобы попытаться установить промашку. Хотя, конечно, лучше ее не допускать. Я не уверен что моих скромных запасов хватит на вторую попытку.</p>
   <p>— А это что? Это зачем? — спросил Шосс, с подозрением глядя на поблескивавшие сальным блеском линии пентаграммы.</p>
   <p>Не больше доверия у него вызывала и выкопанная в виде круга канавка. Достаточно было взглянуть на всю эту композицию, чтобы понять желание святого отца не показывать их мероприятие остальной части группы.</p>
   <p>— Здесь все, что нужно для успешного, как я надеюсь, воплощения в жизнь означенного ритуала, — ответил Нектарус не допускающим возражения тоном. — Все, что от тебя потребуется, это стоять вместе со мной вон у того камня в центре пентаграммы, и не заниматься самодеятельностью, а делать только то что я скажу и когда скажу. Это ясно?</p>
   <p>— Более чем, — хмуро отозвался Шосс. — А чего-ж свечки-то не черные? Без них эта великолепная композиция имеет совсем другой вид. Я разочарован, — добавил он едко.</p>
   <p>— Сойдут и эти. Хотя я бы предпочел те, что ты назвал, — невозмутимо отозвался Нектарус. — Однако брат Магистр сказал, чтобы я даже и не мечтал использовать их в ритуале. Увы, наш достопочтенный брат слишком категоричен в отношении некоторых вещей. Хотя мной всегда двигало лишь знание на благо ордена.</p>
   <p>Почесав в затылке, Шосс решил больше не комментировать алхимику особенности его профессии.</p>
   <p>— Мне сейчас туда вставать? — только и спросил он, показывая пальцем на камень в центре пентаграммы.</p>
   <p>— Да, можешь уже сейчас. И стой там столбом, что бы не происходило вокруг тебя.</p>
   <p>Шосс пожал плечами и занял указанное ему место, продолжая оглядываться по сторонам</p>
   <p>Брат Антоний и второй алхимик заняли отведенные им места подле каких-то бурдюков и склянок из непрозрачного стекла. Нектарус негромким голосом раздавал им последние указания. Слушатели ритмично кивали, давая понять, что все усвоили лучшим образом. С лица монаха при этом упорно не сходило довольно кислое выражение, словно он непрерывно жалел об этой затее и давал это понять всем окружающим. Уточнив последние детали, Нектарус присоединился к Шоссу возле камня в центре начертанной пятиконечной звезды, одернул рукава своей мантии, картинно возвел руки к небу и воскликнул:</p>
   <p>— Да начнется ритуал "Глас крови"!</p>
   <p>После этого он собственноручно запалил стоявшие в лучах пентаграммы свечи. Было весьма необычно наблюдать, как он, казалось, лишь притрагивался к фитилям пальцами, и те тут же воспламенялись, словно по волшебству. Цвет пламени был ярко-красным.</p>
   <p>— Вам бы заморским чародеем на улицах выступать, на потеху толпе, — негромко пробормотал Шосс, наблюдая за манипуляциями Нектаруса.</p>
   <p>Тот раздраженно сверкнул на него глазами и прошипел что-то нечленораздельное, но Шосс понял, что ему советуют умолкнуть. Он жестом дал понять, что более не издаст ни звука.</p>
   <p>— Сними изумруд и положи его на камень, — коротко приказал Нектарус Шоссу.</p>
   <p>Тот даже оторопел от такой просьбы. За все то время, в течение которого он являлся невольным владельцем "Волчьего глаза", подобные идеи ему даже в голову не приходили.</p>
   <p>— Ничего с тобой не сделается за то время, что ты окажешься без изумруда. Ты же хорошо знаешь легенду. "При первых лучах солнца следующего дня…". Клади живее камень! — сказал Нектарус, видя его колебания.</p>
   <p>Шосс, сделав над собой усилие, вытащил из-под одежды изумруд в тонкой золотой оправе, снял с шеи цепочку, на которой тот висел, и положил камень куда было указано. Крепко стиснув кулаки, он попытался унять поднявшуюся в нем волну сильнейшей тревоги, ибо хорошо знал, что случится, если владелец проклятого изумруда на продолжительное время окажется с ним разлучен.</p>
   <p>Каким-то острым замысловатым шипом, выполненным из некоего серебристого металла словно в виде когтя и головой неведомого зверя в основании, Нектарус сильно проколол себе палец и занес его над изумрудом. На гладкие грани мерцающего загадочным зеленым светом камня, ударяясь о них и разбрызгиваясь вокруг, закапали частые капли алой крови. Нектарус неожиданно что-то забормотал на каком-то неизвестном Шоссу языке. Хриплые и шипящие интонации зазвучали весьма зловеще. Нектарус все говорил, и его слова звучали все громче и громче. Неожиданно он смолк. Воцарилось полнейшее молчание. Какое-то время ничего не происходило. Шосс, забыв об обещании, уже собирался вопросить, чего они, собственно, ждут, как вдруг откуда-то со стороны ударил невесть откуда налетевший порыв ветра, который едва не задул отчаянно затрепетавшее пламя свечей. Ударил в одно мгновение, и воздух вокруг снова стал неподвижен как и прежде. Шосс протер глаза. Казалось, пентаграмма вокруг них едва заметно замерцала.</p>
   <p>— Хорошо, — негромко, с удовлетворением произнес Нектарус. — Я на верном пути. Моя роль в "Гласе крове" определена.</p>
   <p>Он сделал знак. Повинуясь ему, монах и второй алхимик, стоя друг напротив друга в диаметральной противоположности, подхватили стоявшие бурдюки и принялись лить их содержимое в выкопанную канавку опоясывавшего пентаграмму круга, двигаясь при этом по окружности. Едва дело было сделано, Нектарус кивнул второму алхимику. Тот высыпал в канавку содержимое сначала одной склянки, затем второй. Внезапно, без всякой внешней искры, содержимое круга ярко вспыхнуло. Огонь, озарив лица людей своими сполохами, стремглав метнулся по кругу, и сильное пламя взвилось почти одновременно по всей окружности, опоясав пентаграмму огненным кольцом. Нектарус, положив рядом с лежавшим на камне изумрудом какой-то свиток с каракулями, принялся выводить над "Волчьим глазом" замысловатые пассы, временами бросая беглый взгляд на содержимое свитка. Его речь снова стала непонятной. Отрывистые хриплые фразы будоражили пространство. Глаза алхимика зажглись. Впившись взглядом в изумруд Нектарус оглашал пространство загадочными словами. Он вдруг стал напоминать колдуна, который творит свое черное дело, и, казалось, вот-вот над его головой начнут сгущаться сизые тучи, с грохотом ударит молния, разверзнутся хляби небесные и поднятый шторм устремится за горизонт, на горе тому на кого он наслан. Однако тучи и не думали сгущаться. В такт его словам стена огня из круга вдруг принялась расти словно на дрожжах, становясь все выше и выше. Жаркие сполохи пламени поднялись так высоко, что Шоссу показалось — еще немного, и он потеряет из виду и монаха, и все что было все этой огненной завесы. Свечи ярко вспыхнули, пламя их фитилей так же поднялось вверх, и все пять огней словно заколебались в такт словам стремительно входящего в мистический транс алхимика. После того, как одно из каркающих слов он выкрикнул так, что у Шосса зазвенело в ушах, монах и второй алхимик с запаленными заранее факелами принялись быстро поджигать разложенные напротив лучей пентаграммы с внешней стороны огненного кольца костры. Нектарус, неожиданно подхватив изумруд за цепочку, принялся обходить вокруг пентаграммы, раскачивая свисающий камень на зажатой в кулаке цепочке так, чтобы "Волчий глаз" с каждым новым тактом окунался в огонь огненной стены. Шосс, как завороженный, следил за ним, не отрывая глаз. При каждом касании пламени в глубинах изумруда все отчетливее было различимо зловещее зеленое мерцание, которое становилось тем ярче, чем сильнее Нектарус погружал камень в огонь. Огненная стена, доселе однородная, в местах прикосновения к ней "Волчьего глаза" вдруг стала вспыхивать оранжевым светом, выбрасывая вокруг места касания завитки пламени. Все пять костров снаружи огненного кольца запылали. Двое помощников Нектаруса отошли в сторонку и молча наблюдали за происходящим. Нектарус вернулся в центр пентаграммы, положил изумруд на место и снова принялся выводить над ним руками замысловатые пассы. Его речь стала совсем уж жутковатой. От звуков его голоса у Шосса даже побежали по телу мурашки. Он взглянул Нектарусу в глаза и вдруг обнаружил, что они представляют собой бездонные черные провалы, в которых с влажным блеском отражаются танцующие языки пламени. Или алхимик окончательно погрузился в транс своего колдовства, или случилось чего похуже. Шоссу стало сильно не по себе, но он по-прежнему тихонько стоял на своем месте, не шевелясь и не издавая ни звука.</p>
   <p> Пламя огненной стены, поднявшись намного выше пояса, казалось, разгоралось все ярче. Линии пентаграммы теперь уже вполне отчетливо замерцали зеленым светом. В какой-то определенный момент второй алхимик быстро обошел внешние костры и плеснул в них содержимым еще одного бурдюка. Огонь, проглотив новую пищу, резко окрасился в оранжевый цвет. Нектарус перестал говорить на неведомом наречии, на котором, казалось, должны были общаться друг с другом только демоны самой преисподней и существа не от мира сего. Он ускорил над камнем замысловатые пассы, одновременно сам начиная покачиваться в такт. Периодически его руки резкими жестами взмывали вверх так, словно он приглашал нечто неведомее выйти из глубин камня. Мерцающий свет в недрах камня разгорался все ярче и ярче на протяжении всех его телодвижений, и, наконец, "Волчий глаз", озарившись бледной, почти белой вспышкой, вдруг засиял зеленым огнем.</p>
   <p>— Протяни свою руку! — хрипло приказал алхимик.</p>
   <p>— Чего? — машинально отозвался Шосс.</p>
   <p>— Руку! — рявкнул Нектарус.</p>
   <p>Шосс, стараясь не смотреть алхимику в глаза, протянул левую руку. Нектарус схватил ее и резко воткнул ему в большой палец металлический шип, но вроде бы уже не тот, которым в самом начале ритуала проткнул свой собственный. Основание у этого было выполнено в виде совсем другого образа. Шосс стиснул зубы, но руку не отдернул. Нектарус подставил под заструившуюся кровь пузырек, наполненный до половины каким-то серым порошком.</p>
   <p>— Свежая кровь и древний прах, да сольются они в единое целое! — воскликнул он, заканчивая собирать кровь Шосса в пузырек, и взбалтывая его содержимое.</p>
   <p>До Шосса неожиданно дошло, что было в этом пузырьке, куда Нектарус только что добавил его горячей, живой крови. Нектарус, воздев руки к небу, вдруг громко возопил что-то, едва не надорвав себе голос, после чего резким движением опрокинул пузырек над светящимся "Волчьим глазом". Содержимое пузырька ручейком устремилось вниз. Свежая кровь Шосса, смешанная с прахом Последнего из рода, заливала изумруд, стекая с него крупными каплями. Потом Нектарус замолчал. Единственный звук, оглашавший окрестности, был звуком пылающего пламени огненной стены и костров.</p>
   <p> "Волчий глаз" ослепительно вспыхнул. Пентаграмма откликнулась ответным огнем. Яркая белая вспышка резко ударила по глазам, в которых едва не появились черные пятна, как бывает когда попытаешься посмотреть на солнце без защитных средств. Стена пламени, загудев, вдруг принялась расти все выше и выше. Вот она уже поднялась в человеческий рост, и ее яростное гудение вибрировало как рой из миллионов потревоженных пчел. И вдруг снова ударил порыв ветра. Он был настолько силен, что Шосса резко качнуло на месте, едва не отбросив назад, на огненную стену. На этот раз источник воздушной волны не подлежал никакому сомнению — он исходил из центра пентаграммы. Шосс, едва не сбитый с ног, вдруг понял, что огненной стены больше нет. Рванувшись во все стороны, она уничтожила огненную преграду. Вихрем проносясь мимо пылающих костров, она неожиданно окрасила их в тот же цвет, которым сиял "Волчий глаз" — ярко-зеленый. Пламя огненной стены бесследно исчезло, но пламя костров с громким гулом принялось разгораться с неистовой яростью, вздымая свои языки высоко в небо.</p>
   <p>— Смотри! — воскликнул Нектарус, хватая Шосса за плечо. — Барьера больше нет! Сейчас тебе откроется связь!</p>
   <p>Шосс, нервы которого были взвинчены до предела, хотя он пытался сохранять в себе холодность и невозмутимость, отчаянно завертел головой по сторонам, пытаясь рассмотреть что-то должное открыться ему по словам Нектаруса.</p>
   <p>Монах и второй алхимик так же стояли, озираясь по сторонам. Лишь Нектарус сохранял полнейшее спокойствии. Его глаза снова приняли свой обычный вид. Теперь он лишь недвижно, с внутренним трепетом, ждал окончания ритуала.</p>
   <p> Прошла минута, другая. Ничего не происходило. Лишь костры напротив лучей пентаграммы бушевали с нарастающей свирепостью. И вдруг воздушная волна вернулась. Налетев со всех сторон одновременно с коротким, яростным свистом, она в мгновение ока сдула пламя зеленых костров, сверкнувших напоследок тысячами искр. Ударив в монаха и второго алхимика, она сбила их с ног, повалив ничком на землю, устремилась к центру пентаграммы, не причинив никаких неприятностей стоявшим в ней Шоссу и Нектарусу, и исчезла в недрах "Волчьего глаза". Пентаграмма засияла, и тут же столб ослепительного зеленого пламени ударил в небо из лежавшего в сердце пятиконечной звезды на плоском камне изумруда. Всего несколько секунд он бил из него в небесную высь, после чего угас так же неожиданно, как и появился. Следом за этим над горизонтом где-то на северо-востоке засветился такой же зеленый, но казавшийся отсюда бесконечно далеким столб яркого света. Потом все исчезло.</p>
   <p>— Это был "Глас крови", — торжественно провозгласил алхимик, зачарованно продолжая глядеть на северо-восток. — Теперь тебе открылась связь.</p>
   <p>Шосс, совершенно ошарашенный произошедшим, переводил взгляд туда и обратно с изумруда на  кромку невысокого бархана, за которой только что сиял далекий столб зеленого света. Свечи угасли так же, как угасли костры. Более ни единого огня не было ни в пентаграмме, ни вне ее. Монах и второй алхимик поднялись на ноги, отряхиваясь и нервно поругиваясь. Оглянувшись по сторонам, они воззрились на Нектаруса.</p>
   <p>— Ритуал завершен, — ответил тот на их немой вопрос дрожащим от волнения и явного удовлетворения голосом. — Связь установилась.</p>
   <p>Монах и алхимики сгрудились вокруг Шосса, который молча поднял с камня изумруд и вновь водрузил его себе на шею, спрятав под одеждой. "Волчий глаз" выглядел так, как будто ничего и не произошло.</p>
   <p>— И что теперь? — спросил Шосс.</p>
   <p>— "Глас крови" указал тебе путь. Ищи на северо-востоке от этого места, — отозвался алхимик. — На твоем месте я бы взял карту и проследил направление.</p>
   <p>— И это все? — оторопел Шосс. — Да как же я кого-то найду, если буду руководствоваться одним единственным направлением?!</p>
   <p>— Спокойнее, — отозвался Нектарус. — Я не могу тебе сказать, как именно проявится твоя связь. Но в записях Последнего из рода обозначено достаточно ясно — она проявит себя, когда ты будешь достаточно близко от того, что (или кого) ищешь. И ты это поймешь.</p>
   <p>— И что сие означает? — вопросил уже монах.</p>
   <p>— Это означает то, что "Глас крови" указал, где находится связь. Если двигаться в этом направлении, наш общий друг рано или поздно должен найти то, что ищет.</p>
   <p>— А если тот, кого он ищет, находится сейчас в пути? Плывет на корабле? — возмутился монах, явно не очень-то удовлетворенный результатом.</p>
   <p>— Связь, которая установилась благодаря проведенному ритуалу, все равно со временем будет слабеть. И я могу провести его еще несколько раз. Каждый раз она снова будет устанавливаться и показывать нам направление.</p>
   <p>— То есть вы хотите сказать, брат мой, что нам просто надо следовать как по линейке отсюда на северо-восток в поисках неизвестно кого, а когда мы, наконец, устанем это делать, то проведем еще один ритуал, хотя я и на первый-то согласился скрепя сердце? — язвительно спросил брат Антоний.</p>
   <p>— Ваши слова, достопочтенный Магистр, звучат слишком пессимистично, — усмехнулся Нектарус. — В любом случае, я более ничего не могу вам предложить. Но не забывайте, что Последний из рода нашел того, кого искал. Хотя это, кажется, и не принесло ему никакой пользы.</p>
   <p>— Если бы мы хотя бы знали, куда нам следовать, было бы куда легче и спокойнее, — ворчливо отозвался монах, понимая однако, что Нектарус прав. — Однако куда прикажете идти?</p>
   <p>— В Константинополь, — негромким голосом неожиданно отозвался Шосс, глядя куда-то вдаль. — Можете проверить направление по карте. Готов поклясться, он сейчас от нас где-то на северо-востоке.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Среди бесстрастного, серого камня во тьме зашевелилось зло. Ему было холодно. Ему было почти всегда холодно, и лишь вполне определенные меры согревали его на какое-то время, утоляя ненасытную сущность. Холод и сейчас все больше окутывал его, но он привык терпеть и не обращать на него внимания до тех пор, пока он не станет слишком сильным. Это была одна из сторон его существования. Однако скоро надо было снова удовлетворить свою потребность. Холод отступит, и зло снова наполнится силой. Он бы снова и снова, все чаще и чаще испивал из этой восхитительной чаши, но нельзя не соблюдать известную осторожность. Все хорошо в меру. Он еще возьмет свое. Он всегда брал.</p>
   <p> Но вдруг что-то нарушило обыденность его существования. Совсем близко от него вдруг повеяло чем-то древним, чем-то необычным, чем-то восхитительно сладким. Он вдруг словно ощутил сильнейшее возмущение, обдавшее его словно волной пьянящего вкуса. Особого вкуса. Это было что-то такое, что он еще никогда не испытывал. Нечто особенное. Нечто, притягивавшее к себе как магнит. Нечто, заставляющее страстно желать себя. Желать погрузиться в этот вожделенный источник, отмеченный какой-то особой, сильной аурой. Погрузиться и исчерпать его дна, наполняясь силой, отмеченной кем-то древним и очень могущественным.</p>
   <p> Зло, почувствовав импульс этого неожиданного, восхитительного по своей опьяняющей силе источника, встрепенулось в окутывавшей его тьме. Воспрянув, оно принялось тщательно прислушиваться к окружающему его миру, ловя малейшие колебания внешней жизни, но импульс пропал так же неожиданно, как и появился. Казалось, все было по-прежнему, но зло знало, что где-то недалеко от него находится нечто, что взбудоражило всю его сущность, заставив страстно желать себя. Это было необычно. Это было завораживающе. Это было восхитительно. Зло мгновенно поняло, что оно должно найти этот источник и завладеть им. Завладеть и насладиться так, как еще никогда не наслаждалось. Зло еще не отдавало себе отчета, кого и как оно будет искать, но уже знало совершенно точно — его охватило страстное желание найти то, что пробудило его в окутывавшем мраке и холоде своим мощным импульсом.</p>
   <p>Зло снова попыталось сосредоточиться, впитывая в себя малейшие вибрации внешнего мира, но все по-прежнему было без изменений. Тогда зло покинуло холодный, молчаливый камень.</p>
   <empty-line/>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Обратный путь казался гораздо легче и стремительнее. Цель была достигнута. Во всяком случае, для всех, кроме тех немногих посвященных, для кого она оказалась лишь важной вехой на долгой дороге, конец которой не брался предсказывать никто из них. Но и они были в известной степени окрылены достигнутым результатом, хотя его плоды лишь предстояло отыскать. И даже когда это случится, никто не имел ни малейшего понятия, что делать дальше. Но на душе у каждого путешественника было легко. Когда группа только выдвигалась искать затерянный оазис, было несколько тревожно, так как идти предстояло чуть ли не в самое сердце мертвых песков, при этом руководствуясь лишь простой схематичной картой и заметками, сделанными давно умершим человеком. И каждый день пути в неизвестность лишь нагнетал тревожную обстановку. Когда же цель была достигнута, люди отдыхали душой и телом на свежей траве у прохладной воды так, как, наверное, не отдыхали никогда в жизни. Все то время, что руководители экспедиции проводили, занимаясь своими делами, их спутники наслаждались покоем и отдыхом. Когда же пришло время отправляться обратно, до отказа пополнив запасы пресной воды, то никто не выказывал более ни малейшего напряжения. Отдохнувшие люди шли назад. Конец этой бескрайней пустыни приближался с каждым шагом, и все это чувствовали. Даже верблюды, сохранявшие обычную бесстрастность к происходящему.</p>
   <p> До первого поселения, которое они тогда покинули, казалось, уже очень давно, направившись в глубину песков, оставалось всего три дня пути. Первые два дня обратного путешествия монах и Шосс не переставали наседать с расспросами на Нектаруса. Тому, впрочем, особо добавить было нечего. Он снова и снова повторял части одной и той же истории, составленной им на основе добытых в гробнице сведений, комментировал проведенный ритуал и позволял себе небольшие предположения. И не более. Все остальное, как он выражался, уже скорее по части астрологов, гадалок и прочих шарлатанов, а он к ним никоим образом не относится. Хотите играть в угадайку — обращайтесь к другому специалисту. Он же может говорить только о том, в чем уверен, либо же о том, что, по крайней мере, может быть весьма вероятным. Позиция для того, кто сам практиковал темные искусства была довольно странная, но тем не менее неумолимая. Нектарус как-то обмолвился, что из числа всей упомянутой им братии девяносто девять человек из ста являются обыкновенными жуликами, с тем или иным мастерством пользующимися людскими страхами, суевериями и неграмотностью. Немаловажную роль так же играет невозможность проверить саму суть действий мошенника, выдающего себя за уникума, владеющего некими силами или общающегося с ними. Нектарус злобно сказал, что из-за таких вот пройдох, место которым в руках префекта, исчезает доверие к единицам немногих избранных, действительно владеющих Знанием, и просто теряется сама суть их работы. Труды и знание, содержащие в себе истину, скоро будут совсем неразличимы в ворохе нелепых, вымышленных нагромождений, идущих от самозванцев и шарлатанов всех мастей, и однажды даже самый сведущий специалист не сможет разобрать, где что. Шосс на это заметил, что, по его мнению, подобными людьми занимаются вовсе не стражи порядка, а церковь, на что Нектарус, неодобрительно качнув бровь, ответил, что это всеобщее заблуждение. Церковь интересуется подобными людьми до тех пор, пока не выяснится, что они всего лишь шарлатаны. Для расследования подобных вопросов назначаются специальные лица духовного звания. Когда все становится на свои места, сведения по означенным людям передаются в руки светских властей, ибо далее это их прямая обязанность — карать пройдоху и обманщика. И лишь в очень редких случаях бывает установлено присутствие какой-либо сверхъестественной природы. Но по этой части собеседнику лучше спросить брата Магистра. Тот на своем веку пережил немало дел, и куда боле опытен в этих вопросах.</p>
   <p> Так же и Шоссу пришлось выдержать натиск вопросов касательно того что он, совершенно неожиданно для остальных, назвал точку их вероятной новой цели — Константинополь. Выяснилось, что Шосс уже довольно давно припомнил все детали своего странного, пугающего сна, который посетил его в замке Рабле незадолго до его последнего путешествия в Нейскую башню, и накануне кончины Алины де Гензенау, предыдущей носительницы изумруда. Частично об этом сне он еще тогда поведал монаху, но не рассказал всего, так как и сам запомнил лишь некоторые детали. "Ищи у истоков". Это стало ключевой фразой, движущей все новые изыскания по делу о "Наследии Волчьего глаза". Фразой, которую он услышал во сне от дочери графа. Лишь много позже Шосс вспомнил, что увидел в самом конце сна, когда оказался далеко-далеко, стремительно улетая от чего-то жаркого и обжигающего. Далекий, величественный город. Алина, к которой он протягивал руки, моля объяснить смысл ее слов, исчезла, и лишь ее голос все еще звучал, затихая. И в память врезались ее слова, и лишь много позже он вдруг неожиданно понял, что странное сияние, появляющееся перед его незримым взором каждый раз, как он пытался мысленно воссоздавать эту сцену, вызвано игрой ярких солнечных лучей на куполах Святой Софии — главного и прекраснейшего христианского собора Восточной империи. Город, подле которого он оказался в самом конце своего сна, был Константинополем. Учитывая, что все остальные эпизоды сновидения сбылись, не верить в самый последний у него попросту не было оснований. Поэтому, увидев сверкнувший на северо-востоке столб далекого зеленого света, он неожиданно подумал об этом далеком городе, мысль о котором не давала ему покоя уже не первую неделю, ибо он пытался понять смысл посетившего его видения.</p>
   <p> Когда Шосс объяснился касательно своего предположения, ему пришлось выслушать несколько неодобрительных замечаний от монаха по поводу того, что если он и дальше рассчитывает получать помощь и вообще собирается избавиться от проклятия "Волчьего глаза", то ему не мешало бы делиться своими наблюдениями и мыслями. Как минимум с ним, братом Антонием. Шосс на это парировал, что когда он последний раз поделился с монахом очередным всплывшим в его памяти эпизодом из своего сна, то реакция последнего была не слишком приятна. Ведь Шосс видел во сне не много ни мало, как объятый пожаром замок Рабле. Именно от его нестерпимого жара он был стремительно унесен прочь — туда, к далекому величественному городу. Только вспомнил он этот эпизод лишь после того, как замок Рабле был атакован, сдан, и действительно выгорел дотла. Тем не менее, монах был все равно, мягко говоря, не в восторге от услышанного. Может быть именно поэтому Шосс и умолчал о том, что узнал в последней части своего теперь уже явно вещего видения Константинополь, и уже понимал, что судьба забросит их, или хотя бы его одного именно туда.</p>
   <p> Шосс лежал на своем одеяле из верблюжьей шерсти, не торопясь потягивая горячий чай, когда к нему неожиданно подсел алхимик Нектарус. Шосс, подняв бровь, вопросительно глянул на теперь уже выглядевшего куда более нормально алхимика, нежели тогда, когда на нем была черная мантия, расшитая загадочными серебряными знаками. О глазах Нектаруса ближе к концу проведения ритуала он вообще предпочитал не вспоминать.</p>
   <p>— Мне казалось, вы наоборот, избегаете нашего общества, — заметил Шосс, усмехнувшись краешком рта.</p>
   <p>— Так и есть. Вы с братом Магистром пытались выжать меня как лимон своими расспросами, и лишь когда поняли, что я начинаю повторяться и не стану сообщать ничего нового, отстали, — утвердительно кивнул Нектарус. — Тем не менее, я каждый день замечал в ваших глазах нездоровых блеск, когда вы смотрели в мою сторону, и предпочитал держаться в другом конце нашего отряда, чтобы не вводить вас в искушение мыслями, что я могу поведать вам что-то еще.</p>
   <p>— Тогда чем обязан вашему неожиданному обществу? — спросил Шосс, пожимая плечами.</p>
   <p>— По правде сказать, чистым любопытством, — ответил алхимик.</p>
   <p>Шосс с недоумением воззрился на Нектаруса.</p>
   <p>— Дорога невероятно гнетет меня отсутствием возможности что-либо делать, кроме как размышлять, — отозвался тот. — А чем больше я размышляю, тем больше мне хочется проверить свои мысли на практике, чего я, увы, пока еще лишен. Словами не передать, какое меня снедает нетерпение. Поэтому я подумал, быть может, ваш рассказ о том, как в ваши руки попали документы Сулеймана, поможет мне отвлечься, а заодно и восполнить кое-какие пробелы в моих собственных знаниях касательно вашего дела, к которому с некоторых пор я был привлечен.</p>
   <p>— Гм. Вы имеете в виду, откуда я достал папирус с картой, который был признан лишь неудачной копией с первоисточника, и откуда я добыл записи Сулеймана? — удивился Шосс. — Но я же обо всем подробно рассказал брату Антонию. Я думал, он не делает из этого большого секрета.</p>
   <p>— К сожалению, брат Магистр так и не нашел времени посвятить меня в эту историю. Увлекательные повествования явно не по его части. Я лишь получил эти документы в руки с указанием, откуда они взялись, но без сколько-нибудь занимательных деталей, — пояснил Нектарус. — Впрочем, на тот момент я и сам был слишком увлечен предстоящей мне интересной задачей, чтобы обращать внимания на такие мелочи. Но теперь, если мой уважаемый собеседник не возражает, я хотел бы лично от него услышать подробности этой истории. Тем более что от брата Антония я уже наслышан о том, что жизнь того, кого мы все знаем как Шарль была насыщена множеством приключений.</p>
   <p>— Для кого приключений, для кого преступлений, — пробормотал Шосс, потирая висок свободной от чашки рукой. — Это как посмотреть, уважаемый Нектарус. По большей части все мои жизненные истории связаны с тем, что добропорядочные обыватели называют нарушением закона. В том числе и та, о которой вы спрашиваете.</p>
   <p>— Означает ли это, что Шарль не хочет о ней рассказывать? — видимо огорчился алхимик.</p>
   <p>— Нет, я не делаю из нее секрета. Во всяком случае для тех, кто является посвященным в тайну проклятого изумруда и принимает участие во мне лично. Просто я не ожидал, что брат Антоний не распространялся о том, как я отправился во дворец Сулеймана.</p>
   <p>— Значит, я могу рассчитывать на увлекательный рассказ? — оживился алхимик, тут же поудобнее устраиваясь на принесенную с собой небольшую подушечку.</p>
   <p>— Ну разумеется. Не могу обещать, что это будет сама захватывающая история, которую вам доводилось слышать, но, тем не менее, если у вас есть такое желание — извольте, — улыбнулся Шосс.</p>
   <p>Он замолчал на какое-то время, собираясь с мыслями и обдумывая, с чего лучше начать. Потом неторопливо стал рассказывать.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 4 –</p>
   </title>
   <p> Произошло это после очередного приступа трансформации, который Шосс пережил в подвалах небольшого поместья Селеш, в котором брат Антоний после падения замка Рабле устроил свою временную тайную резиденцию. Поместье было выбрано исходя из нескольких задач, одним из которых было наличие подходящих условий для носителя "Волчьего глаза". Расположенное на некотором удалении от пути из Трансильвании в Валахию, чтобы не быть поблизости от проезжих трактов и на глазах множества людей, оно все же находилось в достаточно удобном месте, чтобы Магистр де Медина поддерживал необходимые связи с внешним миром и при необходимости мог быстро инициировать какие-то поездки. Поместье Селеш находилось между двух небольших живописных деревушек, жители которых могли обеспечить обитателей поместья всем необходимым и ничего не имели против их уединенного образа жизни. Как выяснилось, брат Антоний издавна берег это место на всякий случай, и вот теперь наступило время воспользоваться плодами его дальновидности. Шосс, правда, подозревал, что монах "на всякий случай" приберег далеко не одно такое место, но сейчас наверняка выбрал поместье Селеш как наиболее подходящее в сложившейся ситуации. Главным козырем являлось то, что обо всех укромных уголках, устроенных герцогом де Медина, знал только он сам, и канцлер де Врие. Для всех остальных секретные убежища Магистра де Альба оставались тайной за семью печатями. Сначала Шосс недоумевал, как такое вообще возможно, учитывая так называемый Совет Магистров. Однако потом он пришел к выводу, что обустройство ордена Кары Господней во многом наследовало ордену Тамплиеров, а у последнего централизация власти давно требовала реконструкции, и бывали случаи, когда о действиях в отдельных провинциях не знало верховное руководство. У брата же Антония в ордене Кары Господней было особое положение, как у Магистра, ответственного за "особые" дела ордена. В целях безопасности о некоторых своих действиях он не считал нужным извещать кого-либо кроме канцлера, и эта практика, как выяснилось впоследствии, оказалась небезосновательной.</p>
   <p> Спустя какое-то время, обжившись на новом месте, монах смог вернутся к делам насущным, одно из которых каждый день маячило у него перед глазами. До этого он целиком и полностью был поглощен крахом ордена Тамплиеров и, как следствие, тайного ордена Кары Господней, который находился под его прямым покровительством. Понимая всю тяжесть ситуации, в которой оказались братья ордена и непосредственно брат Антоний, Шосс не тревожил его ненужными вопросами, будучи на первое время вполне удовлетворен тем, что он устроен с достаточно приемлемыми условиями, учитывая его щекотливое положение. Корреспонденция монаха была немногочисленна. Он отправил несколько писем, и впоследствии так же получил несколько посланий. Шосс подозревал, что монаха невероятно тревожит сложившееся положение, причем до такой степени, что он предпочитает не привлекать к ним внимание обширной перепиской, а предпочитает все отношения с внешним миром иметь только напрямую через доверенных лиц.</p>
   <p> Когда Шосс благополучно пережил очередной приступ, монах однажды вечером в разговоре с ним вдруг вернулся к делу о Наследии. Должно быть, у него в делах образовалось какое-то "окно", которое он хотел заполнить с максимальной пользой. Шосс, вернувшийся с восстанавливающей силы вечерней прогулки по окрестностям, в которую так же вошло посещение таверны в одной из деревушек, был немало удивлен, когда за ужином брат Антоний неожиданно изрек, постукивая вилкой по тарелке:</p>
   <p>— Как ты думаешь, тебе по силам будет отправиться на поиски некоторых документов, которые ученые отцы считали необходимыми для продолжения изысканий по делу Наследия?</p>
   <p>Шосс, с аппетитом поглощавший весьма недурно приготовленное жаркое, даже поперхнулся от неожиданности.</p>
   <p>— О чем это вы, святой отец? — откашлявшись, недоуменно вопросил он с покрасневшим лицом.</p>
   <p>— Я лишь хочу напомнить тебе о разговорах, которые велись еще до… э-э… до того, как мы потеряли Рабле. Ты же помнишь, сколько споров и толкований было касательно того, что звучит как "ищи у истоков". На сей счет было высказано немало противоречивых версий, тем более что были и такие, кто предлагал не принимать во внимание ночные кошмары нового носителя, то есть тебя. Одно из предложений касается упоминаний о гробнице последнего из рода человека, убившего мудреца. О гробнице, расположенной где-то в далеком, затерянном в огромной пустыне оазисе, о местонахождении которого мы не имеем ни малейшего понятия. О той гробнице, где, по преданию, Сулейман ибн Ахмед отыскал изумруд "Волчий глаз", руководствуясь неким попавшим в его руки старом папирусе из мертвого города, — задумчиво сказал монах.</p>
   <p>— Да, я помню эту версию. А так же то, что ваш Ученый Совет так и не пришел к какому-то однозначному выводу, затянув свои исследования до того, что… Что мы теперь сидим здесь, в богом забытом месте на отшибе Европы, — хмуро сказал Шосс.</p>
   <p>— К сожалению, касательно такого сложного дела в Ученом Совете действительно не было единства, столь необходимого для успешного продвижения в поисках, — согласно кивнул монах. — Но теперь все несколько по-другому.</p>
   <p>— Они пришли к единому мнению? — живо спросил Шосс.</p>
   <p>— Нет. Ученого Совета больше нет, — сухо отрезал брат Антоний. — Но в моем распоряжении остались люди, которые считают, что смогут кое-чего добиться, если гробница будет обнаружена. Но у нас нет никаких сведений о том, где она находится. Однако был один человек, который точно знал, где ее искать. Этим человеком был Сулейман ибн Ахмед. Первый человек, сраженный древним проклятьем "Волчьего глаза" после того, как изумруд покинул гробницу. И тот самый, о котором писал в своем послании потомкам первый граф де Гензенау.</p>
   <p>— Предлагаете допросить его с пристрастием? — язвительно ухмыльнулся Шосс. — Трудное дело, учитывая, что он давно мертв.</p>
   <p>— Я предлагаю совсем другое, — отозвался монах, не находя ничего смешного в словах собеседника. — Мы ничего не знаем об этой гробнице, кроме того, что она существует. Но как раз о Сулеймане мы знаем многое. И у меня есть некоторые соображения на этот счет, которые тебе, возможно, небезынтересно будет узнать.</p>
   <p>— Я весь внимание, — сказал Шосс, внимательно глядя на монаха.</p>
   <p>— Вот здесь у меня, — при этих словах брат Антоний положил на стол небольшую связку бумаг, стянутую незатейливой голубой ленточкой, — собраны сведения касающиеся Сулеймана. Думаю, тебе надо ознакомиться с ними. Тогда, возможно, мое предложение не покажется тебе странным или невыполнимым.</p>
   <p>Шосс собрался было тут же схватить бумаги, но монах остановил его руку.</p>
   <p>— В моем кабинете. После того, как закончим ужин, — спокойно сказал он. — Сейчас я просто хотел убедиться, что в тебе все так же горит деятельность.</p>
   <p> После ужина, пока монах, сидя в глубоком кресле о чем-то сосредоточенно размышлял над разложенными бумагами, Шосс жадно прочитал отданные ему документы. Из них он почерпнул для себя кое-что касательно того могучего сарацина, битву с которым столь тщательно описал первый граф де Гензенау в своем послании к потомкам, которое Шосс прочитал прямо перед тем, как ему открылась жуткая тайна Наследия.</p>
   <p>Сулейман ибн Ахмед, потомок эмиров Дамаска династии Буридов, был человеком несомненно благородным, но излишне горячим, склонным ко всяким опасным авантюрам. В силу своего происхождения он не был прямым потомком правящей династии, но тем не менее состоял с ней в родстве, и принимал близко к сердцу события тех последних лет, свидетелем которых он становился. Должно быть, когда в его руки попал папирус, повествующий о некоем могущественном драгоценном камне "Волчье око", он загорелся идеей отыскать его в том числе и для того, чтобы вернуть династии Буридов авторитет и могущество над эмиратом, которые та стремительно утрачивала. Сулейман был человеком могучего телосложения, умелым и опытным воином. Не чужды ему были власть и честолюбие. Он хотел не просто занять достойное место во дворце эмира, но и своим личным вкладом укрепить, и может быть даже расширить, влияние семьи. Видеть, как династия утрачивает свое былое влияние ему было очень тяжело, и, узнав о "Волчьем оке", он стал просто одержим идеей отыскать его. Он словно уже видел, как обретает благодаря ему могущество, которое собирался немедленно применить на деле на благо своей родне и эмирату. А там, кто знает, быть может и он когда-нибудь окажется в его главе — в истории бывали и не такие прецеденты. К сожалению для Сулеймана, папирус слишком сильно искажал подлинный смысл сокрытого в далекой гробнице, выдав могучее проклятие, падающее на владельца камня, с силой, которой должен был наделяться сам владелец камня. Никому не ведомо, случайно или намеренно были сделаны эти искажения. Быть может, кто-то могущественный, не от мира всего, вмешался в ход истории, не желая, чтобы "Волчье око" осталось навеки погребенным в толще затерянных песков.</p>
   <p>Сулейман жил в своем дворце в Дамаске. По своему великолепию он, разумеется, уступал эмирскому, но все же это был дворец, в котором обитал потомок благородного правящего рода. Правда на самом деле Сулейман лишь состоял в некотором родстве с правящей династией, принадлежа к той ветви, которая уступала в праве на трон, переходящий от отца к сыну. Но то ли ему льстило называть себя потомком эмиров, то ли он тем самым хотел подчеркнуть, что его род может претендовать на трон, если правящая династия в силу каких-либо причин окажется без наследника, но он всячески старался подчеркнуть свое родство с тем, кто находился во главе эмирата. Хотя бы и не слишком близкое. После того, как один ученый перевел ему смысл записей на старом папирусе, Сулейман загорелся идеей найти изумруд, про который узнал, что он наделяет своего владельца долгой жизнью, неуязвимостью к ядам и поистине звериной силой и мощью. Правда, смысл того, что было начертано в папирусе, был несколько запутан, о чем Сулейман был предупрежден ученым. Там говорилось о проклятье, связанном с гробницей, и о том, что осмелившийся завладеть им рискует навлечь на себя большую беду. Однако Сулейман отмахнулся от этого, сказав, что такими баснями окутано любое спрятанное сокровище, чтобы отпугнуть потенциальных грабителей. И даже если мифические свойства камня окажутся лишь захватывающей сказкой, все равно его ценность несомненна, и он по праву займет свое место в сокровищнице благородного дома.</p>
   <p> Сулейман немедленно приступил к поискам. Указания в папирусе были довольно расплывчатыми, и, не смотря на точную, хоть и схематичную карту, были некоторые сложности с точкой отсчета поисков по этой самой карте. Под имеющиеся в папирусе сведения попадало сразу несколько мест. За неимением другой возможности, Сулейману пришлось организовывать одну экспедицию за другой, принимая в них личное участие. Он появлялся в своем дворце лишь в перерывах между странствиями, чтобы, набравшись сил и наметив очередной план действий, снова надолго исчезнуть в безумной погоне за таинственным сокровищем. Он потратил много сил и средств, загнал до изнеможения множество людей, но однажды, судя по всему, добился своего. Он вернулся во дворец, с гордостью объявив своим людям и родственникам, что нашел настоящее сокровище. По сохранившимся свидетельствам слуг и родственников, первое время на их владыке действительно красовался необыкновенной привлекательности большой изумруд, который, казалось, мерцал каким-то таинственным внутренним светом. Сулейман носил его не снимая. Папирус говорил, что магические свойства камня владелец приобретает только если носит его при себе, и что если он однажды хотя бы раз расстанется с камнем, то утеряет их навсегда. Сулейман, казалось, был просто очарован найденной драгоценностью.</p>
   <p> Потом все изменилось. Потомок эмиров больше не выставлял камень напоказ. Он стал мрачен и раздражителен, его стали посещать частые вспышки беспричинного гнева. Он стай необычайно жесток там, где этого совсем не требовалось. В его окружении вдруг появились странные люди, которые своим видом больше напоминали мистиков и звездочетов. Эти угрюмые бородатые старцы наводили на слуг и родственников гнетущее впечатление, тем более усиливающееся от того, как на глазах преображался их господин. Он много времени стал проводить вдали от людей, скитаясь по диким землях и охотясь в одиночку на самых свирепых зверей, словно пытаясь утолить с каждым нем все больше переполнявшую его свирепость. Сулейман пришел к этому после того, как покалечил нескольких людей на организованных им ратных турнирах, а один случай даже кончился летальным исходом. Сила и мощь этого несомненно благородного человека росла на глазах, что очень впечатляло окружающих, словно легенды о драгоценном камне "Волчье око", которым поначалу так гордился Сулейман, и правда оказались истиной, но вместе с тем уже нельзя было замечать изменений в его натуре. В нем словно просыпался дикий кровожадный зверь.</p>
   <p>Потом случилось что-то очень плохое. Сведения об этом содержались самые отрывочные. Все выглядело так, будто старались замять какую-то нелицеприятную историю. После какого-то трагического случая жизнь Сулеймана полностью переменилась. Он почти перестал выходить из своих покоев. Он удалил от себя почти всех своих верных слуг, и теперь его окружение состояло практически из одних старцев, чей род занятий был довольно сомнителен — звездочеты, предсказатели, хироманты, алхимики, и один Аллах ведал кто еще. Все эти таинственные, зловещие люди, словно вороны, слетались к окончательно переменившемуся господину и непрестанно находились в его покоях, откуда сам Сулейман выходил все реже и реже.</p>
   <p>Потом Сулейман уволил почти всех слуг. Дворец опустел. Тревожная тишина поселилась в его богато убранных покоях, и лишь родственники господина все еще находились в его чертогах.</p>
   <p>А однажды дворец опустел окончательно. Никто и никогда более не видел Сулеймана ибн Ахмеда и его родню. Ходили слухи, что они, в связи с усиливающимся продвижением крестоносцев, отправились совершать ратные подвиги во имя Аллаха и во славу правящей династии. И вроде бы даже их действия серьезно досаждали воинству крестоносцев. Но, быть может, это были только слухи. Наверняка известно только одно — больше никто и никогда не видел Сулеймана и его ближайших родственников. Эмир Дамаска как-то даже организовал его поиски, ведь все-таки это был его родственник, хоть и дальний, но они не увенчались успехом. Сулейман как в воду канул.</p>
   <p>Дворец и его имущество еще некоторое время стояли пустыми и нетронутыми. Однако после падения династии Буридов все переменилось. Дворцом завладели другие люди. Он стал переходить из рук в руки, но почему-то подолгу в нем никто не жил. О самом Сулеймане вскоре же совсем позабыли, если даже бывший эмир Дамаска умер вдали от своей родины хоть и в добровольном, но все же изгнании.</p>
   <p> Шосс прочел еще ряд документов касательно разного рода мелочей, что-то отбрасывая сразу, что-то находя достойным внимания. Когда он, наконец, закончил, то немедля задал монаху вопрос по существу:</p>
   <p>— И что я, по вашему, должен искать?</p>
   <p>— Если нам удастся заполучить в руки личные бумаги Сулеймана, а он их наверняка вел, ведь у него был обширный семейный архив, то есть хорошие шансы почерпнуть оттуда интересующую нас информацию, в частности сведения о местонахождении гробницы. Ведь Сулейман нашел ее и привез изумруд во дворец, — ответил монах, прерывая свои размышления.</p>
   <p>— Логика, конечно, понятна, однако вы думаете, что архив лежит и дожидается меня где-то в нетерпении, когда же я наложу на него руки? — с досадой спросил Шосс. — Ведь тут ясно говорится, что после того, как Буриды потеряли власть, дворец неоднократно переходил из рук в руки, а с тем учетом, что недавно Дамаск подвергся нападению, резне и грабежам, не думаю, что есть сколько-нибудь серьезные шансы на ценную находку.</p>
   <p>— Несомненно, это удручающие обстоятельства, — тут же отозвался монах. — Однако Сулейман, вероятнее всего, хранил свои архивы у себя во дворце, и не просто во дворце, а где-то в тайниках в личных покоях. Эти архивы могли уцелеть до сих пор нетронутыми, если их никто не нашел.</p>
   <p>— Вы полагаете? — с сомнением протянул Шосс.</p>
   <p>— Да. Во всяком случае, есть надежда. Обрати внимание, в бумагах, которые ты только что прочел, имеется так же свидетельство о том, что когда Сулейман стал запираться в своих покоях после некоторого трагического происшествия, во дворец были приглашены некие мастера, которые занимались чем-то, во что был посвящен только узкий круг лиц. Я усматриваю в этом прямую связь с тем, что Сулейман пытался предпринять когда понял, в какую историю он попал, завладев проклятым камнем. Камнем, который, как он узнал слишком поздно, отнюдь не наделял своего владельца желанным могуществом, но обрекал его род на ужасное проклятие.</p>
   <p>— Значит, вы предлагаете мне наведаться во дворец Сулеймана, если он еще цел, и как следует там поискать? — с любопытством уточнил Шосс.</p>
   <p>— Да, примерно это я и имел в виду. Конечно, многие до тебя наверняка уже пытались найти тайники бывшего владельца, но человек твоих способностей наверняка сможет преуспеть там, где остальные потерпели неудачу. Тем более что Сулейман наверняка постарался как следует спрятать все что считал нужным сокрыть.</p>
   <p>— Хорошо, допустим, — протянул Шосс, размышляя. — Мысль порыскать во дворцовых покоях мне нравится. Тем более, что я имею известный опыт в таких делах и подобная работа как раз для меня. Однако где гарантия что дворец вообще уцелел в приемлемой сохранности, а не, скажем, сгорел дотла, особенно в свете недавних событий в Дамаске? Ведь городу сильно досталось, а населению и тем более.</p>
   <p>— Гарантия у меня, — сказал монах, лукаво улыбаясь и протягивая Шоссу какое-то письмо.</p>
   <p>Не скрывая удивления, Шосс взял протянутую бумагу и быстро пробежал ее глазами. В ней однозначно говорилось, что дворец, некогда принадлежавший Сулейману ибн Ахмеду, потомку эмиров Дамаска, стоит цел и невредим, хоть и несколько пострадал касательно своей имущественной части. Сейчас им формально владеет некий вельможа, но со времен нашествия на город, которое закончилось для Дамаска столь плачевно, он не объявлялся. На данный момент минимальный порядок во дворце поддерживает небольшое количество людей и охраны.</p>
   <p>— Когда же вы успели, святой отец? — присвистнул Шосс. — Мне казалось, вы целиком поглощены своими делами и бедами, а обо мне и "Волчьем глазе" даже думать забыли.</p>
   <p>— И совершенно напрасно ты так думал, — чуть заметно нахмурился брат Антоний. — Я не нарушаю данных обещаний. Тем более, если дело касается такого опасного явления, как Наследие "Волчьего глаза". Я действительно слишком озабочен тем несчастьем, которое обрушилось на орден, однако это не помешало мне одновременно продолжать работу над одним из самых важных дел, которыми когда-либо занимался орден Кары Господней. Благо что в моем распоряжении еще остались какие-то люди и ресурсы.</p>
   <p>— Что ж, искренне рад, — без малейшего намека на иронию ответствовал Шосс. — Тогда я готов выслушать ваши соображения насчет моей предполагаемой поездки. Что, где, когда мне искать и прочее. Я могу все прекрасно организовать и сам. Но у вас наверняка есть какие-то предложения, и предложения небезосновательные.</p>
   <p>Монах в ответ кивнул, давая понять, что у него действительно есть кое-какие мысли на этот счет, и остаток вечера они провели за обсуждением столько неожиданно предложенному Шоссу дела, хотя неожиданным из них двоих оно только для него и оказалось.</p>
   <p> Брат Антоний не случайно предложил своему необычному знакомцу эту поездку именно сейчас, когда у последнего миновал очередной жесточайший приступ трансформации. Теперь, исходя из с каждым разом все более точно подтверждавшихся расчетов алхимиков, у них было порядка четырех месяцев до следующего приступа. На случай же моментов непредвиденных существовали особые снадобья, которые Шосс всегда имел при себе и постоянно ими пользовался. В случае же чего-то совершенно неожиданного и катастрофически опасного, к сожалению, оставалось уповать лишь на милость всевышнего. Но на известный риск приходилось идти, если продолжать пытаться разрешить дело о Наследии не силовым способом. А Шосс предполагал, что после его решающего вклада в уничтожении такого чистейшего зла как Проклятый Инквизитор монашествующий герцог будет считать себя обязанным помочь ему, и не допустит того "окончательного решения вопроса", которому собирались подвергнуть семейство Гензенау, тем более что интересы ордена более не ставились под удар. И в своих предположениях он был недалек от истины.</p>
   <p> Всего неделю спустя Шосс покинул поместье Селеш в сопровождении одного единственного человека — доверенного лица брата Антония.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Спутник Шосса, в первую очередь, исполнял роль живого связующего звена с орденом, с помощью которого можно было рассчитывать на прием в определенных местах. Шосс мог бы организовать свое путешествие самостоятельно, но на это раз решил довериться монаху, который предложил ему план как добраться до Дамаска и обратно. А вот непосредственно дворец Сулеймана доверялся целиком и полностью инициативе Шосса. Однако Шосс подозревал, что сопровождающее его лицо является не только связующим звеном с орденом на случай неожиданностей, но и своеобразным присмотром за столь опасным субъектом как носитель "Волчьего глаза". С определенными полномочиями. В чем он впоследствии и убедился, благодаря одной случайности.</p>
   <p> Как-то они остановились в одном доме по выбору спутника Шосса, которого, кстати сказать, звали Лучано. Поднимаясь по лестнице, Лучано, идущий следом за Шоссом, споткнулся о последнюю ступеньку и растянулся на поблекшем от времени, но чистеньком и опрятном, ковре на верхней лестничной площадке. При этом у него из-за пазухи что-то вылетело и со звоном о гладко оструганные доски покатилось прямо под ноги уже ушедшего вперед Шосса.</p>
   <p>— Эй, приятель, осторожнее, не сверни себе шею, — добродушно окрикнул упавшего Лучано Шосс, наклоняясь, чтобы подобрать блестящий предмет.</p>
   <p>Им оказался кинжал несколько необычного вида и веса.</p>
   <p>— Если не будешь смотреть себе под ноги, то ежели не убьешься при падении, обязательно напорешься на такую вот штуковину, — сказал Шосс, подбрасывая кинжал на ладони, в то время как Лучано торопливо вскакивал на ноги. — Осторожнее надо обращаться с оружием. Какое оно у тебя, однако, странное. Как будто бы…</p>
   <p>Брови Шосса сосредоточенно сдвинулись к переносице, когда он, неожиданно перестав играть кинжалом, внимательно уставился на поблескивающее лезвие.</p>
   <p>— Странно. Готов поклясться что… Да это же серебро! — удивленно воскликнул Шосс. — На кой черт тебе сдалась эта штуковина? Ведь… Ах вот оно что! — неожиданно добавил он, внезапно осененный истинным предназначением этого предмета.</p>
   <p>Стремительно подскочивший к нему Лучано выхватил свой кинжал и, краснея на глазах, спрятал его обратно.</p>
   <p>— Так вы, братцы, решили подстраховаться на мой счет, — протянул Шосс, внимательно глядя на спутника. — Если со мной вдруг пойдет что-то не так, то тебе поручено кое-что сделать. Не так ли, приятель? Я угадал?</p>
   <p>Лучано довольно невразумительно попытался что-то ответить, но Шосс и так все понял.</p>
   <p>— Ладно, можешь не оправдываться, — махнул он рукой. — Ваша предосторожность вполне понятна. Но могли бы хотя бы мне сказать об этом. Я не в обиде. Просто неприятно, когда у тебя за спиной по твою душу держат стилет за пазухой. То-то я удивлялся, что святой отец так настойчиво рекомендовал взять мне с собой человека, который обеспечит мое путешествие всем необходимым.</p>
   <p>Лучано, поняв что порученный его особому вниманию спутник ничуть не разозлился, облегченно вздохнул.</p>
   <p>— Ты же понимаешь, каких бед можешь натворить, если… Кто-то был бы вынужден…</p>
   <p>— Да знаю, знаю, — усмехнулся Шосс. — Сказал же, что все понимаю. Просто неприятно, когда из таких вещей делают ненужные секреты. Когда вернемся, обязательно не премину высказать это достопочтенному Магистру.</p>
   <p> Весь оставшийся путь они проделали без сколько-нибудь значимых приключений и в соответствии с запланированным временем прибыли к городу назначения.</p>
   <p> Дамаск еще не оправился от нанесенного ему ущерба. Лица жителей, казалось, все еще хранили на себе ужасы учиненной резни, а в их глазах словно до сих пор плескались неуверенность и страх, стоило лишь всмотреться в них как следует. Шосс и Лучано, наряженные в просторные коричневые одеяния бедуинов, прибыли в город около полудня. Шосс чувствовал себя вполне привычно, тем более что эта одежда позволяла ему при случае скрывать свой затейливый арсенал. Кроме того, он много раз бывал на Востоке. Что же касается Лучано, то он не имел столь богатого опыта, как его необычный спутник. Однако его некоторая неуверенность в новом амплуа все же не привлекала к себе ненужного внимания, и Шосс находил поведение уроженца Пармы скорее забавным, нежели беспокойным.</p>
   <p> Место где им следовало остановиться Шосс выбрал самостоятельно. В двух кварталах от дворца Сулеймана и недалеко от западных городских ворот он подыскал подходящий караван-сарай, довольно крупный, чтобы постоянная масса гостей скрывала двух путешественников, но не слишком изысканный, где они могли бы выглядеть слишком неестественно. На время путешествия Шосс обычно предпочитал примерять личину человека, который следует куда-либо по разного рода торговым делам. Шосс заранее расспросил Лучано касательно его знакомства с мусульманской культурой, чтобы заранее знать, чего от него ожидать. К счастью, Лучано оказался достаточно подкованным касательно Востока. В противном случае могли возникнуть серьезные осложнения. Впрочем, Шосс все равно намеревался действовать в одиночку, предоставив компаньону сторожить их временное пристанище и запретив куда-либо из него отлучаться. Поэтому, едва только они заплатили за просторную, но без излишеств комнату, он проинструктировал итальянца надлежащим образом, причем в совершенно категоричной форме. За пределы караван-сарая Лучано не должен был выходить. Внутри же он мог в течение всего времени наслаждаться местной кухней, напитками (разумеется без спиртного), музыкой и чтением. Лучано попробовал было возразить Шарлю, который, едва они прибыли в Дамаск, словно преобразился — взгляд его стал сосредоточен и холоден, лицо непроницаемо, а жесты размеренными.</p>
   <p>— Но я не должен выпускать тебя из виду. Я предполагал, что мы будем действовать вместе, — озадаченно сказал он.</p>
   <p>— Послушай, приятель, — спокойно сказал Шосс. — Мы оба прекрасно знаем роль каждого из нас. Оставь мне делать дело, а сам сиди и жди моего возвращения. Поведай мне о своем опыте обшаривания дворцов на предмет тайников и спрятанных сокровищ, если постараться не принимать во внимание незаконное проникновение, и, быть может, я передумаю на твой счет.</p>
   <p>— Но брат Магистр…</p>
   <p>— Что — брат Магистр? Он сказал что в пути я должен довериться тебе, но касательно Дамаска было ясно сказано, что вся задача целиком и полностью доверяется мне. Поэтому я предлагаю тебе караулить нашу комнату с вещами, пока я буду осваиваться в окрестностях. И не волнуйся — ничего со мной не случится.</p>
   <p>Шосс был достаточно убедителен чтобы Лучано понял — лучше сделать так, как говорит его спутник, если он не хочет немедленно отправиться обратно и потом докладывать герцогу почему выполнение поставленной задачи было столь неожиданно прервано когда они были в двух шагах от цели. Кроме того, Шосс вскользь намекнул и на иные способы решения ситуации, если итальянец вздумает мешаться под ногами, которые заставили Лучано поежиться. Глядя в бесстрастные карие глаза своего спутника Лучано понял, что тот едва ли шутит. Итальянец был достаточно наслышан о Шарле, чтобы отнестись к его словам достаточно серьезно. Он махнул рукой и принялся распаковывать вещи.</p>
   <p>— Как пожелаешь, — вздохнул он. — Хотя мне это не нравится.</p>
   <p>— Поверь, так будет лучше для всех, — улыбнулся Шосс. — Кстати, не старайся расположиться здесь надолго. Я думаю в скором времени найти нам другое пристанище.</p>
   <p>— Это почему? — озадаченно спросил Лучано.</p>
   <p>— Потому что неизвестно, сколько мы пробудем в Дамаске. Или ты думаешь, что архивы Сулеймана ждут не дождутся, когда я явлюсь к нему во дворец? А длительное пребывание на людях в то время когда я занят каким-либо важным делом мне всегда претило. Не забывай, мы здесь чужестранцы. Главным образом ты.</p>
   <p>— И что ты задумал?</p>
   <p>— Не забивай голову. Отдыхай, ешь, пей. И ни шагу за пределы караван-сарая.</p>
   <p> Когда формальности взаимоотношений были улажены, Шосс отправился в город. Немного покружив по прилегающим улочкам и лавочкам с видом гуляющего путника, скорее в силу привычки убедиться, что никто не пытается идти следом, Шосс отправился ко дворцу, некогда принадлежавшему роду Сулеймана ибн Ахмеда, который, движимый тщеславием, много лет назад нашел в давно забытых песках проклятый изумруд "Волчье око". Изумруд, который теперь с каждым его шагом все ближе приближался туда, где впервые появился на людях после тысячелетнего заточения.</p>
   <p> Дворец действительно оказался почти нетронутым, по крайней мере внешне. Шосс осторожно покрутился вокруг, рассматривая его то с одной, то с другой стороны, и отмечая расположение входов и окон. Дворец Сулеймана некогда должен был сиять красотой и великолепием. Купола, давно утратившие позолоту, пристройки с башенками, расписанными поблекшими мозаичными узорами, окна, окаймленные сильно осыпавшейся лепниной. За невысокой стеной виднелась зелень большого сада, а ширина раскинувшегося строения свидетельствовала о том, что некогда дворец был пристанищем значительного числа людей.</p>
   <p>Вокруг было довольно безлюдно. Заняв удобную позицию, Шосс простоял довольно долго, наблюдая за дворцом, но никто не входил и не выходил из него, хотя строение было явно обитаемым. В окрестностях дворца он провел время до позднего вечера так ничего толком и не высмотрев, после чего был вынужден вернуться в караван-сарай. Прежде чем совершать какие-либо вылазки внутрь, он хотел получить представление об нынешних обитателях дворца, и, желательно, вовсе не при личной встрече внутри этого большого строения.</p>
   <p> С утра пораньше Шосс снова отправился ко дворцу. На этот раз ему повезло больше. Из боковой калитки вышел какой-то невысокий старик с большой корзиной. Тихо покашливая, он прикрыл за собой дверь и зашаркал куда-то по улочке. Шосс тут же последовал за ним. Годы клонили старика к земле, хотя он все еще старался сохранять прямую походку. При ходьбе старил опирался на крепкую узловатую палку. Шосс шел за ним довольно долго, пока они не пришли на ближайший рынок, который уже был наполнен торговцами всякой всячиной, наперебой горланившими о непревзойденном качестве своих товаров. Старик принялся покупать разную недорогую снедь, наполняя свою корзинку провизией в количестве, явно превышающем потребности одного человека. Шосс перемещался в сторонке, стараясь ни на секунду не терять старика из виду, что становилось все труднее, так как на рынок прибывало все больше народу. Ловко избавляясь от внимания излишне навязчивых торговцев, он хвостом следовал за стариком, пока тот не наполнил, наконец, свою корзину почти доверху. С последним лавочником старик о чем-то некоторое время побеседовал, и было видно, что результат этого разговора его огорчил.</p>
   <p> Вскоре он отправился обратно. По всему было видно, что ему очень утомительно тащить свою ношу. Старик часто останавливался, тяжело дыша, и отирал бежавший со лба пот. С видимым усилием, при каждом шаге ему приходилось опираться на палку. Шосс, по-прежнему следуя за ним на некотором отдалении, недоумевал, зачем старик накупил так много всего, что тащит с таким трудом. Вдруг, подвернув ногу в небольшой дорожной выбоине, старик упал, едва не рассыпав содержимое своей корзины по всей дороге. Повинуясь нахлынувшему внезапному импульсу, Шосс рванулся к старику.</p>
   <p>— Позволь помочь, отец, — сказал он самым доброжелательным тоном, помогая старику встать на ноги, после чего подхватил действительно тяжелую корзину.</p>
   <p>Старик, натужно дыша, пробормотал благодарности.</p>
   <p>— Я помогу донести, куда скажете, — предложил Шосс с выражением неподдельной искренности.</p>
   <p>Владелец корзины, мгновение поколебавшись, согласно кивнул головой.</p>
   <p>— Благодарю, незнакомец, — сказал он. — Я с радостью воспользуюсь твоей помощью. На этот раз я явно не рассчитал свои силы, но я не мог предвидеть, что Юсуф откажет мне в носильщике. Видите ли, Али куда-то запропастился, а больше никто не желает общаться с обитателями дворца Пропащего.</p>
   <p>Шосс был совершенно не в курсе, кто эти Али и Юсуф, однако, упоминание о дворце некоего Пропащего возбудило в нем гончий интерес. Разговорив старика, можно было попытаться узнать много интересного и полезного.</p>
   <p>— Рад помочь, отец. В твои годы тебе давно следует поберечь себя.</p>
   <p>Старик, не торопясь, с явным облегчением пошел вперед, а Шосс зашагал рядом, крепко вцепившись в тяжелую корзину.</p>
   <p>— А почему больше никто не вызвался помочь тебе? — осторожно спросил он старика.</p>
   <p>— Потому, что я имею несчастье жить во дворце Пропащего, о котором ходит дурная слава. Али не столь суеверен, как прочие, однако сегодня его не было, а больше никто не захотел помочь старому человеку, — с горечью отозвался старик. — Кстати, тебе еще не поздно передумать, добросердечный незнакомец, увы, я не знаю твоего имени, не так ли?</p>
   <p>— Меня зовут Сафар. Я не местный, отец, и не слишком суеверен. И мое воспитание не позволит мне столь дурно обойтись с седым стариком. Быть может я смогу услышать имя почтенного старца, который не отринул мою искреннюю помощь?</p>
   <p>— Хасан, — представился старик. — Старик Хасан, как меня называют немногочисленные знакомые.</p>
   <p>Шосс слегка наклонил голову в знак уважения.</p>
   <p>— Признаюсь, отец, во мне разгорелось любопытство. Что это за дворец, о котором ты только что упоминал?</p>
   <p>Старик с удивление воззрился на своего неожиданного помощника, но, припомнив его слова о том что он не местный, понимающе закивал головой.</p>
   <p>— Да, разумеется, ты не слышал. Я живу сторожем при дворце, в котором некогда жили благородные люди, и который имел славную историю. Однако несчастье, постигшее одного из его владельцев, омрачило эту историю. И с некоторых пор дворец стали называть дворцом Пропащего, хотя с тех пор он сменил уже множество владельцев. Прозвище это появилось спустя много лет после событий, связанных с этим человеком. И появилось, должно быть, вследствие того, что дворец стал пользоваться дурной славой.</p>
   <p>— Звучит очень интригующе, — отозвался Шосс. — Может быть, мне посчастливится услышать более подробный рассказ?</p>
   <p>Старик немного подумал.</p>
   <p>— Что ж, — сказал он. — Дорога нам еще предстоит долгая, а я, признаться, испытываю сильный недостаток в общении. Пожалуй, нет ничего дурного, если я расскажу тебе эту историю. Если ты сам потом не пожалеешь. Люди сторонятся нас, живущих во дворце.</p>
   <p>Откашлявшись, старик принялся удовлетворять любопытство своего спутника.</p>
   <p> Первая часть этого повествования, до того как дворец стал принадлежать родственникам правящей династии Буридов, Шосса интересовала мало. Впрочем, старик Хасан на ней и не слишком заострял внимание. Довольно быстро он приступил к самому интересному, рассказывая эту историю словно с какой-то болезненной гордостью отчужденного, который каждый день прикасается к покрову тайны, столь пугающе воздействующей на умы простых обывателей.</p>
   <p> Старик Хасан поведал о том, что в один прекрасный день хозяином дворца стал благородный сильный человек, состоящий в дальнем родстве с самим эмиром. Он был очень гордым и целеустремленным, и очень хотел проявить себя, ища для этого любой повод. Он любил сражения, охоту и власть. Мечтал о ней постоянно, стараясь выдвинуться всеми своими делами. Как перед человеком, состоящим в родстве с правящей династией, для него были открыты многие пути. Звали этого человека Сулейман ибн Ахмед. Говорят, однажды он вдруг стал разъезжать по дальним странам в поисках чего-то такого, чем вдруг загорелся превыше всего на свете. И, говорят, однажды он нашел то, что искал. Он вернулся во дворец, но с тех пор его как будто подменили. Он стал совсем другим человеком, и с каждым новым днем эта разница все больше и больше становилась заметна. Говорят, что в связи с этим едва не разразилось несколько скандалов, которые удалось замять только благодаря его высокому положению. А потом он окружил себя нечестивыми людьми. Во дворце поселилось зло. Слуги, жившие при дворце, стали рассказывать странные вещи. По городу поползли невероятные слухи. Тогда Сулейман изгнал из дворца всех слуг, оставив там только близких родственников. Но словно зловещая аура окутала дворец, и уже тогда люди стали побаиваться подходить к нему, особенно в ночное время. А потом Сулейман исчез вместе со всей своей родней. Говорят, он отправился воевать с крестоносцами. Будто бы, его видели где-то на окраине песков, рыщущим в сопровождении отряда вооруженных людей. Так это или нет, остается тайной, ибо следов Сулеймана так и не нашли. Многие склонны считать, что он на самом деле так и не покидал дворца, а сгинул в нем вместе со своей родней, поглощенный злом, которое сам же и вызвал. Старики говорили, что в погоне за властью Сулейман обратился к темным силам. Эти силы поглотили и погубили его. Но с тех пор зло обитает где-то в недрах дворца, и люди до сих пор боятся приближаться к нему, особенно когда землю окутывает ночная мгла. Говорят, в ночной тишине и поныне можно расслышать странные звуки и огни, словно неприкаянные души до сих пор бродят в пустующих залах.</p>
   <p> С тех пор дворец сменил многих владельцев, но почти никто подолгу не смог или не захотел в нем жить. Первыми в список необитаемых помещений попали покои Сулеймана. Первые же новые владельцы съехали оттуда, прожив там едва ли одну неделю. С большой скидкой они продали дворец другим людям и уехали прочь из Дамаска. Новый владелец поступил иначе. Однажды он приказал запереть эти покои и поселился в другой части дворца. Все разговоры касательно бывшего владельца, его судьбы и всякого рода нечистой силы оказались под запретом. Этот человек был хозяином дворца довольно долго. После его смерти его наследники не стали там жить, и дворец был снова продан. С тех пор он или пустовал, или там все же жили состоятельные люди, однако больше никто не отваживался находиться даже рядом с бывшими покоями Сулеймана ибн Ахмеда. Каждый новый владелец относился к россказням и байкам совершенно скептически, но его отношение довольно быстро менялось, особенно если следовала попытка вновь обустроить заброшенную часть дворца.</p>
   <p> Последним владельцем был некий вельможа из городской знати, однако еще до в общем-то недавнего захвата города и ужасов, которые последовали вслед за этим, он уехал и с тех пор не возвращался. Однако он регулярно присылает деньги на содержание дворца и немногочисленных слуг, которые за ним присматривают. В число которых входит и сам старик Хасан.</p>
   <p> Имущество дворца в обитаемой части нынче довольно небогато. Что же касается заброшенных покоев, то там давно лежит печать запустения.</p>
   <p> Говорят, однажды, вскоре после того как сгинул Сулейман ибн Ахмед, некие грабители, прельстившись рассказами о каком-то сокровище, которое Сулейман привез с собой из далеких земель, попытались проникнуть во дворец. Все они бесследно исчезли. Когда стали их искать, выяснилось, что они намеревались под покровом ночи проникнуть в покои Сулеймана, чтобы попытаться найти вожделенные сокровища. С тех пор они как в воду канули.</p>
   <p> Многие из новых владельцев изначально пытались предпринимать поиски этих мифических спрятанных сокровищ, но быстро оставляли эту затею, едва на продолжительное время оставались в заброшенных залах и личных покоях Сулеймана ибн Ахмеда. Кто знает, кто там может быть сокрыто? Еще никому не удалось что-либо обнаружить. Во всяком случае, об успехе на этом поприще никто ничего не слышал.</p>
   <p> После того, как исчез Сулейман ибн Ахмед, и дворец сменил нескольких хозяев, каждый из которых на личном опыте убеждался, что с ним что-то нечисто, дворец стал пользоваться дурной славой, и получил прозвище "дворец Пропащего". Немного находилось желающих купить его и жить в нем. Как правило, это были богатые и тщеславные люди, прельстившиеся низкой ценой и ореолом истории этого дворца. Однако большинство из них довольно быстро начинало жалеть о своей покупке.</p>
   <p> Старик Хасан закончил свой рассказ аккурат перед калиткой, из которой он вышел часа два назад на глазах у притаившегося неподалеку Шосса.</p>
   <p>— Ну, вот я и пришел. Благодарю тебя, добрый человек, — сказал он, принимая из рук Шосса тяжелую корзину. — Дальше я дойду сам. Тут осталось всего несколько шагов.</p>
   <p>Шосс понял, что старик Хасан явно не горит желанием впускать его внутрь.</p>
   <p>— Что ж, будь здоров, отец. Это была очень интересная история, и я выслушал ее с неподдельным интересом. Да продлит Аллах твои годы, — откланялся он и пошел прочь.</p>
   <p>— Да благословит тебя Аллах, — махнул ему в след рукой старик, после чего скрылся за невысокой дворцовой оградой.</p>
   <p> История, рассказанная Хасаном, была как нельзя кстати. Обдумывая услышанное, Шосс явился в караван-сарай, где пребывал Лучано, заказал себе легкий завтрак и принялся прикидывать дальнейшие действия. Итальянец пробовал расспросить его как идут дела, но Шосс только отмахнулся сказав, что еще не время что-либо обсуждать и чем-либо хвастаться. Неторопливо размышляя над рассказом старика и сопоставляя его с имеющимися у него сведениями, Шосс постепенно стал вырисовывать для себя план дальнейших действий. У него мелькнула одна неплохая идея, и он принялся прокручивать ее в голове, рассматривая со всех сторон и выявляя плюсы и минусы. Покончив с завтраком, он затеял утреннее чаепитие, поскольку счел, что оно лучше способствует мыслительному процессу. Впрочем, он не отказался бы и от вина, только это, к сожалению, никак не вязалось с мусульманскими обычаями. Так что приходилось довольствоваться чаем.</p>
   <p> Решив не пороть горячку, Шосс раздумывал над дальнейшими действиями целый день, снова выбравшись после обеда в город и погуляв по его кварталам. Закончил он прогулку вечером, вновь проведя несколько часов в окрестностях дворца Сулеймана.</p>
   <p> В рассказе старика Шосса несомненно порадовало то обстоятельство, что никаких слухов про найденные и разграбленные сокровища не прозвучало. Скорее наоборот, складывалось впечатление, что часть дворца, в которой некогда обитал Сулейман ибн Ахмед, осталась практически нетронутой, если не считать недавнего вторжения в город. Однако не иначе как чудом можно считать, что дворец практически не пострадал. Впрочем, исходя из рассказанного стариком Хасаном, грабить там было уже особо нечего. Все былое великолепие дворца кануло в прошлое, проглядывая из состояния запустения проплешинами позолоты и потускневшими, осыпающимися красками. Однако было и то, что заставляло Шосса насторожиться. А именно рассказы о том, что у дворца Пропащего весьма дурная репутация. В ином случае он счел бы подобные байки о видениях, шумах и прочих страшилках откровенной чепухой, особенно если принять во внимание, что старику сторожу было бы на руку поощрять подобные сплетни во избежание непрошенных гостей. Однако на этот раз Шосс наверняка знал, что там, где побывал "Волчий глаз" возможно всякое. Особенно если принять во внимание, что Сулейман, судя по всему, окружил себя разными сомнительного рода занятий людьми, должно быть, в попытке как-то выпутаться из той передряги, в которую он столь самонадеянно угодил. Что ж, это Шоссу было очень близко и понятно, ибо совсем недавно он сам оказался точно в таком же положении, и вся его жизнь одним махом перевернулась самым неузнаваемым образом. Кто знает, чем занимался потомок эмиров в стенах своего дворца, запертый один на один со своей страшной тайной? И кто знает, какие ужасные тайны он после себя оставил, приняв решение покинуть дворец вместе со своей родней. То, что Сулейман не пропал во дворце, Шоссу было известно гораздо лучше многих других, ведь он знал, где на самом деле нашел свой конец Сулейман ибн Ахмед, и что случилось с его близкими родственниками. Кстати, правящей династии еще повезло, что Сулейман состоял с ними в дальнем родстве. Должно быть, для дивана было бы большим сюрпризом, если бы на глазах у всех придворных эмир неожиданно превратился бы в ужасное чудовище, которое незамедлительно устроило бы во дворце кровавую вакханалию. Ведь именно эта участь постигла близких родственников Сулеймана при первых лучах восходящего солнца.</p>
   <p> Из всего этого следовало, что надо проявить повышенную осторожность. Потому что поиски, которые Шосс собирался организовать, могут привести как к тому, что ему так хотелось отыскать, так и к чему-то совершенно иному. Например к тому, из-за чего такое прекрасное строение стали называть "дворец Пропащего".</p>
   <p> Еще один день Шосс потратил на наблюдение за дворцом, перемещения по городу и ознакомление с последними слухами и насущной жизнью Дамаска.</p>
   <p> Утром следующего дня Шосс звонился в колокольчик у той самой калитки, у которой расстался со стариком. Довольно долго никто не отвечал. Потом, наконец, из сторожки, которая просматривалась неподалеку за буйно разросшимися кустами, послышались шаркающие шаги и чье-то недовольное бормотание. Вскоре показался старик Хасан. Подойдя к калитке, подслеповатыми глазами он принялся всматриваться в долго и настойчиво звонившего утреннего визитера, которые особенно последние годы стали большой редкостью.</p>
   <p>— Доброе утро, отец, — поздоровался Шосс.</p>
   <p>— Сафар? — удивился старик, узнав стоявшего по другую сторону калитки человека. — Зачем ты пришел?</p>
   <p>— Думаю, моя история будет не менее захватывающая, чем твоя, почтенный Хасан, — сказал Шосс самым серьезным тоном. — Может быть, сам Аллах свел нас позавчера утром, ибо я безмерно рад этой встрече и возлагаю на нее большие надежды.</p>
   <p>— О чем это ты толкуешь? — с недоумением спросил Хасан, не понимая ровным счетом ничего.</p>
   <p>— Быть может, можно поговорить в каком-то более подходящем месте, чем это? — спросил Шосс, с деланной неловкостью переминаясь с ноги на ногу. — Мою историю не рассказать в двух словах.</p>
   <p>Хасан с некоторым подозрением рассматривал своего недавнего знакомца, пытаясь принять какое-то решение.</p>
   <p>— Клянусь жизнью моего отца, я не замышляю ничего дурного, — с жаром добавил Шосс, пытаясь развеять обуревавшие Хасана сомнения. — Если ты не сочтешь мой рассказ достаточно веским основанием, то я удалюсь по первому же твоему слову. Хотя это, несомненно, может разбить последние надежды одного очень хорошего человека. Но позволь мне поведать то, зачем я пришел сюда.</p>
   <p>В глазах старика мелькнуло любопытство. Чувства, которые этот Сафар вложил в свои слова и упоминание про чьи-то надежды переместили чашу весов в пользу Шосса. Старик с негромким скрипом распахнул калитку.</p>
   <p>— Входи, — сказал он, делая короткий жест рукой.</p>
   <p>— Благодарю, отец, — отозвался Шосс, не заставляя просить себя дважды.</p>
   <p>Едва он прошел за ограду, как старик запер дверцу и сделал знак следовать за ним. Они прошли в сторожку, из которой Хасан вышел всего несколько минут назад.</p>
   <p> Простенькое убранство скромной сторожки свидетельствовало о небольшом достатке явно одинокого старика. Глиняная посуда, потрепанные, давно потерявшие свой узор коврики, несколько облезлых подушек, старый, рассохшийся деревянный сундук, низенький обеденный столик и набор кухонной утвари. Старик был одет в потрепанный, но чистенький халат, которым местами уже здорово прохудился.</p>
   <p>— Надеюсь, тебя не оскорбит вид моего скромного жилища, — со вздохом заметил старик Хасан.</p>
   <p>— Никоим образом, почтенный старец, — отозвался Шосс. — Тем более тот благородный человек, посланцем которого я являюсь, сам много раз вынужден был ютиться в куда более скромных условиях, и у тебя еще вполне уютно и очень даже чисто.</p>
   <p>— Я вынужден вести свое хозяйство самостоятельно, — улыбнулся старик, который остался доволен ответом гостя. — С тех пор как много лет назад мою жену и детей прибрал к себе Аллах. Впрочем, может оно и к лучшему. Кто знает, что случилось бы с ними в то ужасное время, когда город был отдан на милость захватчиков?</p>
   <p>Старик знаком предложил гостю сесть на одну из подушек, после чего устроился с ним рядом.</p>
   <p>— Быть может, чаю? — спросил он. — Чай, во всяком случае, у меня есть, и, смею заверить, очень даже недурной.</p>
   <p>Шосс согласно кивнул, и, пока старик возился с чайником, ставя его на огонь, неторопливо озирался вокруг, стараясь при этом не выказывать слишком неприличного любопытства.</p>
   <p>— Итак, ты хотел мне поведать какую-то невероятную историю? — сказал, наконец, Хасан, когда чайник уверенно был водружен за весело заплясавший огонь.</p>
   <p>— Да, и эта история особо невероятна тем, что она переплетается с той, что ты поведал мне, — придав своему голосу некоторую загадочность, ответил Шосс.</p>
   <p>Старик Хасан удивленно и заинтригованно поднял брови.</p>
   <p>— Ну что же, я тебя слушаю, — сказал он с неподдельным интересом. — Тем более, я уже и забыл когда у меня последний раз были гости.</p>
   <p>Добившись несомненного внимания старика, Шосс приступил к изложению истории, которую придумал специально для него еще позавчера, и детали которой он додумывал весь вчерашний день, чтобы не проколоться на какой-нибудь мелочи. Впрочем, учитывая что он очень хорошо знал предмет разговора, история должна была прозвучать хоть и неожиданно, но довольно убедительно, ибо он мог оперировать деталями и подробностями малоизвестными постороннему человеку. В случае успеха, на который Шосс был вправе рассчитывать с приличной долей вероятности, старик Хасан мог оказаться его союзником в деле, истинную суть которого ему было знать совершенно необязательно. При этом Шосс собирался представить дело так, что старик мог оказать серьезную помощь в поисках. Ведь то, что Шосс собирался втихую сделать исключительно для себя, можно было представить совершенно в ином свете, и если задуманное принесет плоды, работа Шосса будет здорово облегчена.</p>
   <p> Он, Сафар, был послан неким благородным господином, но вся главная беда этого господина заключалась в том, что он как раз и не мог пока что доказать свое благородное происхождение. Ведь этот господин, чье имя он, Сафар, не хотел бы пока называть, является не много ни мало как потомком того самого Сулеймана ибн Ахмеда, который однажды бесследно пропал из своего дворца. И именно в попытке помочь установить благородное происхождение этого человека Сафар и прибыл в Дамаск.</p>
   <p> Шосс говорил долго. Рассказ его изобиловал деталями, эмоциями и изрядной долей художественных элементов. Оказывается, Сулейман не пропал бесследно. Он вместе со своими родственниками успешно вел борьбу с небольшими отрядами войска крестоносцев, налетая словно из ниоткуда и полностью уничтожая небольшие группировки врага. На его счету было много побед, и он стал доставлять войскам неверных довольно существенные неприятности. Чем больше он громил обозы и отряды врагов, тем сильнее его ненавидели военачальники неверных. Они неоднократно посылали людей на его обезвреживание и поимку, но либо их миссии не увенчались успехом, либо Сулейман дерзким налетом громил посланный отряд, заманив его в ловушку. Однажды чаша терпения одного из могущественных лидеров войска крестоносцев переполнилась. На обезвреживание Сулеймана были выделены крупные силы, которые, действуя сообща, смогли оттеснить хитрого и опытного противника в пески. Но и тогда Сулейману удалось бы остаться в живых и сохранить свой отряд, однако неверные смутили разум одного из тех, кто был уличен в передаче Сулейману ибн Ахмеду сведений разведывательного характера. Этому человеку предложили выбор — мучительная смерть или богатое вознаграждение за предательство. Жалкий червь предал великого и благородного воина. Сулеймана заманили в ловушку, он и его родственники пали в неравной борьбе с большим числом неверных, закованных в броню и окруженных несметным числом стрелков и оруженосцев. Неверные убивали всех, до того была велика их ненависть. Но один человек выжил. Это был юноша четырнадцати лет, который, оглушенный, остался лежать под грудой убитых родственников. Когда ярость крестоносцев улеглась и они покинули поле кровавой бойни, на их место пришли мародеры. Обнаружив, что один из людей еще жив, они, посовещавшись, привели юношу в чувство, выходили его, а после продали в рабство. И потомок благородного рода оказался в числе презренных рабов. Сначала он утаил свое благородное происхождение, ибо правящую династию Дамаска в то время постигли тяжелые времена. Когда же династия Буридов оборвалась, было уже поздно. Словам выросшего юноши уже никто не верил. Все что ему оставалось — лишь передать историю своего происхождения своему сыну, рожденному в неволе.</p>
   <p> С тех пор сменилось много поколений. Однажды потомок того юноши получил свободу и стал вольным человеком, хотя бы и бедным. Но, получив свободу, он прежде всего загорелся вернуть своему роду доброе благородное имя, которое по праву ему принадлежит. Потомок эмиров, павший в борьбе за родные земли достоин куда лучшей участи, нежели нищенское существование в полнейшей безвестности.</p>
   <p> Тот, кто послал Сафара — сын человека, наконец-то получившего волю, но который не успел воспользоваться ее плодами и умер в бедности никому не известный. Его сыну повезло больше. Он сумел сколотить небольшой капитал и открыть свое торговое дело. Обзаведясь некоторым достатком, он решил воплотить в жизнь мечту своих несчастных предков, и особенно отца, и вернуть его семье имя, которое она должна была носить по праву. И в этом вызвался помочь ему Сафар — тот, кто верно служил ему на протяжении последних лет, и кто знает правду о его происхождении. Сам благородный господин не решился посетить Дамаск. Он хочет появиться в этом городе как потомок благородного рода, а пока что посещение города может быть даже опасным для него. Ведь у него могут оказаться серьезные недоброжелатели, ибо потомок исчезнувшего рода может на многое претендовать, и кто знает, быть может ему даже удастся добиться успеха. И вот он, Сафар, прибыл в Дамаск, чтобы найти место где жил Сулейман ибн Ахмед и узнать о нем как можно больше.</p>
   <p>— Теперь ты понимаешь, отец, сколь возрадовался я нашей неожиданной встрече? — закончил свой рассказ Шосс.</p>
   <p>Старик Хасан находился явно под впечатлением неожиданно обрушившейся на его голову истории, от которой повеяло сединой куда более старшей, чем его собственная. Историей, которая повествовала о трагической судьбе благородного рода, и к которой волею судьбы он смог прикоснуться. Воцарилось молчание. Забытый на огне чайник отчаянно пускал пар. Хасан не торопясь оглаживал свою длинную седую бороду. Шосс не понукал его и даже не указал на то, что чайник давным-давно пора снять, пока не выкипело все его содержимое.</p>
   <p>— Удивительно все то, что ты поведал мне, — наконец молвил он.</p>
   <p>Его глаза, медленно перемещавшиеся по комнате, наткнулись на пустые чашки. Брови его шевельнулись, словно он пытался что-то припомнить. Потом Хасан всплеснул руками и бросился к заходившемуся паром чайнику.</p>
   <p>— Настолько удивительно, что я даже забыл про все на свете, — добавил он, виновато улыбаясь, и, наконец-то, наполняя чашки.</p>
   <p>Шосс понимающе кивнул.</p>
   <p>— Да, такое не каждый день услышишь, — ответил он негромко. — Но я надеюсь на счастливый конец этой истории, которая сродни одной из грустных сказок Шехерезады.</p>
   <p>— Да, но как твой господин собирается доказать свое родство? — наконец задал старик ключевой вопрос.</p>
   <p>— О, на этот счет есть кое-что существенное, ведь в противном случае оставались бы одни слова, — согласился Шосс. — У моего господина есть медальон, который передавался от отца к сыну. Такой медальон носили все родственники Сулеймана ибн Ахмеда в том походе, который кончился для них столь трагически. На медальоне изображена личная печать Сулеймана, как свидетельство принадлежности к благородному дому, и имя владельца.</p>
   <p>— Несомненно, это очень значимое свидетельство, — согласился старик. — Но откуда может быть известно, что этот медальон не выдумка какого-то ловкого проходимца, и что он действительно был отлит по указанию самого Сулеймана ибн Ахмеда для своей родни? Ведь должна быть какая-то историческая связь, документальное подтверждение.</p>
   <p>— Разумеется! — с жаром воскликнул лже-Сафар. — Вот именно за этим я и прибыл в Дамаск. — В семье из поколения в поколение передавалось, что записи об этом походе должны были уцелеть в личных архивах благородного Сулеймана. Он хотел покрыть свой род славой, и в его бумагах должно быть обстоятельно все изложено, в том числе и упоминание об этих медальонах с перечнем имен всех тех, кого он взял с собой на борьбу с неверными. Я лелеял надежду отыскать эти архивы, если они, конечно, уцелели по прошествии множества лет. Но на все воля Аллаха. Однако твой рассказ о судьбе дворца лишь распалил эту надежду, так как весьма вероятно, что столь ценные для моего господина бумаги все еще где-то спрятаны, и надо лишь как следует поискать.</p>
   <p>Старик глубоко задумался. Лицо его избороздили множественные морщины.</p>
   <p>— Да, — сказал он наконец. — Если бы эти архивы действительно удалось отыскать, и твой господин доказал бы существование означенного медальона, он действительно мог бы претендовать на это благородное имя, представители которого некогда правили этим прекрасным городом. Аллах всемогущий, кто бы мог подумать! Какая судьба…</p>
   <p>Шосс понял, что старик у него в кармане. План удавался как нельзя лучше. Он, решив не гнать лошадей и не спугнуть дичь, которая вполне добровольно впутывалась в расставленные сети, стал потягивать горячий и, на удивление, действительно неплохой чай.</p>
   <p>— Однако я хотел бы услышать, на какую помощь ты надеешься с моей стороны, Сафар? — спросил старик Хасан. — Без сомнения, ты добрый и преданный человек, раз хочешь столько сделать для потомка благородного рода, но чем я могу тебе помочь?</p>
   <p>— Когда я вспомнил, что ты назвался сторожем при этом величественном дворце, я подумал, что, быть может, мне будет позволено посетить покои, которые некогда занимал Сулейман ибн Ахмед, и у меня появится возможность поискать какие-то документы, сокрытые от посторонних глаз. Ведь ты сам сказал, что эти покои уцелели едва ли не в первозданном состоянии.</p>
   <p>Шосс вдруг отметил, что старик явственно вздрогнул и занервничал. Гадая, чем может быть вызвана такая реакция, Шосс принялся сосредоточенно дуть на содержимое своей чашки.</p>
   <p>— Ты хочешь побывать в этих покоях? Да, твое желание вполне понятно и совершенно логично, — пробормотал старик Хасан то ли собеседнику, то ли сам себе.</p>
   <p>— Конечно. Вдруг нам улыбнется удача. Кроме того, я же не ищу сокровища. Если что-либо будет найдено, мой господин сможет претендовать на них вполне законным образом. Я не трону ни единой драгоценной нитки. Только бумаги, в которых может быть заключен счастливый исход для несчастной семьи моего господина. Ведь это так важно для него.</p>
   <p>— Я понимаю, — грустно улыбнулся Хасан. — Я не вижу ничего дурного в твоих намерениях.</p>
   <p>— Но в чем же дело? — непонимающе развел руками Шосс. — Ведь дворец сейчас пустует, как ты сам рассказывал, и лишь несколько слуг поддерживают в нем относительный порядок. Может быть, они будут против?</p>
   <p>— Они? — с явным презрением переспросил Хасан. — Да эти бездельники преуспели лишь в одном деле — курении кальяна. Из-за чего я вынужден совершать все необходимые продовольственные покупки. Впрочем, я не в накладе, ибо забираю себе за это справедливую плату. Тот, кто должен был отвечать за весь дворец давно махнул на все рукой и вообще не живет при дворце. С его молчаливого согласия я взял всю ответственность по содержанию дворца на себя. Остальные бездельники, чтоб Аллах наградил их язвами по всему телу, с горем пополам выполняют мои распоряжения касательно наведения порядка в обитаемых частях дворца, во дворе и в саду. Хотя сад, конечно, запущен дальше некуда… — при этих словах старик горестно вздохнул. — Да, о чем это я? А, из тех продуктов что я приношу наш повар готовит вполне приличную еду. Прочие покупки нам доставляет носильщик Али, который, наверное, один не боится входить под сень этих стен. Люди сторонятся дворца Пропащего… Ой, прости, Сафар. Наверное, твоему господину слышать такое было бы очень неприятно. Тем более что мы теперь знаем, что он пал как герой в неравном бою с неверными.</p>
   <p>— Тогда что же тебя тревожит? — еще больше удивился Шосс, внимательно слушая старика.</p>
   <p>Хасан замялся, нервно потирая длинные худые пальцы.</p>
   <p>— Понимаешь, Сафар, все эти россказни насчет дворца… Ведь называть его стали дворец Пропащего не только потому, что Сулейман ибн Ахмед бесследно исчез. А потому, что там и впрямь что-то нечисто. Просто народная молва связала его исчезновение с таинственными и пугающими вещами, которые постепенно окружили дворец эдаким мрачным ореолом. Ходили слухи, что Сулейман ибн Ахмед связался с нечестивыми людьми, и в стенах этого дворца творились странные и подозрительные вещи. А когда Сулейман однажды исчез, то после его исчезновения все стало только хуже. Старик снова замолчал. Шосс, внимательно глядя на него, понял, что тот не решается продолжать.</p>
   <p>— Ну же, отец, — мягко сказал лже-Сафар. — Расскажи мне о том, что тебя тревожит. Не бойся, я не подумаю, что ты выжил из ума или чего-нибудь в этом роде. На своем веку я всякое повидал.</p>
   <p>— Понимаешь, все эти странные звуки. Ощущение холода и страха, особенно в ночное время. Говорят, что в заброшенных покоях видели какие-то тени. Когда ночью в окна дворца льется лунный свет, в его лучах в окнах видели каких-то людей. Все в черном, молчаливые, с белыми лицами. Я сам не видел, ибо, признаюсь честно, боялся ходить ночью с той стороны, где в сад выходит окнами та часть дворца, где некогда обитал Сулейман ибн Ахмед. Но, клянусь своей седой бородой, как-то мне понадобилось в темное время проходить мимо заброшенных покоев, и вдруг на меня повеяло сильным холодом. Я остановился, поеживаясь и не понимая, откуда он пришел, и вдруг явственно услышал тихие, но четкие звуки: "цок-цок! цок-цок! цок-цок!". Словно когти большой собаки стучали по мраморным полам. Но у нас не было собаки. Звук раздавался откуда-то из-за стены, и приближался ко мне с каждой секундой все ближе и ближе. Я бросился бежать и бежал во весь дух, пока не выбежал из дворца и не заперся у себя в сторожке. С тех пор я больше никогда не хожу в темное время суток не только под окнами заброшенной части дворца, но и внутри.</p>
   <p>— Н-ну, — сказал Шосс, пожимая плечами. — Это могло быть какое-нибудь забравшееся внутрь животное. Почему бы и нет, ведь покои необитаемы? Оно и нашло себе там пристанище. Не подумай, отец, что я не верю твоим словам или смеюсь над ними. Просто я пытаюсь найти какое-нибудь разумное объяснение.</p>
   <p>— Бедняга Ахмад тоже хотел всем доказать, что должно быть разумное объяснение, — хмуро отозвался старик.</p>
   <p>— Это еще кто? — удивился Шосс.</p>
   <p>— Когда я был гораздо моложе, один из новых слуг, утверждавший, что это все россказни, чтобы отпугнуть от дворца грабителей, как-то поспорил с другими слугами, что проведет ночь в заброшенных покоях, — пояснил старик.</p>
   <p>— И что с ним стало? Он испугался и сбежал?</p>
   <p>— Хуже. Наутро он был найден мертвым. Его лицо было искажено от страха. Лекарь сказал, что, по всем признакам, смерть наступила от разрыва сердца. Что-то его напугало до смерти, — мрачно ответил Хасан.</p>
   <p>Услышанное Шоссу совершенно не понравилось. Похоже, старик говорил вполне серьезно, а Шосс уже знал, что зловещий путь "Волчьего глаза" в этом мире может сопровождаться всякого рода чертовщиной, словно камень, сам являясь источником могущественного зла, притягивал к себе иное зло и людей, которые так или иначе являются его носителями. В былые времена он бы просто отмахнулся от подобных бабьих россказней, но эти былые времена с некоторых пор канули в Лету, открыв Шоссу такую сторону реального мира, о которой большинство смертных и не подозревали. Но об этом можно будет поразмыслить позже. Равно как и подготовиться к каким-то серьезным неприятностям.</p>
   <p>— Но я же не могу отступиться от дела, когда я так близко от того, что, возможно, навсегда изменит жизнь моего господина. Его и тех людей, кто поможет ему в достижении этой цели, — сказал Шосс, придавая своему голосу безмерную удрученность.</p>
   <p>Старик Хасан посмотрел на него, и взгляд его потеплел. Былые страхи, вызванные воспоминанием, улетучились.</p>
   <p>— Разумеется, нет, — сказал он, ласково улыбаясь. — Просто я хочу, чтобы ты был осторожен. Я всего лишь хотел сказать тебе, что россказни про дворец вовсе не лишены смысла, и его дурная репутация, судя по всему, имеет под собой некоторые основания.</p>
   <p>— Если нам удастся восстановить доброе и благородное имя моего господина, он не забудет нас, когда обретет подобающее ему величие, — тут же вскинулся Шосс, в горячем порыве хватая старика за руки. — В его благодарности можно не сомневаться.</p>
   <p>— Если на старости лет Аллах позволит мне помочь восстановить справедливость в таком деле, я буду считать себя достаточно вознагражденным, — сказал старик и в его голосе прозвучали торжественные нотки. — Кто бы мог подумать, что я столько лет жил при дворце, потомок благородного владельца которого существовал где-то в нищете и безвестности, и теперь его судьба зависит в том числе и от меня. Клянусь, я не останусь безучастным! Аллах свидетель, я помогу ему в лице его верного и преданного Сафара.</p>
   <p>Шосс понял, что теперь старик Хасан окончательно в его руках. Теперь главное не допустить какую-нибудь досадную промашку, чтобы не разрушить столь великолепно возведенный образ борца за правое дело, который позволит ему беспрепятственно покопаться в дворцовых тайниках.</p>
   <p> Шосс и Хасан принялись обуславливаться обо всем, включая разные мелочи. Когда, наконец, Шосс покинул сторожку принадлежавшую старику, он был более чем удовлетворен. Явившись в караван-сарай, он застал там скучающего Лучано, который, объевшись и опившись, лежал на подушках, уставившись в потолок.</p>
   <p>— Вставай, приятель, и собирай вещички. Мы переезжаем, — весело сказал Шосс, и занялся своим арсеналом.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Вечером того же дня Шосс и Лучано водворились в жилище старика Хасана, которое запросто вместило новых жильцов, ибо когда-то было рассчитано на проживание гораздо большего числа людей, нежели одинокий старик.</p>
   <p>— Это мой дальний родственник, Хаким, — шепнул Шосс на ухо старику. — Тот, о ком я говорил сегодня днем. Я не посвятил его в детали своей миссии, и он ничего не знает ни про Сулеймана ибн Ахмеда, ни про его потомка. Я просто взял его с собой, чтобы учить уму-разуму и жизни. Пусть поглядит на белый свет, а то он все в лавке да в лавке. Да и товарищ в пути всегда пригодится. Одинокому путнику все же тяжелее.</p>
   <p>Старик понимающе кивнул и предложил вошедшим располагаться как дома. Вообще Хасан отнесся к своим новым гостям с самым искренним радушием, до глубины души проникнувшись историей, рассказанной ему Сафаром. В своем повествовании тот упоминал много таких деталей, которые могли быть известны только посвященным людям, и все его слова звучали вполне разумно и убедительно. Разумеется, Сафар кое о чем умолчал, но Хасан тактично не спрашивал, рассудив, что неожиданный гость если что-то и утаивает, то просто из боязни за дорогого ему человека. Тем более что и красть во дворце было особо нечего, и затевать такую сложную историю с дурными намерениями было бы просто бессмысленно. Да и Сафар дал понять, что ценности, буде они обнаружены, его не интересуют, ибо величайшая ценность для него — это архивы прежнего благородного владельца. А спрятанные им ценности все равно будут принадлежать тому, кто сумеет доказать свое родство с Сулейманом ибн Ахмедом, и лично он, старик Хасан, считает это совершенно справедливым.</p>
   <p> До следующего утра Шосс и Лучано оставались в сторожке у гостеприимного хозяина. Хотя Шоссу неимоверно хотелось приступить к осмотру заброшенных покоев, старик Хасан наотрез отказался вести их туда на ночь глядя, пристально посмотрев в глаза тому, кто выдавал себя за Сафара и медленно, но непреклонно покачав головой. Шосс не стал настаивать. Он прекрасно знал, что суеверия, гнездящиеся в большинстве людей, слишком сильны, чтобы можно было взывать к голосу разума. Скорее, наживешь себе нового врага, чем разубедишь иного человека в том, что его страхи лишь плод многовековых беспочвенных заблуждений. Правда на этот раз дело могло оказаться куда серьезнее, нежели суеверные россказни невежественных людей. Это Шосс тоже принял во внимание, решив, что влезть в очередные неприятности он еще десять раз успеет. Поэтому, воспользовавшись подвернувшимся случаем, он досыта наелся, а затем так угостился действительно хорошим чаем старика Хасана, что его аж слегка раздуло. Наступившую ночь он встретил в наиболее подходящем для отдыха состоянии — глубоком сне, продолжавшемся вплоть до рассвета, пока петухи, приветствуя катившийся с востока рассвет, бодро не заголосили на все лады.</p>
   <p> Старик Хасан, не вдаваясь в подробности, представил Шосса другим немногочисленным обитателям дворца как своего дальнего родственника по линии покойной жены. Мол, думал, что те давно умерли, а оказывается нет. Вот, подумывает пристроить родича на службу при дворце. Пусть она в нынешнее время и не почетна, зато приносит стабильный доход. Тем более что найти нового слугу в Дамаске, учитывая, какой репутацией пользуется дворец Пропащего, довольно непросто. Слуги отнеслись к этому событию достаточно равнодушно, хотя появление нового человека здесь было весьма нечастым событием. Шосс, исподтишка вглядываясь в их лица, заметил, что они скорее прикидывают, как долго здесь протянет новичок, чем озабочены чем-либо еще. Впрочем, клубы дыма из кальяна, в котором угадывались характерные ароматы, должно быть держали их еще в каком-то мире, кроме этого, и заботы нашей бренной реальности их не очень-то обременяли. Шосс спрятал презрительную улыбку и прошел дальше вместе с Хасаном, увлекаемый им под руку.</p>
   <p>— Вот же бездельники, — ворчал Хасан. — Ничего, когда я вернусь, то вправлю им мозги! Небось за работу еще и не принимались. Если бы не наше дело, почтенный Сафар, я бы прямо сейчас устроил им взбучку! Ну да ладно, обождет.</p>
   <p>Шосса это вполне устраивало. Пусть лучше Хасан идет разбираться с нерадивыми, одуревшими от курения кальяна слугами, чем крутится под боком и мешается под руку, хотя бы и из самых благих побуждений.</p>
   <p> Они прошли по различным залам и коридорам и каждый раз Хасан сопровождал их путешествие рассказами кто и когда здесь жил и какие лучшие дни видывали эти стены. На всем действительно лежала печать запустения и скромности, хотя обитаемая часть дворца содержалась в относительном порядке. Мебель, ковры, сундуки и подушки были далеко не богатыми и изрядно поизносились. Фонтаны во внутреннем дворе не били, а занавеси, не смотря на то что с них регулярно счищали пыль, производили довольно тягостное впечатление.</p>
   <p>— Да, нынче дворец совсем не тот, что прежде, — сокрушался старик, грустно покачивая головой. — Когда-то эти стены знавали лучшие времена, и множество благородных людей обитало под этой крышей, творя свои деяния во славу эмира и Аллаха.</p>
   <p> Наконец они дошли до больших узорчатых дверей, на рисунке которых еще сохранились остатки позолоты и серебрения. Дверь была покрыта довольно толстым слоем паутины. Дверные петли сильно позеленели, а в щели набился какой-то мусор.</p>
   <p>— Вот мы и пришли, — сказал Хасан, и Шосс почувствовал в его голосе напряжение.</p>
   <p>Несколько неуверенными шагами старик подошел к дверям и медленно, словно нехотя, принялся искать в связке ключей тот, что отпирал их. Шосс с любопытством посматривал по сторонам, отметив про себя некую грань, проходящую здесь, подле этих дверей, между более-менее пригодными для жилья другими частями дворца, и этим местом, где резко начинали бросаться в глаза признаки продолжительного отсутствия людей. Старик что-то бормотал, ворочая ключом в замке, который, отвечая тихим скрипом и скрежетом, некоторое время не хотел поддаваться. Наконец, внутри что-то лязгнуло и дверь едва заметно приоткрылась. Хасан утер со лба явственно выступивший пот, привесил связку ключей обратно на пояс, взялся рукой за дверную ручку, постоял так немного и обернулся на Шосса, словно не в силах отворить эту дверь самостоятельно.</p>
   <p>— Позволь, я пройду первым, отец, — предложил Шосс, делая шаг к двери.</p>
   <p>По той поспешности, с которой старик Хасан принял его предложение, тут же юркнув ему за спину, Шосс понял, что тому и впрямь сильно не по себе от этого места. Улыбнувшись уголком рта, Шосс решительно рванул дверь на себя.</p>
   <p> В покоях, некогда принадлежавших Сулейману ибн Ахмеду, действительно давно никто не жил. Сказать, что они были сильно запущены означало не сказать ничего. Со слов старика Хасана здесь убирались раз в несколько лет, и то каждый раз этот временной промежуток все более увеличивался. Покрывала и подушки практически истлели. Столики, скамеечки и прочая деревянная мебель находились в плачевном состоянии. Сундуки по углам в вдоль стен стояли открытыми и пустыми, рассохлись и растрескались. Ковры на полах и стенах разваливались на части. По углам и между предметами обихода разрослись невиданных размеров паутины, где, судя по всему, сменились целые тысячи поколений пауков, которые сейчас из глубины своих тенет молча созерцали непрошенных гостей. Большие напольные светильники потемнели от времени, и так же были покрыты слоем пыли пополам с паутиной.</p>
   <p>— Все ценное отсюда давным-давно вынесли еще при первых владельцах после Сулеймана ибн Ахмеда, — пояснял старик, пока они медленно продвигались по заброшенным покоям. — Большая часть того что не тронули почти не имела ценности. То, что не успели забрать, так и осталось тут, когда все поняли, что с этим местом что-то неладно. Никто более не рисковал присвоить себе что-то из того, что некогда принадлежало Пропащему.</p>
   <p>— Я смотрю, тут осталось немало оружия, — заметил Шосс, указывая на стены, где оно, особенно в некоторых местах, было выставлено в изобилии.</p>
   <p>— Да, значительную его часть никто так и не потревожил, — кивнул Хасан. — Поначалу богатая коллекция оружия Сулеймана восхищала новых владельцев. Учитывая, с каким вкусом она была тут выставлена, ее не хотели трогать. Но потом, когда страх стал гнать людей от этого места, оружие решили забрать и некоторую часть коллекции — ты можешь видеть это по пустым местам на стенах и в стойках — унесли. Однако, как говорили, это оружие приносило своим новым владельцам одни несчастья. Щиты не защищали своих хозяев, копья ломались. Тетива на луках лопалась, а клинки резали и кололи своих владельцев. Произошло несколько несчастных случаев, и когда, наконец, эти покои по-настоящему стали пользоваться дурной славой, больше отсюда никто ничего не забирал, а некоторое оружие даже вернули на место.</p>
   <p>— Да уж, веселое место, — усмехнулся Шосс, озираясь по сторонам.</p>
   <p>Свет, пробивавшийся в большие цветастые окна, некоторые фрагменты которых уже были утеряны, что позволяло воздуху и уличной влаге беспрепятственно проникать в помещение, рассеянными лучами освещал весьма неприглядную картину. Стояла совершенная тишина, и лишь с улицы, как будто из неизмеримой дали, доносились людские голоса и шум бьющей ключом жизни. Окружающая обстановка напоминала склеп. Шосс внимательно всматривался в каждую деталь интерьера, будь то причудливый светильник или затейливый узор на потолке. Даже старик Хасан, казалось, с любопытством осматривал те самые зловещие покои, о которых ходила столь дурная слава.</p>
   <p>— А вот здесь был кабинет Сулеймана, — сказал старик, когда они, наконец, прошли в последнюю комнату, и голос его явственно дрогнул.</p>
   <p>Шосс бросил на него быстрый взгляд.</p>
   <p>— Вот здесь нашли бездыханным того несчастного, который в своем бахвальстве поспорил, что проведет здесь ночь и ничего с ним не случится, — добавил старик явственно дрогнувшим голосом, указывая на пол подле одного из окон у низенького столика для письма, на котором еще сохранилась чернильница с давно высохшими чернилами.</p>
   <p>Они оба молча уставились на это место, словно пытаясь пробиться сквозь пелену и туман времени и увидеть, что же здесь произошло. И в этот момент где-то далеко и глухо, словно в глубине стен, но совершенно отчетливо послышалось: цок-цок! цок-цок! И тут же все стихло. Шосс, вздрогнув от неожиданности, насторожился и попытался определить, откуда раздался звук, нарушивший полнейшую тишину заброшенных покоев, если исключать звуки их собственного присутствия. Не достигнув в этом успеха, он хотел было обратиться к старику с вопросом, но слова замерли у него на губах, когда он поднял глаза на Хасана. Лицо сторожа было белым, как саван, а глаза от страха выпучились из орбит. Старик явственно задрожал всем телом.</p>
   <p>— Что случилось, отец? — спросил Шосс недоуменно.</p>
   <p>— Ты знаешь, Сафар, я, пожалуй, пойду, — промямлил Хасан, еле выдавливая из себя слова, поскольку во рту у него так пересохло, что язык еле ворочался.</p>
   <p>— Как знаешь, отец, — развел руками Шосс. — Ты мне тут уже почти все показал, и если ты не возражаешь, чтобы я остался один и поискал что-нибудь, что может представлять интерес, то я, с твоего позволения, останусь.</p>
   <p>— Да-да, конечно! — ответил Хасан, пятясь к двери. — Я никоим образом не возражаю. Я же знаю, что тобой движет благое дело. Ты занимайся своим делом, а я займусь своим. Пойду, устрою взбучку этим бездельникам слугам! Желаю тебе удачи в твоих поисках. Как закончишь, приходи назад, в мою сторожку. И да хранит тебя Аллах!</p>
   <p>С этими словами старик повернулся и ринулся по направлению к выходу, с прытью, которой никак нельзя было ожидать от этого согбенного годами старца. Проводив старика взглядом, Шосс, наконец, остался один.</p>
   <p>— Странно, — пробормотал он сам себе под нос. — Странно, что почтенный старец еще не в доме для умалишенных, если у него в ходу так пугаться при первом удобном случае. Ну, зато теперь я наконец-то попал туда, куда хотел, и теперь никто мне не помешает как следует осмотреть все досконально.</p>
   <p> Все время до вечера Шосс потратил на изучение заброшенных покоев, начав, разумеется, с кабинета. Его задачу здорово осложняла сильнейшая запущенность помещений, и он вынужден был подолгу воевать с пылью, паутиной и мусором, прежде чем мог точно сказать себе, что осмотренный объект или участок ничего секретного в себе не содержит. К тому времени, как наступил вечер он совершенно вымотался от этих поисков, в результате которых он не продвинулся ни на шаг.</p>
   <p> За то множество часов, что он провел в заброшенных покоях, он еще несколько раз слышал странные цокающие звуки, причем ему казалось, что иной раз эти звуки раздавались далеко, а иной раз совсем близко, и шли откуда-то из толщи стены, но каждый раз он так и не успевал определить их направление. Потом его поиски были прерваны голосом старика Хасана, который неуверенно звал его откуда-то издали.</p>
   <p>— Сафар, ты здесь? Сафар?</p>
   <p>— Да, я здесь, — отозвался Шосс, тщательно отряхиваясь и идя в сторону зовущего его старика.</p>
   <p>Дойдя до последнего поворота, Шосс повернул за угол и увидел сторожа, который, вытянув шею, робко и с явной боязнью всматривался из-за входной двери в глубины заброшенных покоев. Когда он увидел Шосса, по его лицу разлилось явное облегчение.</p>
   <p>— Что-нибудь случилось? — спросил Шосс.</p>
   <p>— Нет-нет, все в порядке, — с усилием улыбнулся старик. — Просто уже вечер, — он показал пальцем в окно. — Скоро начнет темнеть.</p>
   <p>— Ну, я конечно устал, но мог бы еще тут поторчать, — пожал плечами Шосс, выказывая подозрительное намерение вернуться обратно и продолжить поиски.</p>
   <p>— Пойдем-пойдем, — схватил его за руку старик Хасан. — Мы с твоим молодым родственником приготовили отличный ужин. Чайник давно на огне, и наверное уже заходится свистом и паром. Иди, отдохни, а я запру двери. Эти залы никуда от тебя не убегут!</p>
   <p>Старик тянул его за руку с явной настойчивостью, продолжая увещевать и рассказывать про пахучий плов, ароматный чай и спокойный отдых у очага, и Шосс понял, что сторож не намерен оставлять его здесь когда стемнеет, хотя и не говорит этого напрямик. Решив не спорить со стариком, который и так обеспечил ему практически беспрепятственное выполнение задачи, Шосс решил, что отдых ему и впрямь не помешает, и позволил себя уговорить. Хасан мигом замкнул двери и быстро потащил своего гостя к выходу из дворца, пока тот, чего доброго, не передумал и не заупрямился.</p>
   <p> За неделю Шосс перерыл все заброшенные покои, но так и не нашел чего-нибудь мало-мальски интересного. Каждый вечер его, измазанного пылью и паутиной, забирал старик сторож, тщательно запирая за ним дверь, и с каждым новым днем Шосс все больше хмурился, поскольку никак не мог преуспеть в своих поисках. Казалось, заброшенные покои не содержали никаких тайн. Не было ни откидных панелей на стене, ни двойного дна в мебели. Не удалось отыскать ни потайных ниш в полу, ни замаскированных секретных проходов. Правда, парочка откидных панелей все же существовала, но их местонахождение было обнаружено задолго до него, и сейчас они зияли пустыми провалами в стенах. При всем своем опыте по поиску того, что обычно стараются спрятать от глаз людских, Шосс начинал приходить к выводу, что в покоях Сулеймана попросту ничего нет, и что если тот, кого жители Дамаска с давних пор именовали Пропащим и имел секреты, то либо спрятал их в другом месте, либо он, Шосс, не в состоянии их обнаружить. Мысль о возможности последнего обстоятельства его сильно раздражала и раззадоривала, и каждый новый день он все с большим упорством копался в пыли и рухляди заброшенных покоев, надеясь отыскать хоть какую-то зацепку. За все время, что он там находился, его внимание привлекли только две вещи. Первая — это то, что время от времени продолжали иногда слышаться странные цокающие звуки то ближе, то дальше. Обычно они были очень глухими, словно раздавались издалека, но один раз ему показалось, что звук раздается совсем близко. Шосс быстро вскинул глаза, посмотрев в его направлении и инстинктивно схватившись за кинжал, но взгляд его уперся в толщу стены, разукрашенную узорами и росписью. Шосс никак не мог взять в толк, что это могло быть, а старика больше не расспрашивал. Еще только один раз он попытался задать ему вопрос, что порой, кажется, будто кто-то и впрямь стучит когтями по полу, словно гончая или борзая, но от его напускной веселости не осталось и следа, когда он увидел, как от страха перекосило лицо Хасана, который отказался вступать в этот провокационный диалог. Второй вещью, привлекшей его внимание, был тот факт, что частью затейливых узоров и росписей на стенах оказались надписи, выполненные арабской вязью, которые незаметно вплетались в узор и которые можно было прочитать только с очень близкого расстояния. Такие надписи оказались только в рабочем кабинете и прилегающих покоях. В других комнатах и залах их не было. Шосса очень интриговало это обстоятельство, быть может, за неимением других. Он по многу раз перечитывал эти надписи, но так ничего и не мог взять в толк, для чего они написаны и какой в них вообще смысл. Тексты смахивали на религиозные, о силе и славе Аллаха, и о чем-то таком же в этом духе. Исключение составляли другие, смысл которых вообще оставался совершенно непонятен, и звучал как ребус для умалишенных. Словно вырванная откуда-то фраза, которая не имела ни начала, ни конца.</p>
   <p> Однажды за полночь Шосс, раздраженный и разозленный отсутствием хоть какого-то прогресса, вышел погулять в сад. Старик Хасан и Лучано давно почивали, а ему на этот раз что-то не спалось. Подставляя разгоряченное лицо прохладному ночному ветерку, он тихо ходил между кустов и деревьев и вновь и вновь мыслями возвращался к своим бесплодным поискам. Где-то вдали изредка лаяли собаки. Тихая звездная ночь мягко окутывала землю своим темным покрывалом. Молодая луна скромно пряталась за набежавшими с вечера облаками, которые пока не предвещали дождя, но явно намеревались собрать свою пушистую воздушную армию до более внушительных размеров. В дальних окнах помещения для слуг все еще горел свет. Должно быть, подчиненные Хасана продолжали предаваться курению кальяна и игре в кости — он уже неоднократно заставал их за этим занятием. Хасан говорил, что он давным-давно бы вышвырнул отсюда этих бездельников, которых не без больших усилий удается заставить выполнять их прямые обязанности, да найти на их место новых слуг будет не так-то просто, учитывая какой репутацией пользовался дворец.</p>
   <p> Глубоко задумавшись, Шосс не заметил, как потихоньку ушел в дальнюю часть сада, наиболее запущенную, куда аккурат выходили окна заброшенных покоев, и которую старик Хасан и прочие слуги никогда не посещали в ночное время. Поняв это, Шосс, усмехнувшись, не повернул назад, а наоборот, прошел дальше, и принялся не торопясь расхаживать там, словно бросая вызов неведомым силам и суевериям, по прежнему погруженный в свои мысли. Все было тихо. Лишь тихий шелест листьев нарушал ночную тишину. Можно было даже представить, что большой населенный город куда-то исчез, а дворец вместе с садом перенесся в далекий пустынный край, и стоит теперь где-нибудь на холме, с которого открывается бескрайний вид на залитую бледным лунным светом безлюдную дикую долину. Кстати, серп луны до сих пор не показывался, все еще продолжая прятаться за распушившимися облаками, края которых он подчеркивал тонкой серебристой кромкой. Шоссу подумалось, сколько воров сейчас пытаются под покровом тихой ночи проникать в дома спящих горожан, и криво усмехнулся. Помнится, ему и самому доводилось вот так же караулить, пока месяц зайдет за тучи, чтобы, тихо отперев замки, в темноте бесшумно прошмыгнуть мимо мирно спящих хозяев и избавить их от излишков ценных вещей. А иногда и... Шосс нахмурился. Почему-то теперь воспоминания о том, что иногда его работа была связана далеко не с хищением ценностей, а с кое-чем похуже доставляли сильные душевные метания. За то время, что он стал носителем древнего изумруда, Шосс что-то слишком часто стал задумываться о своем прошлом, и слишком часто эти воспоминания отнюдь не приносили ему радости. Если память о том, как он ловко под самым носом у хозяев вместе с целой гвардией охраны умыкнул семейные ценности вызывала у него довольную улыбку, то иные воспоминания заставляли его лицо мрачно хмуриться, и он старался гнать их от себя, говоря самому себе что просто так было надо. И каждая новая заболевшая в его душе струна не прибавляла его приязни к своему старому знакомцу — Клаусу, который, по факту, был основным инициатором грязной и рискованной работы. Учитывая же то обстоятельство, что Клаус, судя по всему, решил в конце-концов от него избавиться, воспоминания о делах, которые он выполнял для него превращались в тихую, глухую ненависть к тому, кто их выдавал с неизменной змеиной улыбкой на устах, елейными речами и обещаниями хорошей награды. Шосс давно раскусил своего знакомца, поняв, что за личиной с каждым годом все более стареющего респектабельного человека прячется ядовитая змея, мысли которой таят многочисленные тайны и преступления. Если бы Шосс был бы чуть боязливее, то каждый раз как Клаус улыбался, его должно было бы бросать в дрожь, ибо почти всякий раз это сулило кому-то беду. Но Шосс был достаточно безразличен, чтобы спокойно общаться с этим человеком, который с давних пор выдавал себя за мудрого и доброго покровителя на пути к богатству и процветанию. Интересно, сам-то Клаус понимал, что ему не удается водить за нос одного из своих, как он иногда любил выразиться, лучших людей для разного рода щекотливых поручений? При мысли об этом Шосс тихо и злобно хохотнул. Любопытно было бы взглянуть на рожу этой старой лисы с ядовитыми зубами гюрзы вместо лисьих клыков, неожиданно представ пред его светлыми очами в полнейшем здравии.</p>
   <p> Мысли Шосса какое-то время вертелись подобным образом, и, в очередной раз проходя мимо окон заброшенных покоев, он вдруг припомнил рассказанную Хасаном историю о том, как однажды, если верить слухам, шайка грабителей попыталась забраться ночью во дворец, и больше их никто никогда не видел. Довольно любопытный факт. Ведь он мог означать, что им удалось найти то, что до сих пор не нашел Шосс. Права, если следовать этому же факту, получалось что они нашли что-то такое, где они бесследно и сгинули, но такие пустяки сейчас волновали Шосса меньше всего на свете. Да, вот такой же ночью как сейчас они, возможно, прямо из этой части сада проникли во дворец, поднялись в заброшенные покои и... бесследно там исчезли. Шосс, заинтригованный этой мыслью, поднял глаза на темные пятна окон покоев Сулеймана, видневшихся черными провалами на светлой стене. Неожиданно из-за облаков выглянула молодая луна, осветив все вокруг своим мягким призрачным сиянием. Бледный лунный свет пролился на кустарники и высокую траву, заставив их засеребриться таинственным, колеблющимся светом, блеснул в узорчатых цветных окошках окон заброшенных покоев, пролился внутрь и Шосс, затаив дыхание, вдруг увидел, как внутри покоев что-то словно откликнулось на зов лунного света, и загадочно замерцало в ответ, бросая отблески таинственного свечения откуда-то из глубины. Не веря своим глазам, он смотрел и смотрел на лунный свет, который широким потоком вливался в окна покоев Сулеймана, и навстречу ему лилось мягкое ответное мерцание.</p>
   <p>— Чтоб мне провалиться! — пробормотал Шосс себе под нос, машинально потирая лоб. — Это еще что за чертовщина?</p>
   <p>Он смотрел и смотрел туда, вверх, воскрешая в своей памяти расположение комнат и пытаясь понять, что же может вызывать такой эффект. Свет вдруг потух, и окна снова погрузились во мрак. Яркий серп луны вновь скрылся за одним из облаков и свечение немедленно угасло.</p>
   <p>— А, чтоб тебя! — тихо выругался Шосс, который так и не успел сообразить, чем могло быть вызвано такое необычное, но совершенно явственно видимое зрелище.</p>
   <p>Сопоставив сведения из своей памяти Шосс понял, что искомыми окнами являлись окна рабочего кабинета. Гм, любопытно. Неожиданно в его мозгу всплыла одна строчка из той арабской вязи, которую он нашел в узорах этой и соседней комнат:</p>
   <p>И лунный свет, бывает, может показать</p>
   <p>То, что сокрыто с глаз людских при солнце.</p>
   <p>Тогда незримое возможно отыскать.</p>
   <p>При мысли о том, что он, возможно, на верном пути, у Шосса захватило дух. Он почувствовал сильный импульс воодушевления, который отозвался в теле возбужденной, сладкой дрожью. Разумеется, там было еще очень много подобных малопонятных строк, но это загадочное свечение! Откуда оно? Там ведь просто нечему отражать лунный свет. Зеркала все давным-давно покрыты толстенным слоем пыли, да и нет в этой комнате никаких зеркал. Напольные же светильники, даже если их отдраить до блеска, на такое просто неспособны. Это загадка, и загадка весьма кстати.</p>
   <p> Шосс понял, что просто обязан попасть в заброшенные покои под покровом ночи, чтобы увидеть своими глазами, что за свечение появляется в рабочем кабинете Сулеймана, когда лунный свет струится сквозь поредевшие цветные окна. Что и откуда. Эту ночь он, пожалуй, все же пропустит, а уже завтра стащит у Хасана связку ключей и наведается в заброшенные покои совершенно самостоятельно далеко заполночь. И тогда поглядим, является ли это свечение лишь плодом его воображения, или же вызвано какими-нибудь банальными причинами, и не о нем ли говорится в этих строчках, которые сокрыты от посторонних глаз в расписных стенных узорах среди множества себе подобных.</p>
   <p> Решив, что на сегодня достаточно, Шосс, повернулся, и зашагал в направлении сторожки, решив, что теперь самое время как следует выспаться. Вдруг краем глаза, где-то на границе видимости, ему показалось, что он уловил какое-то движение. Словно что-то появилось в окне, куда он только что смотрел. Как будто там из ниоткуда выросла человеческая фигура, черная, как смоль, с мертвенно-белым пятном лица и чем-то еще, что спускалось сверху вниз до самого пояса. Шосс резко повернул голову и взглянул вверх. Там никого не было. Лишь темные провалы окон по-прежнему виднелись на фоне светлой стены, да изредка части цветных стекол отражали свет далекой звезды. И тем не менее Шосс был почти уверен, что там только что что-то было. Ему немедленно вспомнился рассказ старика, который перешел в этот момент на горячий шепот. Рассказ о том, как однажды ночью он видел кого-то в тех самых окнах, и с тех самых пор никогда не выходит в эту часть сада когда тьма окутывает землю своим покрывалом. Шосс вздрогнул и напрягся. Он некоторое время недвижно постоял, всматриваясь в черноту окон, но не заметил ни малейшего движения.</p>
   <p>— Что ж, — вздохнул он. — Возможно, я что-то найду, проникнув туда ночью. Но, возможно, это очень плохая идея.</p>
   <p> Однако почти неделю Шоссу так и не удавалось осуществить задуманное. Уже к вечеру следующего дня набежали плотные тучи, которые застили все небо от горизонта до горизонта. Накрапывал мелкий, противный дождик. Воздух наполнился сыростью. Нечего было и надеяться, что этой ночью сквозь такую пелену пробьется хоть один лунный лучик. На следующий день пошел сильный дождь, которому явно радовался старик Хасан, говоря, что земля давно просила воду, но совершенно не радовался Шосс, которого такая непредвиденная задержка откровенно злила, ибо он был снедаем нетерпением. Тучи, как назло, продержались еще несколько дней, которые Шосс бесплодно потратил на вторичное обшаривание заброшенных покоев, и, разумеется, как и прежде не преуспел. Все попытки найти источник загадочного свечения ни к чему не привели. Похоже, все же оставалось ждать первой же лунной ночи.</p>
   <p> Тем не менее, за те дни, на которые он вынужден был отложить свое ночное мероприятие, Шосс как следует поразмыслил на тему того, какие зловещие тайны он может встретить там ночью. После того, как ему самому показалось, что он что-то видел, и тем более слышал, он уже куда серьезнее относился к страхам старика Хасана и всем россказням о том, что в заброшенных покоях нечисто. Против своей воли мысли Шосса время от времени все время обращались к бесследно сгинувшим грабителям и тому храбрецу, который вызвался провести там ночь и который наутро был обнаружен бездыханным. Не вдаваясь в подробности, Шосс в вечерних беседах осторожно расспросил Лучано, который был послушником в ордене, о некоторых вещах. Уроженец Пармы охотно отвечал, радуясь возможности просветить своего спутника. Должно быть, он имел определенные указания от брата Антония касательно бесед на религиозные темы, однако истинная суть казалось, случайных вопросов Шосса осталась ему неведома.</p>
   <p> Наконец в один прекрасный день тучи рассеялись, и Шосс понял, что предстоящая ночь наконец-то будет малооблачной, и лунного света от все больше увеличивающегося месяца будет хоть отбавляй. На всякий случай, чтобы не заполучить неожиданную помеху, Шосс за вечерним чаем подлил немного одного зелья из своего арсенала в чашки старика и Лучано, но дозу тщательно выверял, чтобы, упаси бог, не навредить гостеприимному старику. Когда он убедился, что оба человека благополучно захрапели, погрузившись в глубокий сон, он отцепил с пояса старика нужный ключ и, переодевшись и прихватив с собой все необходимое, отправился во дворец. Конечно, можно было открыть дверь и отмычкой, но если есть возможность отпереть ее ключом, зачем лишняя возня? Тем более что замок весьма старый и дряхлый и любое неосторожное движение посторонним предметом может попросту погубить его. Бесшумным пружинистым шагом Шосс дошел до бокового входа и исчез за крепкой обитой железными скобами дверью.</p>
   <p> Во дворце царствовали тьма и тишина. Шосс запалил свой потайной фонарь и двинулся привычным путем к заброшенным покоям. Он двигался с максимальной осторожностью, чтобы не наделать ненужного шума, хотя и понимал, что даже если он тут поднимет адский грохот никто из слуг не осмелится сюда явиться, пока не рассветет. Хотя Шосс шел знакомой дорогой, в ночной тьме все теперь казалось по-другому. Тени, отбрасываемые светом его фонаря, плясали на стенах и потолке и виденные им прежде объекты теперь неожиданно выныривали словно из ниоткуда, пытаясь игрой колеблющегося света и собственной тенью сбить его с толку и заставить ступить куда-нибудь не туда. Под ногами словно нарочно вдруг вырастали посторонние предметы, ковры пытались заставить его споткнуться своими загнутыми краями и, Шоссу в результате начало казаться, что он никогда не доберется до той части дворца, в которой располагались покои Сулеймана. Но вот, наконец, и заветная дверь. Поставив на пол фонарь, Шосс сунул ключ в замочную скважину и осторожно стал его поворачивать. Раздался отчетливый щелчок, который в окружающей тишине показался настороженному слуху Шосса просто оглушительным. Он машинально замер, вцепившись пальцами в кольцо и стержень ключа. Однако быстро опомнился, памятуя, что во дворце нет ни единой души. Вытащив ключ из замка, от спрятал его в глубины своей одежды, приотворил дверь и проник внутрь. Серп растущей луны все еще скрывался за большим облаком, которое, как назло, объявилось на небе к самому вечеру и удобно устроилось в самом неподходящем месте. Однако вскоре месяц должен был появиться, выбравшись, наконец, из-за этой пышной завесы, а пока в покоях было хоть и темно, но все же не кромешный мрак. Правда, для проверки идеи требовался именно месяц. Что ж, придется немного обождать. Шосс тихо двинулся вперед, освещая себе путь потайным фонарем. Он поймал себя на том, что в нем растет нервное напряжение, которое впервые появилось когда он подошел к запертым дверям. Что бы он там себе не говорил, а это место действительно навевало на него тревогу. Кто знает, что оно скрывает под ночным покровом? Ведь не просто так говорят, что дыма без огня не бывает. Тем более что теперь он и сам абсолютно точно знал, что в этом мире действительно может быть кое-что похуже ночных грабителей, волков и уханья филина, а страшные сказки на ночь, рассказанные у ярко горящего очага, иногда могут быть отнюдь не плодом взбудораженного испуганного воображения. Что ж, будем надеяться, что никаких неприятностей на его долю все же не выпадет.</p>
   <p> А вот и рабочий кабинет. Шосс прошел внутрь, остановился у окна и внимательно оглядел помещение, освещая его фонарем. Ничего особенного, как и следовало ожидать. Все как обычно. Шосс выглянул в окно. Месяц серебрил край облака уже только с одной стороны, и ширящаяся светящаяся полоска на бочку воздушной громады давала понять, что в относительно скором времени можно ожидать его появления. Шосс поставил на пол фонарь, прислонился поясницей к оконному наличнику и принялся ждать.</p>
   <p> Пока он молча и недвижно ждал, мысли его не торопясь крутились вокруг недавних событий. Он думал о поездке сюда, о далеком поместье Селеш, где сейчас находился брат Антоний с немногочисленными верными людьми. Кстати, интересно, как он там поживает? В свете недавних событий их положение могло измениться в любую минуту, хотя святой отец приложил все силы для того, чтобы минимизировать ущерб понесенный орденом и сохранить в тайне все, что еще можно было сохранить. И в первую очередь архивы ордена. Шосс надеялся, что пока он совершает свое путешествие в Дамаск, ничего катастрофичного не случится, и по возвращении он найдет монаха в добром здравии. Ему было известно, что Лучано отсылал весточку брату Антонию всякий раз, как они преодолевали на своем пути какую-либо значимую веху. Из Дамаска он тоже уже успел отправить очередное послание, но Шосс предупредил, чтобы итальянец не вздумал сообщать каких-либо подробностей того, где и как они остановились. Мало ли в чьи руки попадет это сообщение. Все просто: прибыли, расположились, ведем поиски. Без конкретики. Кажется, Лучано уразумел все предостережения. Для него же лучше.</p>
   <p> Кажется, похолодало. Шосс поежился, потирая руками плечи. Тревожные мысли все не оставляли его, и он продолжал думать о том, какая катастрофа постигла орден Кары Господней. Монах не сообщал ему и пятой части истинного положения дел, но Шосс отнюдь не был несмышленым необразованным юнцом, чтобы не понимать о всей тяжести разразившейся беды. Мысли его стали плотными и тягучими. Словно черная смола заполонила мозг и обволокла его своей темной, липкой, тягучей массой. Казалось, тьма словно и вправду сгустилась в большой комнате и ее дальние углы стали тонуть во мраке. Свет фонаря затрепетал и словно пошел на убыль, отступая под напором клубящейся в углах темноты. Казалось, кольцо света все более вжимается, и огонек, пытающийся своими силами разогнать ночную мглу, все более съеживается и вбирает в себя обратно какой-то вдруг резко потускневший, рассеянный свет.</p>
   <p> Стало совсем холодно. Шосс неожиданно понял, что это ему отнюдь не кажется. Недвижный воздух охладел настолько, что вдруг принялся впиваться в кожу тысячами острых игл. Дыхание, вырывавшееся изо рта, стало сопровождаться облачками пара. Кажется, происходило что-то очень странное. Свет, испускаемый огоньком фонаря, самым загадочным образом все более сжимался, отступая все ближе и ближе к своему источнику, словно на него и впрямь давила какая-то незримая сила. Вдруг из дальней, теперь уже совсем темной части комнаты на пол вылилась тонкая пелена тумана. Вылилась быстро и неожиданно, словно вода из кем-то опрокинутого ведра, и заклубилась внизу, выбрасывая из себя дымящиеся фонтанчики и быстро подступая к самым ногам Шосса. Окна покрылись тонким слоем инея. Не зная что и думать, Шосс по-прежнему недвижно стоял, медленно шаря глазами по комнате, половина из которой уже утонула в непроглядном мраке. Он был словно заторможен дурманящим зельем. Холод сковывал его все больше и больше, мысли начали путаться. Разум, изо всех сил вначале закричавший о тревоге, словно поддался неведомому дурману и теперь молча наблюдал за происходящим. Туман, теперь уже совершенно явственно клубившийся на полу, все рос и ширился, и подбирался к самым ногам Шосса. Неожиданно из темноты ударил сильный порыв ветра. Пламя фонаря, хотя и было защищено от подобных явлений толстым стеклом, ярко вспыхнуло и мгновенно угасло. В комнате немедленно сгустилась тьма, однако слабый свет звезд позволял кое-как видеть окружающее. Туман, выплеснувшись вперед, достиг ног Шосса и теперь колыхался на уровне его щиколоток. Сколько хватало глаз, весь пол был покрыт плотным, белым, как молоко, клубящимся слоем. Сильнейший холод, казалось, хотел добраться до самой души. Поверхность окон почти полностью покрылась толстым слоем инея. Шосс, пытаясь преодолеть сковавший его хлад, сделал усилие, чтобы наклониться и попытаться разжечь фонарь снова, и тут понял, что в комнате был кто-то еще. Кто-то медленно приближался из темноты, пока еще незримый, но явственно ощущаемый. На Шосса повеяло ледяной злобой, словно всеми фибрами своей души он почувствовал приближение чего-то неведомого, что испускало волны холода и смерти. Что-то было там, в темноте, и оно приближалось все ближе и ближе к замершему у окна человеку. Возня с фонарем исключалось. Шосс, впившись пальцами в рукоятку кинжала, сжав скулы до боли в глазах всматривался вперед во мрак комнаты.</p>
   <p> Из темноты что-то показалось. Ближе, еще ближе. Мелькнули какие-то очертания. Потом еще. И вот глаз отчетливо различил две человеческие фигуры в черных как сажа балахонах, которые медленно и бесшумно приближались к нему, словно плыли по поверхности пузырившегося на полу белоснежного, плотного как молоко тумана. Головы фигур с опущенными капюшонами были наклонены вниз, и лиц не было видно. Руки были сложены друг в друга в рукава на уровне пояса. Фигуры приближались медленно, беззвучно и неумолимо, и чем ближе они находились, тем нестерпимее становился окутывающий Шосса холод, который, пробрав его до самых костей, подкрался к самому сердцу. Оно, бешено заколотившись, отчаянно воспротивилось подступавшему мертвенному хладу, пытаясь что есть мочи разгонять кровь по жилам и вывести мозг и тело из состояния оцепенения. Шосс что есть силы стиснул зубы и вытащил кинжал. Невероятным усилием воли он стал стряхивать сковавшие его дурманящие оковы. Послышалось тихое шипение, словно кто-то выпускал тоненькую струйку пара, или где-то поблизости разозлилась потревоженная змея. Черные фигуры вдруг подняли свои склоненные головы. Белые, мертвенно-белые лица. Провалы глубоких глазниц, в которых горела чернота и злоба. Бескровные синюшные губы. Морщины, навеки застывшие на мертвых лицах. Рты приоткрылись, и в них заклубилась беспросветная тьма. Шосс метнул кинжал. Закаленное лезвие, крутанувшись и сверкнув искорками звездного света, вошло точнехонько в светящийся ненавистью глаз одной из зловещих черных фигур, которые продолжали подступать все ближе. Вошло и... пролетело дальше. Спустя пару секунд оно с лязгом ударилось обо что-то во мраке, и громко зазвенело, упав на пол и запрыгав по узорным мраморным плитам. Фигуры никак не отреагировали. Вперив свои глаза в стоявшего перед ними человека, они продолжали плыть к нему по поверхности тумана все ближе и ближе. Шосс, никак не ожидавший подобного результата, откровенно остолбенел. Черные фигуры с белыми лицами мертвецов оказались совсем близко. Одна из них вдруг протянула руку вперед и устремилась к Шоссу. Тот машинально выхватил второй кинжал и успел рубануть по этой руке. Лезвие прямо на его глазах прошло сквозь черный рукав, не причинив ни малейшего вреда матово-бледной кисти с длинными скрюченными ногтями и вздутыми синюшными венами. Оцепенение с новой силой навалилось на него, сковав все его члены и впившись в тело миллионами острых ледяных игл. Дыхание перехватило. Сердце в последнем неистовом порыве забилось с отчаянным трепетом, изо всех сил противясь сдавившим его словно стальным обручам. Черная фигура протянула руку к самой груди Шосса и почти коснулась ее, как вдруг на ее лице отразилась резкая перемена. Глаза, горевшие злобой и чернотой вдруг вспыхнули странным огнем. Черты лица мертвеца исказились страданием. Он отшатнулся и замер неподвижно. Оба призрака застыли рядом с Шоссом и более не двигались. Их глаза вперились куда-то ему в грудь, словно прикованные к чему-то. Они смотрели и смотрели и как будто не могли оторваться. Потом они подняли свои мертвые очи и посмотрели прямо в глаза Шоссу. В них больше не было злобы и ненависти. В них явственно светились боль и отчаяние. Рты их снова приоткрылись, и в них снова заклубилась тьма. И снова в воздухе послышалось тихое шипение, но теперь звучало оно совсем по иному. Словно в мольбе, призраки протянули вперед свои руки и вдруг исчезли.</p>
   <p> Туман, словно беззвучно булькая и выбрасывая пузыри и фонтанчики, стал втягиваться в щели между плитами пола. Холод стремительно отступал, вернув на щеки живого человека естественный румянец. Иней, стремительно тая, заструился по оконным стеклам крупными каплями, которые испарялись на глазах. Тьма отступила. Шосс почувствовал, как с него спадают цепкие дурманящие оковы и в тело возвращается прежняя гибкость и подвижность. Мозг почувствовал, как его покидают последние тягучие остатки липких как смола видений. Через минуту все выглядело так, словно все произошедшее было лишь плодом человеческого воображения. Наваждение бесследно сгинуло. И лишь нутром Шосс почувствовал, что только что, по неведомой причине, избежал верной смерти.</p>
   <p> Может быть иной человек на его месте тут же унес ноги прочь подобру поздорову, но Шосс к ним не относился. Призраки исчезли. Шосс, светя фонарем,  еще раз осмотрел комнату, но снова не нашел ничего необычного. Уходить он не собирался, тем более что цель не была достигнута. Однако что это за призраки? То, что это призраки, он не секунды не сомневался. Что они тут делают? Охраняют покои Сулеймана вместе с его тайнами? Или стерегут что-то похуже? Кто знает. Впрочем, когда месяц выглянет из-за облака и если ему немного повезет, то может быть именно он как раз и узнает в чем тут дело. А месяц все не торопился вылезать из своего укрытия, хотя край облака серебрился так, словно он уже вот-вот должен был появиться. Шосс, вернувшись на свое прежнее место, снова принялся ожидать, коротая время за размышлениями о том что только что произошло.</p>
   <p> Неожиданно, мягкий лунный свет пролился в окна, и его серебряные нити призрачным покрывалом наполнили комнату, коснувшись мраморных плит, дряхлой мебели и противоположной стены. И вдруг стена откликнулась на его касание. Вплетенные в узор надписи на арабской вязи вдруг загадочно вспыхнули голубым огнем прямо по центру стены. Искры, зародившись в глубинах центральной надписи, пробежали по всем письменам и ринулись в стороны. Под их быстрым бегом начинали светиться все новые и новые элементы надписей, словно невидимый луч выжигал на стене эти письмена, разбрасывая в стороны голубые искры. Надписи одна за другой загорались в этом колдовском беге, рожденном касанием лунного света. Вскоре вся комната тихо замерцала голубоватым светом. Роспись арабской вязью мерно светилась то ярче то сильнее. Шосс, как завороженный, смотрел на это диво и не мог оторвать глаз. Когда загорелась последняя надпись, все они как-то по особенному сверкнули, по ним пробежали волны огня, сошлись в самом центре и от них в разные стороны выплеснулись вихри голубого света. Они росли и росли и заполоняли собой центральную часть стены. Потом они словно стали втягиваться в расписную каменную поверхность, и она ответила им, выбросив в стороны геометрически правильные контуры голубого сияния. Чем больше впитывались в стену вихри, больше росли и ширились контуры, пока, наконец, процесс полностью не закончился. Теперь весь рабочий кабинет наполняло мерное, монотонное мерцание, а прямо по центру дальней стены загадочно светился явственный контур двери, поверхность которой была украшена россыпью звезд. Над дверью бледно сиял полумесяц.</p>
   <p> У Шосса захватило дух. Вот оно! Подхватив фонарь он сделал несколько шагов вперед, не сводя глаз с мерцающего дверного контура, который словно был выполнен рукой искусного художника в виде правильных и переплетающихся друг с другом в неведомом узоре линий. Сверху дверного контура, под полумесяцем, была сделана крупная надпись, но этого языка Шосс не знал. Похожие надписи, но гораздо меньшего размера, плавно окружали проступившие светящиеся контуры по периметру. Подойдя почти вплотную к этой загадочной двери, нарисованной ярко мерцающими голубыми линиями на стене, Шосс остановился и внимательно но не без удивления осмотрел все что открывалось у него перед глазами. Зрелище было поистине завораживающим. Как бы не веря своим глазам, он протянул вперед руку, чтобы коснуться одной из горящих звезд, и вдруг его рука ушла в пустоту. От неожиданности он резко дернул руку назад. Это было совсем невероятно. Узоры нарисованной на стене лунным светом колдовской двери никак не отреагировали и продолжали распространять вокруг тихий, загадочный свет. Глубоко вздохнув, Шосс снова, но теперь уже медленно, протянул вперед руку и во все глаза смотрел, как она, приблизившись к поверхности стены, вместо того чтобы упереться в непреодолимую преграду беспрепятственна прошла дальше. Со стороны теперь казалось, что он стоит с вмурованной в стену кистью руки. Шосс поводил рукой в стороны, и по-прежнему не встретил ни малейшего противодействия со стороны некогда неумолимо твердого камня. Однако, когда его рука дошла до края нарисованной двери и уперлась в искусно сплетенную из светящегося голубого узора вертикальную линию, он почувствовал холод каменной стены и уперся в препятствие. Шосс провел рукой вверх и вниз и убедился, что этот эффект присутствует повсеместно. Это было невероятно, но приходилось признать, что призрачная дверь реальна, и что пространство, ограниченное голубыми, начертанными на стене линиями, становится доступно для прохода куда-то внутрь. Собравшись с духом, Шосс взял в правую руку фонарь, глубоко вздохнул и сунул голову в дверь, вытянув перед собой руку с фонарем. Когда его голова проходила сквозь светящиеся звезды, он невольно зажмурился, но спустя секунду тут же открыл глаза. Фонарь осветил узкий темный коридор, который впереди поворачивал куда-то влево. Убедившись, что за дверью его не поджидает бездонная яма или еще какой-нибудь опасный сюрприз, Шосс довольно спокойно шагнул вперед и уже весь оказался по то сторону мерцающей двери. Рабочий кабинет Сулеймана опустел. Шосс обернулся. С этой стороны никакой стены не существовало. Пространство в виде полукруглой арки прохода в стене было заполнено какой-то тусклой дымкой, за которой виднелась вся комната с вливавшемся в нее широкими потоками бледным лунным светом. Это было невероятно и поразительно. Впрочем, Шосс вдруг отметил про себя, что он с каждым разом как-то все более спокойно начинает воспринимать проявления сверхъестественного, о чем раньше не могло быть и речи, ибо он попросту не верил, что может существовать что-то еще кроме меча и стилета. Однако, поразмышлять об этом можно было позже. Светя себе фонарем, Шосс двинулся вперед по узкому коридору, который вел куда-то вглубь стены.</p>
   <p> После первого поворота налево, впереди тут же показался поворот направо. Потом еще один направо. Шосс, прикидывая на глаз свои перемещения, понял, что петляет внутри толстых стен, а снаружи находятся помещения заброшенных покоев. Вдруг коридор впереди резко пошел вниз под сильным уклоном. Внимательно смотря под ноги, Шосс продолжил идти дальше. Спуск закончился поворотом под сто восемьдесят градусов, после чего его глазам открылся новый спуск. Однако Шосс остановился, и вовсе не потому, что устал и захотел передохнуть. В свете фонаря у его ног лежали человеческие останки.</p>
   <p> Находка немедленно отрезвила его, окатив сознание ледяным душем чувства тревоги и выдернув его за шкирку из царства дурманящих грез. Поставив фонарь на пол, он присел и изучил находку. Труп мужчины в арабских одеждах давно истлел и частично мумифицировался под действием недвижного затхлого воздуха таинственного подземелья. Рядом с трупом лежала короткая изогнутая сабля и давным-давно потухший факел. Труп лежал на спине, и его руки были скрючены перед собой, словно перед смертью он отчаянно от чего-то защищался. Шея и грудная клетка были безжалостно растерзаны. Провалы пустых глазниц безучастно смотрели в потолок. Пучки волос заскользили с обнажившегося черепа на пол, потревоженные движением воздуха. Увиденное Шоссу вовсе не понравилось. Кто бы ни был этот человек, он умер явно не своей смертью, не задохнулся, не попал в ловушку и не погиб от яда. Кто-то безжалостно разорвал его горло и грудь, и терзал тело, пока его не покинула искра жизни. Странно, но остатки одежды на мертвеце, казалось, были чем-то опалены. Должно быть, огнем упавшего факела, не иначе. Возможно, эти останки принадлежали одному из тех грабителей, что однажды смогли проникнуть сюда. И, похоже, нашли здесь свою смерть. Во всяком случае один из них. Убедившись, что его оружие в полном порядке, Шосс поднял фонарь и осторожно двинулся вперед, тщательно вслушиваясь в кромешный мрак впереди. Он шел вниз довольно долго. Коридор однообразно углублялся все ниже, потом следовал очередной поворот и тоннель снова шел вниз под сильным наклоном. Шосс прикинул, что он давно миновал уровень земли, и теперь с каждым шагом все больше углубляется в ее недра. За очередным поворотом вновь открылся наклонный тоннель, но Шосс сдержал шаг. Внизу виднелось явственное голубоватое свечение, очень похожее на то, которым сейчас озарялась комната рабочего кабинета. Чем ближе он спускался, тем отчетливее оно становилось, и теперь он смог различить впереди арочный выступ, в который входил последний тоннель, после чего явно выпрямлялся и шел куда-то вперед. Чтобы проверить свою догадку, Шосс повернул дверцу потайного фонаря, тем самым полностью скрыв испускаемый им свет. Сначала на него ринулась было тьма, но глаза очень быстро привыкли и Шосс понял, что испускаемое впереди свечение, бледное, с голубоватым оттенком, освещает пространство в достаточной мере, чтобы можно было видеть все окружающее. Сделав еще несколько шагов вперед, Шосс достиг арки, под которой наклонный коридор выпрямлялся и дальше шел прямо. Здесь он наткнулся на второе тело. Труп лежал ничком, и по своему виду мало чем отличался от предыдущего, если не считать, что шея у этого была разорвана сзади, словно кто-то напрыгнул на убегающего человека и одним махом нанес смертельный удар, разорвав артерию и сломав шейные позвонки. Вторая находка обрадовала Шосса еще меньше первой. Можно было, конечно, надеяться, что грабители просто что-то не поделили и перебили друг-друга. Хотя интересно, какой же нечеловеческий способ был для этого выбран? Уж точно не клинок, в этом он мог быть абсолютно уверен. Что бы не искали здесь эти люди, они нашли лишь свою смерть. Будем надеяться, ему лично здесь повезет несколько больше, хотя предупреждений он уже получил более чем достаточно. "Как бы мне на самом деле не доиграться", — беспокойно подумалось Шоссу. И тут где-то далеко впереди послышались те самые звуки, которые он прежде слышал там, наверху, словно сквозь толщу стены. Цок-цок. Цок-цок. Цок-цок. На этот раз было не до шуток. Шосс схватил лежавшую на полу рядом с трупом саблю, которая показалась ему несколько убедительнее его кинжалов и стилета, и, держа ее наготове в правой руке, всмотрелся в коридор. Звук донесся откуда-то оттуда. Коридор шел вперед. На потолке были изображены загадочные письмена и узоры, освещавшие пространство бледным голубоватым светом, достаточным для того, чтобы можно было находиться здесь без дополнительного источника освещения. Впереди, налево и направо, виднелось несколько проемов уходивших вбок ответвлений. Не было видно ни малейшего признака жизни. Звуки стихли. Там, наверху, они казались странными и интригующими. Теперь от них веяло чем-то пугающим и зловещим, и два найденных трупа свидетельствовали в пользу того, что под этими подземными сводами обитает какое-то зло. Шосс быстро растерял все чувство юмора, и теперь напряженно слушал тишину, ожидая снова услышать странный жуткий звук. Но все было тихо. Стоять столбом на месте представлялось довольно бессмысленным. Надо было либо идти дальше, либо поворачивать назад. Кстати, а сможет ли он отсюда выбраться, когда лунный свет прекратит наполнять собой комнату и таинственная колдовская дверь бесследно исчезнет со стены? Мысль об этом оказалась настолько неожиданной, что он едва не поддался сиюминутному импульсу немедленно повернуть обратно и унести ноги из этого подземелья. Однако с этим чувством удалось быстро совладать и Шосс осторожно и бесшумно двинулся вперед.</p>
   <p> Слева и справа под арками в традиционном восточном стиле оказались комнаты, в которых виднелись сундуки, низенькие столики и этажерки, где были выставлены покрытые толстым слоем пыли какие-то склянки и свитки. Шосс хотел было немедленно приступить к осмотру, однако решил, что сначала лучше полностью обойти все подземелье, чтобы составить в голове его подробную карту. Кроме того, нужно было найти источник зловещих звуков раньше, чем этот источник найдет его. Кто знает, что скрывается здесь, под этими таинственными светящимися сводами? Лучше не терять преимущества внезапности.</p>
   <p> Шосс тихо двигался вперед, посматривая по сторонам. Коридор впереди снова изгибался, все так же имея от себя боковые проходы наверняка в новые комнаты. Сделав несколько осторожных шагов, Шосс вновь услышал эти звуки. Цок-цок. Цок-цок. На этот раз они доносились явно ближе, но неожиданно совсем с другой стороны. Он уже довольно далеко продвинулся по коридору, который дважды успел изогнуться под острым углом в одну и ту же сторону, и теперь вдруг Шосс понял, что звуки доносятся с той стороны, откуда он пришел, и хотя и не от самого входа, а гораздо дальше, но, тем не менее, то или что, что их издавало, заходило ему за спину. На лбу у него немедленно выступили капельки пота. Он развернулся и вернулся чуть-чуть назад. Когда он проходил мимо хода в боковую комнату, впереди, уже гораздо ближе и отчетливее, снова послышались цокающие звуки. Шосс остановился, крепко сжав в руке саблю и поставив закрытый фонарь на пол в угол прохода. Точнее, почти поставил. Когда он, перехватив саблю в руке, наклонился чтобы разместить фонарь на полу, то случайно коснулся пальцем горячего металла его крышки. В закрытом потайном фонаре теплу более некуда было уходить, и горевший внутри огонь раскалял корпус что было сил. Нагретый металл незамедлительно больно куснул его за палец, рука инстинктивно дернулась и железный фонарь грохнул о плиты пола. Не то чтобы этот звук был очень громким, но в тишине давно забытых коридоров он раскатился, казалось, с жутким грохотом. Шосс злобно чертыхнулся яростным шепотом. Цокающие вдали звуки незамедлительно стихли. Шосс выпрямился и посмотрел вперед. Что бы там ни находилось, оно просто не могло не услышать его. И тут, как бы подтверждая эту неутешительную мысль, звуки возобновились. Более того, явно ускорились. Цок-цок. Цок-цок. Цок-цок. Явственно было слышно, как они раздавались все ближе и ближе. Что-то, совершенно очевидным образом, быстро двигалось в его направлении и больше не собиралось останавливаться. Цок-цок-цок-цок. Шосс, широко расставив ноги, с саблей в руке стоял затаив дыхание, готовый ко всему. Звуки раздавались уже совсем близко за поворотом, который он совсем недавно проходил, и их начинало сопровождать легкое эхо отражения от каменных сводов. По мере приближения их нараставший было ритм стал замедляться, как будто приближаясь к нему, нечто затормозило свой бег, словно готовясь к встрече. Вдруг Шосс заметил, что на изгибающейся стене коридора, окрашенной в бледное, голубоватое, льющееся с потолка свечение появился посторонний отблеск. На стене явственно проступили красные и оранжевые краски, очень тусклые, но вполне отчетливые, как будто тот кто приближался нес с собой зажженный канделябр. Чем ближе раздавался звук, тем сильнее отражались на поверхности стены красно-оранжевые огни, становясь все сильнее и все насыщеннее. Звуки громко раздавались теперь уже совсем близко, прямо за поворотом, продолжая снижать темп по мере приближения. Цок-цок-цок... цок-цок... цок-цок... И тут то, что их производило, выплыло из-за угла.</p>
   <p> Шосс думал, что был готов ко всему, но к такому просто нельзя было оказаться готовым. В конце коридора показалась здоровенная, не намного меньше годовалого теленка тварь. Внешне тварь сильно напоминала огромную собаку. Оскаленная морда с рядом длинных острейших зубов таила в себе по-змеиному раздвоенный язык, который, то и дело вырываясь из пасти, змеился по фосфоресцирующей шерсти, оставляя за собой липкую пузырящуюся дорожку. Огромные глаза твари являли собой два пляшущих красно-желтых огня, и из них вырывались вверх непрерывно горевшие сполохи пламени. Рваные уши были плотно прижаты к голове. Длинные мускулистые лапы твари были усеяны крупными узлами мускулов. Черная, как непроглядная тьма шерсть, растущая от тела, на своем конце приобретала оранжевый цвет, и по всему телу чудовища волнами пробегал огонь, который плясал на ней каким-то безумным пылающим танцем. Пламя, вырывающееся из глаз, и волнами пробегающий по шерсти дьявольской твари огонь отражался от стен, вызывая то самое свечение. Изо рта чудовища струился самый настоящий дым и в воздухе отчетливо послышался запах серы. Цок-цок. Цок-цок. Как в замедленном сне тварь двигалась вперед, и ее огромные изогнутые когти могучих лап при касании о каменные плиты пола издавали этот самый цокающий звук. Цок-цок-цок! Мерзкое чудовище остановилось и осклабилось еще шире. Из пасти повалил дым и мелькнули язычки пламени, будто дьявольский огонь горел прямо внутри этого монстра. Послышалось громкое низкое рычание, от которого, входя в резонанс, завибрировали камни. Шосс почувствовал, как холодный пот заструился у него по спине. "Я же говорил, что это была плохая идея", — подумал он, стиснув зубы. Тварь, рыча, медленно пригибалась все ниже и ниже. Узлы ее мышц напряглись. Шосс понял, что сейчас она бросится на него. Ибо теперь было совершенно очевидно, кто разорвал тех людей, и почему их одежда казалась опаленной. Шосс приготовился. Неимоверным усилием воли он изгнал из запаниковавшего было мозга заставлявший цепенеть от страха липкий ужас и сконцентрировался на чудовище, сполохи огня на котором от низкого рычания разгорались все сильнее, а дьявольские пылающие глазницы, казалось, пожирали свою новую жертву. Бояться можно будет позже — сейчас надо выжить! Продолжая низко рычать, дьявольская собака с хрипом бросилась вперед.</p>
   <p> Стремительно подбежав к своей жертве, тварь прыгнула, намереваясь впиться в мягкую, податливую плоть стоявшего человека своими длинными острыми зубами и рвать его когтями выставленных передних лап. В самый последний момент Шосс увернулся в сторону, скрыв свое тело за углом бокового хода. Тварь, ударив в пустоту, от неожиданности чуть не потеряла равновесие. Ее разогнавшееся тело начало пролетать вперед, изгибаясь в воздухе из-за неправильно распределенной массы вследствие неудавшейся атаки. И тут же Шосс что есть силы рубанул по ее проскакивавшей мимо туше саблей. Удар попал в цель, но сабля лишь незначительно погрузилась в плоть, вызвав целый сноп ослепительных искр. Вихри пламени вырвались из места касания клинка, и Шосс почувствовал, как затрещали, сгорая, волоски на его руке. Жара совершенно не чувствовалось, но огонь жадно пытался пожрать новую пищу. Клинок бессильно скользнул по пролетевшему мимо чудовищу, которое клацнуло жуткими зубами оскаленной морды в пустоту. Скорость и вес чудовища не позволили ему тут же развернуться, хотя оно явственно пыталось это сделать, и оно вынуждено было, чуть не потеряв равновесие из-за неудачной атаки, пролететь вперед, изогнувшись всем телом и тормозя лапами. Шосс понял, что когда дьявольская собака развернется, второго шанса избежать ее зубов у него наверняка не будет. Больше чудовище на такой трюк не попадется. Можно было рвануться следом за ним, что есть силы нанося удары, однако и одного вполне хватило чтобы понять, что обычный клинок против этой твари бесполезен. Времени на раздумье оставались считанные мгновения. Чудовище, натужно хрипя от ярости, уже разворачивалось. Ее бока бешено вздымались. Запах серы становился нестерпимым. Шосс, выскочив из-под арки, со звоном бросил саблю на пол и молниеносно сунул руку за пазуху куда-то в недра своей одежды. Тварь, собравшись, спружинилась для новой атаки. Шосс бросил на пол перед собой какую-то небольшую колбу, которая гулко ухнула на тысячу осколков, усыпав пол каким-то серо-белым, с металлическим отблеском порошком. Чудовище рванулось вперед. Шосс, недолго думая, швырнул следом еще какой-то флакон, который упал прямо в густо рассыпанный порошок. Щедро брызнувшая из разлетевшегося вдребезги флакона жидкость хлынула на рассыпанное по полу вещество и вдруг своды коридора озарились ослепительной вспышкой. Жидкость ярко полыхнула, ее жар обдал рассыпанное содержимое первой колбы и невзрачный сероватый порошок вдруг откликнулся ослепительным белым пламенем, на которое было больно смотреть. Не прошло и секунды как пламя охватило рассыпанную по полу массу и она забушевала неистовым слепящим огнем, испускавшим к потолку сильнейший чад весьма похожий на пар. Шосс прикрыл глаза, спрятавшись за угол. Тварь подобного оборота дела явно не ожидала. Уже начав разгоняться для новой атаки, она совершенно четко собиралась на этот раз не упустить шуструю жертву, как вдруг перед ней полыхнула мощная вспышка белого света, сильнейшей болью ударив в огненные глазницы и ослепляя ее. Тварь опешила. Боль от нестерпимого, никогда прежде ей не видимого и ненавистного света словно длинным и острым клинком буравила ее через глазницы, которые она не могла ни закрыть ни отвести. Ослепительный свет врывался в ее злобное демоническое сознание, причиняя неимоверную боль и лишая ее зрения. Тварь захрипела, тормозя всеми лапами и боясь влететь в эту неистово слепящую массу на полу, горевшую так, словно на землю упала капелька звезды с неба. Еле затормозив перед бушующим белым пламенем, чудовище сунуло морду себе под брюхо, пытаясь закрыться от ослепляющего, причиняющего боль ненавистного света лапами. Оно ничего не видело вокруг. Забыв про жертву, тварь хотела лишь одного — чтобы этот ужасный свет угас. Огонь и вправду быстро пошел на убыль и его бушующее пламя, которое издал ничем не примечательный на вид порошок, стремительно исчезало. Шосс знал, что содержимое колбы долго гореть не будет, но он сделал ставку отнюдь не на это. Едва раскрыть глаза стало совершенно безопасно, он выскочил из своего укрытия, пока тварь еще была ослеплена и даже и не помышляла о нападении. Шосс метнул что-то прямо ей в голову, которую она пыталась спрятать. Тонкий стеклянный пузырек разбился от сильного броска, обдав голову твари абсолютно прозрачной жидкостью. Эффект был неимоверный. Во все стороны ударили струи белого пара. Шерсть чудовища словно оплавилась от сильнейшего жара, хотя по ней самой волнами бегал огонь и полезла клочьями как от воздействия кипятка. Дьявольская плоть запузырилась. Тварь дико взвыла от ужасной, поразившей ее боли и, царапая когтистыми лапами пол, инстинктивно дернулась назад. Следом полетела вторая колба, ударив тварь прямо в оскаленную морду. Плеснувшая жидкость брызнула твари в глаза и потекла по оскаленным челюстям. Чудовище завизжало. Глаз, в который попала жидкость, больше не горел сполохами пламени, а сильно задымился и лишь в глубине где-то еще чадил огонь. Каменные своды огласил отчаянный визг, который, многократно отразившись от бесстрастного камня, эхом ударил куда-то в глубину переходов. Загребая лапами, тварь рванулась прочь. Она не видела куда пытается бежать, она просто хотела убраться куда-нибудь подальше от этого существа, которое из добычи неожиданно превратилось в охотника. Ее мускулистая туша, влекомая прежде неведомым ей страхом и ужасной болью отчаянно отступала, натыкаясь на стены, а Шосс неумолимо шел следом за ней и продолжал швырять колбу за колбой. Они ударялись чудовищу в бока, в спину, в шею, лопались и разбрызгивали вокруг прозрачную жидкость. Она вгрызалась в дьявольскую плоть до самых костей. Мышцы чудовища рвались под ее воздействием, шерсть лезла клочьями, на боках и спине монстра образовались глубокие, словно выжженные воронки дымящейся плоти. Прежде волнами пробегавший по шерсти твари огонь угас и теперь тлел и дымился на кончиках искореженной, торчащей пучками шерсти. Тварь захрипела, ноги подогнулись. Она ничком упала на пол, конвульсивно дергаясь всем телом. Плоть слезала с костей, обнажая кости черепа, изо рта вывалился змеиный язык и задергался, свисая набок. Шосс подошел к рухнувшему на пол бесформенной грудой дымящемуся чудовищу, вытащил блеснувший серебряным блеском кинжал, который он стащил у мирно спящего Лучано, и коротким резким движением вонзил его в еще тлеющий огоньком глаз твари по самую рукоятку. Тело чудовища затрясло. Из пасти вырвался дикий, ужасающий вой предсмертной агонии. Пламя, горевшее в глубине глазницы, угасло. Морда упала на каменный пол, а раздвоенный язык бессильно вывалился из пасти. Тварь была мертва. Шосс вытащил кинжал, отступил на шаг и выпрямился во весь рост. Он вдруг осознал, что мелко дрожит как в лихорадке от сильнейшего нервного напряжения, а по спине ручьями течет холодный пот. Он утер рукавом лицо, сплошь усеянное бисеринками пота и глубоко и размеренно задышал.</p>
   <p> Шосс не знал, сколько прошло времени, пока он стоял и смотрел на распростертые на полу останки жуткого чудовища. Вдруг он почувствовал, что здесь есть кто-то еще. Он резко обернулся, расширенными глазами ища нового врага. За ним, буквально в нескольких футах стояли две уже виденные им черные фигуры с матово-белыми лицами мертвецов. У Шосса уже не было достаточно сил бороться с этой новой напастью. Стиснув рукоятку кинжала, он потянулся было за пазуху, но заметил, что фигуры стоят молча и не двигаются, а вокруг них нет ни клубящегося тумана, ни леденящего душу смертельного холода. Теперь он мог рассмотреть их хорошенько, ибо призраки стояли прямо напротив него и смотрели ему прямо в глаза, и в этих глазах более не было ни ненависти, ни боли. Скорее, в них читалось облегчение и... благодарность. Седые бороды призраков вились до самого пояса длинной волнистой рекой. Морщинистые лица разгладились. Все их выражение с каждой секундой все больше изучало покой и умиротворение. Шосс не шевелился, внимательно глядя на черных призраков. Наконец один из них пошевелился. Рот его открылся, но в нем больше не клубилась зловещая непроглядная тьма. Шосс ожидал, что раздастся уже прежде слышанное им шипение, но вместо этого он услышал глухие, но вполне отчетливые слова, раздававшиеся как будто со дна глубокого колодца. Губы призрака не шевелились, однако речь его была вполне отчетливой, и Шосс не мог понять, раздается ли она по-настоящему, или же звучит только у него в мозгу.</p>
   <p>— Благодарим тебя за то, что ты освободил нас, — говорил призрак. — Долгие годы мы были прикованы к этому месту, и суть наша была зло и ненависть ко всему живому, что продолжает жить и радоваться жизни, с горячей струящейся по жилам кровью, в то время как мы обречены на хлад, тоску и страдания. Чудовище, что ты только что убил, держало нас в этом мире. Когда-то мы очень сильно ошиблись, понадеявшись на свои силы, и оно вырвалось в этот мир из самых глубин ада. Защитный круг был нарушен. Чудовище убило нас. Единственным, кого оно не смогло тронуть, был тот, кому мы хотели помочь и кого так подвели. Тот, кто носил на своей груди нечто, что сейчас носишь ты.</p>
   <p>Шосс сильно вздрогнул всем телом, услышав эти слова.</p>
   <p>— Но защита быстро слабела, и он вынужден был покинуть эти подземелья, — продолжал призрак. — Он ушел, а мы остались здесь, прикованные к этому месту, ибо убившая нас тварь все еще была тут, запертая запечатавшим двери заклинанием. Мы не могли покинуть этот мир, ведь чудовище держало нас, ибо и в этом мире его суть осталась неизменной — оно сторожило грешные души и не давало им ни малейшей надежды убежать. Однажды в эти подземелья проникли люди, которые, как и ты, обнаружили, что при лунном свете появляется заколдованная дверь. Чудовище убило их всех до единого. Мы не смогли убить тебя. Мы почувствовали, что ты несешь на себе первопричину всей постигшей нас беды и проклятия. Мы даже не думали, что тебе в одиночку удастся совладать с этой дьявольской тварью из самой преисподней, но теперь мы безмерно рады, что нам не удалось навредить тебе. Ибо благодаря тебе мы отныне свободны и покидаем это место, чтобы наконец обрести покой.</p>
   <p>Шосс открыл было рот, чтобы задать вопрос, но призрак, качнувшись в воздухе, опередил его.</p>
   <p>— Я знаю, что ты хочешь спросить. Увы, у меня нет для тебя ответа. У нас ничего не получилось. Вместо того, чтобы совладать с древним злом мы случайно впустили в этот мир эту ужасную тварь и, кто знает, быть может это было еще не самое худшее, что могло получиться. Мы не знаем, как совладать с тем, что тебя так терзает. Но, кажется, кто-то очень желает чтобы зло, которое ты носишь, ушло навсегда, и направляет тебя на верный путь. Увы, я не могу увидеть, что это за дорога и куда она тебя приведет. Я не знаю, будет ли сопутствовать тебе успех. Но в благодарность за наше освобождение я скажу, где находится то, зачем ты сюда пришел. Бумаги, которые ты ищешь спрятаны в тайнике в одной из комнат. Нажми на глаза павлина, и ты найдешь их. А теперь прощай, незнакомец. Да поможет тебе милосердный Аллах.</p>
   <p>С этими словами призраки стали таять в воздухе. Казалось, все вокруг на мгновение осветилось мягким белым светом. Призрачные лица давно умерших старцев, еще недавно выражавших смерть, ненависть и страдания, теперь были умиротворены и спокойны. По ним разливалось тихое блаженство. Вечность звала их.</p>
   <p>— Не трогай сокровища, — послышался напоследок едва слышный голос. — Они тронуты печатью зла.</p>
   <p>Призраки бесследно растаяли. Белое свечение угасло и Шосс остался наедине с лихорадочно скачущими мыслями.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> — А что было потом? — спросил Нектарус, в глазах которого читался жадный интерес к рассказу своего невероятного спутника.</p>
   <p>— Потом? — Шосс пожал плечами, возвращаясь к действительности.</p>
   <p>Он взглянул в чашку с остатками давно остывшего чая, про который совершенно забыл, рассказывая алхимику историю своего путешествия во дворец Сулеймана и вновь переживая эти события.</p>
   <p>— Потом? — вновь переспросил он. — Да, в общем-то, ничего особенного. — Я действительно нашел тайник, открывшийся мне когда я нажал на глаза искусно нарисованного на стене одной из подземных комнат павлина. Даже не знаю, сумел бы я его найти, если бы не подсказка одного из призраков, столь хитро был устроен этот тайник. Там оказалось множество ценных бумаг, в том числе и карта дороги к затерянному оазису, и заметки Сулеймана и много чего еще. Так же я действительно нашел сокровища, но не тронул ни единой монеты или драгоценного камня. Предостережения призрака мне было более чем достаточно.</p>
   <p>— Какая потрясающая история! — восторженно воскликнул Нектарус. — А ты еще не хотел ее рассказывать.</p>
   <p>— Это как посмотреть, — покачал головой Шосс. — На мой взгляд, такие вещи не из тех, которыми хочется поделиться со всеми кого знаешь.</p>
   <p>— А что было в тех колбах, которыми ты закидал в чудовище? — полюбопытствовал алхимик. — Впрочем, я уже и сам догадался.</p>
   <p>— Святая вода, — усмехнулся Шосс. — Благословение на голову нашего почтенного брата Антония, который щедро снабдил ее запасом послушника Лучано. — Подозревая, что мне придется иметь дело с чем-то не от мира сего, я на всякий случай заменил содержимое нескольких своих колб на святую воду. Как оказалось, это спасло мне жизнь. Хотя годика три назад, скажи мне кто о том, что я буду воевать святой водой, в силу которой я верил так же, как в то, что можно достать луну с неба, я бы счел что надо мной откровенно насмехаются.</p>
   <p>— Да, тебе очень повезло. Ты столкнулся с тем, что в некоторых книгах описывается как Адская Гончая, — заметил алхимик. — Простому смертному столкновение с ней грозит неминуемой гибелью, ибо против нее бессильно любое оружие. Поразить ее светом оказалось удачной идеей, ибо он ослепляет ее и причиняет сильнейшую боль. Не буду спрашивать что за состав ты использовал, но вроде бы у наших алхимиков имелось нечто подобное. Только кто бы мог подумать, что его можно использовать в таких целях.</p>
   <p>— Я тоже не мог такое предполагать, — улыбнулся Шосс. — Обычно я таскал это средство совершенно для других целей. В той короткой схватке я использовал его исключительно по наитию. Ну а святая вода довершила дело. Не знаю, из каких дьявольских глубин вылезла эта тварь, которую вы называете Адской Гончей, но освященная вода пришлась ей явно не по вкусу.</p>
   <p>— Что ж, ты постарался не зря. Благодаря тем бесценным бумагам, которые попали в мои... г-хм... наши руки я смог утвердиться в правильности моих предположений касательно того, как можно помочь тебе продвинуться в деле о Наследии, — сказал Нектарус. — Помню одну фразу из записей, сделанных рукой самого Сулеймана "Надо же, неужели эти люди все еще могут быть живы?". Так говорил он о потомках мудреца, и в моей голове зародилась вполне четкая идея. Надо заметить, идея найти затерянную гробницу принадлежала именно мне, — гордо добавил алхимик.</p>
   <p>— Могу лишь сказать, что я рад этой помощи, — искренне промолвил Шосс. — Ибо впервые за все время у меня появилась хоть какая-то надежда, которой прежде не было у несчастного семейства графов де Гензенау.</p>
   <p>— Ты и сам прекрасно справляешься с большей частью неприятностей, — улыбнулся Нектарус. — Мало кто из смертных мог бы выйти живым из встречи с Адской Гончей. Кстати, вопреки общераспространенному мнению подавляющее большинство встречающихся призраков совершенно безвредны для живых. Их присутствие может вызывать холод и иные локальные стихийные проявления, но они неспособны навредить человеку. Но мало кто это знает. Призраков панически боятся и столкнувшийся с привидением рискует лишь навредить себе поддавшись страху. Это может быть как психическое расстройство, так и вполне конкретный физический вред, вызванный нарушением сердечной и умственной деятельности. Страх — очень опасная штука, особенно когда собственное воображение отчаянно стимулирует его в объятом ужасом сознании. Но в твоем случае дело обстояло совершенно иначе. Призраки, которые были заперты во дворце Сулеймана, были в плену у темных сил, и ими двигала ненависть ко всему живому. Они пылись убивать всех, кого встречали под покровом ночи. Как я понимаю, призрак хотел проникнуть рукой тебе в грудь и сдавить сердце. Это незримое хладное касание должно было вызвать сильнейший сердечный спазм, который мог привести к разрыву или остановке. Думаю, именно так они умерщвляли немногих смельчаков, осмеливавшихся появляться в месте их обитания, если те прежде сами не умирали от страха. Но когда рука призрака натолкнулась на то, что ты носишь на груди и что послужило первопричиной их трагической смерти, они отступили. Должно быть, память об этом камне осталась в их бесплотном, мучительном существовании.</p>
   <p>— Я размышлял об этом, — задумчиво произнес Шосс. — И мне показалось, эти давно умершие люди, прикованные к миру живых своей призрачной оболочкой, находили что участь носителя этого проклятого камня горше их собственной судьбы. Может быть, именно поэтому они оставили меня в живых. А может быть память об этом камне пробудила в них болезненные воспоминания, затмив ненависть и желание умерщвлять все живое.</p>
   <p> Шосс и алхимик еще долго беседовали, хотя большая часть их маленького лагеря уже погрузилась в сон. Обретя благодарного слушателя, Шосс закончил свой рассказ тем, что он и Лучано благополучно отбыли назад в поместье Селеш, а старику Хасану в качестве признательности он оставил красивый серебряный чайник, пиалы тонкой ручной работы и увесистый кошелек с монетами. Алхимик же в ответ, против своего обыкновения, поделился с ним кое-какими соображениями насчет объединявшего их дела. За этими разговорами их застала глубокая ночь, когда они, наконец, пожелав друг другу доброй ночи, отправились спать.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 5 –</p>
   </title>
   <p> Маленькая экспедиция вернулась из своего далекого путешествия к затерянному оазису в поместье Селеш. Брат Антоний наотрез отказался отправляться неведомо куда без подготовки. Кроме того, за время его отсутствия могли накопиться жизненно важные вопросы, поэтому едва только они переступили порог, он тут же заперся у себя в кабинете и принялся просматривать поступившую за время его отсутствия почту. Кроме того, до очередного приступа трансформации у Шосса ориентировочно оставалось около месяца, и монах сказал, что они с места не тронутся, пока угроза не минует. А за это время он успеет обдумать, что они предпримут дальше.</p>
   <p> Шоссу оставалось только тоскливо ожидать, пока это случится, и каждый новый день, по мере которого приближался очередной приступ, он все более мрачнел и нервничал. Алхимики обосновались во флигеле поместья. Там они в свое удовольствие стали предаваться всевозможным экспериментам, от которых иной раз по прилегающему саду распространялось такое зловоние, что хоть топор вешай. Нектарус весь ушел в свои занятия, которые он обычно характеризовал как "мне нужно кое-что проверить". Сэр Томас, в обязанности которого входило обеспечение мало-мальской охраны поместья имеющимися силами, скучал не намного меньше Шосса. Массу свободного времени они коротали за охотой и тренировочными схватками как между собой, так и с немногочисленными воинами стражи. Из лука и арбалета сэр Томас стрелял заметно хуже Шосса, равно как и уступал ему во владении короткими клинками вроде кинжала и стилета. Зато в бою на мечах он был на голову выше, а так же весьма недурно управлялся со шпагой, хотя Шосс находил, что дон Мигель все же куда больший мастер по части этого благородного клинка. Шосс подозревал, что рыцарь был отправлен испанцем в Селеш, а затем и в далекую экспедицию не только чтобы присматривать лично за его персоной, но чтобы в это тревожное время у брата Антония была надежная защита. Кольчугу или тяжелую броню он носил так, словно это была легкая шелковая сорочка, а стоило ему поднять двуручный меч и с гулом начать рассекать им воздух, становилось ясно, что остановить этого воина можно только градом стрел или явным численным преимуществом, и то не без потерь. Шосс был более чем уверен, что сэр Томас уложил бы на месте пяток недооценивших его нападающих раньше, чем они бы поняли, что происходит.</p>
   <p> Потом случился очередной приступ. На Шоссе лица не было, когда он в последние дни почувствовал его приближение. Он уже давно сравнивал себя с больным малярией, который в ужасе ждет наступления ночи, когда лихорадка с неумолимой жестокостью начинает сотрясать плоть, впиваясь в нее своими холодными влажными щупальцами. Шосс пытался сохранять присущее ему хладнокровие, но даже его сильная воля давала слабину перед этим жутким по своей сути испытанием. Перед тем как разразился припадок, который знаменовал близкое наступление острой фазы трансформации, Нектарус успел дать ему какое-то зелье, которое должно было облегчить его физические страдания, однако, похоже, он и сам не очень-то верил в его эффективность. Сэр Томас стал на страже надежного подземелья, которое безопасно сокрыло в себе тайну "Волчьего глаза", чередуясь на этой вахте с особо доверенными воинами стражи.</p>
   <p> Спустя две с половиной недели Шосса, мертвенно-бледного и до невозможности обессиленного, вынесли обратно наверх, и препоручили заботам алхимиков. Даже быстрее, чем в предыдущих случаях, Шосс быстро шел на поправку, и уже на третий день благополучно стал на ноги и прошел в покои монаха, чтобы узнать как обстоят дела, где застал его самого, а так же дона Мигеля, который прибыл в Селеш пока Шосс находился во власти охватившего его проклятья зверя. Шосс и раньше порывался встать и вернуться к нормальной жизни, но Нектарус категорически запретил ему это, сказав, что если он хочет его, Нектаруса, помощи и участия, то будет делать то, что ему говорят, и никак иначе, либо он, Нектарус, умывает руки и его подопечный будет предоставлен сам себе.</p>
   <p> Дон Мигель холодно приветствовал вошедшего Шосса. Испанец никогда не скрывал своего недоверия. Однако из его отношения хотя бы исчезла откровенная враждебность, и этим вполне можно было довольствоваться.</p>
   <p>— Я вижу, Альба, ты ничуть не изменился, — с ноткой неудовлетворения сказал дон Мигель сразу после того, как объявился Шосс. — После той катастрофы, что нас постигла, ты остерегаешься даже собственной тени, навел какую-то сумасшедшую секретность, держишь свое местоположение в тайне, и вместе с тем продолжаешь таскать с собой этого типа. И когда он добьется всего что ему нужно и продаст нас с потрохами, не говори, что я тебя не предупреждал!</p>
   <p>— А вы все так же любезны, дон Мигель, — усмехнулся Шосс, присаживаясь к столу по жесту монаха. — Мне кажется, у вас сейчас и без меня забот хватает, и я в них отнюдь не повинен.</p>
   <p>— Если бы у меня было хоть малейшее доказательство обратного, ты бы не сидел сейчас здесь, по-прежнему пользуясь добротой и доверием Магистра де Медина, — едко заметил дон Мигель.</p>
   <p>Он насупился и замолчал, потягивая вино из красивого серебряного кубка. Брат Антоний медленно крутил в ладонях высокий бокал с чистой и холодной водой. Потом принялся расспрашивать Шосса о том, как он перенес приступ и о его самочувствии. Разумеется, часть сведений он уже получил от Нектаруса, которого ежедневно спрашивал о состоянии его необычного подопечного. Однако Шосс оценил всю тактичность монаха и поведал ему обо всех ужасах очередной трансформации, а так же о том, что выздоровление идет полным ходом и в ближайшие дни он снова будет бодр и полон сил и готов ко всему.</p>
   <p>— Что ж, это хорошо, — удовлетворенно кивнул брат Антоний, когда Шосс закончил. — Потому что обстоятельства более не терпят. Мы не может бесконечно здесь сидеть, запершись от мира. Сведения, сообщенные доном Мигелем, заставляют меня пойти на некоторый риск и пригласить сюда Винченцо Спалетти, нашего Магистра по светским и церковным связям.</p>
   <p>При этих словах испанец неодобрительно хмыкнул и метнул на Шосса цепкий и сердитый взгляд.</p>
   <p>— Наш орден находится сейчас в очень тяжелом положении. Магистр Спалетти берет на себя ряд обязательств касательно упрочения наших стремительно ухудшающихся позиций, но желает личной беседы. Он полагает, что ряд вопросов не решить при помощи корреспонденции, которую, к тому же, могут перехватывать. Думаю, что придется принять Магистра Спалетти, и вместе с доном Мигелем мы обсудим наши насущные дела, и в первую очередь где мы сможем собрать новый Совет Магистров, ибо речь идет о новом оплоте нашего ордена. Цитадель, увы, для нас потеряна так же как и замок Рабле. Впрочем, как и многие другие наши владения.</p>
   <p>При упоминании о замке Рабле Шосс едва заметно заерзал, так как помнил, что монах отреагировал на выходку с огненной ловушкой довольно болезненно. И лишь с трудом его тогда удалось убедить, что эта мера не была бессмысленной, ибо теперь враги какое-то время будут думать, что архивы безвозвратно уничтожены. А заодно многие из них получили по заслугам. Тем не менее брат Антоний считал, что человеческие жертвы были неоправданны в войне, которую нельзя выиграть. Смерть этих людей ничего не решала, тем более что почти все они были лишь наемниками и исполнителями. Шосс был иного мнения. Он полагал, что врагу всегда надо давать отпор, даже если знаешь, что не можешь победить. В таком случае враг будет всегда знать, что, связавшись с тобой, он понесет большие потери и дорого заплатит за свое нападение. Возможно, Шоссу бы не поздоровилось, и он утратил бы солидную часть доброго отношения бывшего хозяина замка, однако за него тогда вступился барон де Варон, который открыто заявил, что проявил прямое содействие этому плану, так как ему как солдату и начальнику стражи больно было сдавать замок ошалевшему от своей безнаказанности врагу, и он готов в полной мере разделить ответственность за то что было сделано. Барона поддержали некоторые офицеры. Брат Антоний тогда целую неделю был мрачен, как туча, но потом его гнев пошел на убыль и Шосс считал, что он тогда еще очень легко отделался.</p>
   <p>— Ты слишком много рассказываешь этому человеку, — неодобрительно поморщился испанец.</p>
   <p>— Мигель, брат мой, а какой смысл скрывать, если Спалетти прибудет сюда и он его все равно увидит? — пожал плечами монах. — Зато мы все будем готовы к возможным переменам. А вот сами детали нашей предстоящей беседы уже будут не для посторонних ушей. Кроме того, Шарль уже доказал свою пользу нашему ордену и я считаю, что нет смысла делать секреты из того, что рано или поздно все равно откроется. Не вижу ничего плохого в том, что он будет знать о приезде Магистра Спалетти, тем более что двоих магистров нашего ордена он уже и так знает в лицо и сам находится вместе с нами в поместье Селеш. Не забывайте, что у него и без того была возможность вытянуть достаточно сведений из этого негодяя Франсуа, который попал в ваши руки только благодаря его ловкой ловушке.</p>
   <p>— Чтоб этого продажного пса черти в аду жарили! — гневно отозвался, незамедлительно побагровевший при упоминании имени предателя, дон Мигель.</p>
   <p>— Такой удар для его почтенного отца, — согласно кивнул монах. — Не говоря уже о том, какой непоправимый ущерб причинила нам его измена. Но мы, помнится, обсуждали здесь иные вещи.</p>
   <p>Дон Мигель немного поворчал. Краска стала медленно покидать его щеки и, наконец, он снова успокоился.</p>
   <p>— Я говорил, что мне через моих рыцарей удается вести переговоры с братьями Госпитальерами, — сказал он наконец. — Многие из них не возражают против того, чтобы оказать помощь и поддержку опальным Тамплиерам, а мало кто знает о существовании разницы между ними и нашим орденом. В рядах Госпитальеров испытывают к опальным рыцарям значительное сочувствие, ибо эти ордена хоть и конкурировали между собой, но такого катастрофичного исхода никто не ожидал. Чего никак не скажешь о доминиканцах. Они одержали очередную значимую победу на пути к вершинам власти. Не хочу бросить тень на всех, кто носит черно-белую сутану, но мне иногда кажется, что слишком многими представителями этого ордена движет только неуемная жажда власти, которая достигнет апогея тогда, когда им удастся посадить на святой престол своего ставленника.</p>
   <p>— К сожалению, в ваших словах слишком много горькой правды. Если госпитальеры выражают откровенное сожаление, то некоторые из высокопоставленных доминиканцев даже не скрывают своей радости от сокрушительного поражения наших покровителей, — печально согласился брат Антоний.</p>
   <p>— Меня больше беспокоят враги, которые по-прежнему остаются в тени, хотя, по сути, львиной долей горестей, выпавших на нашу долю, мы обязаны в первую очередь именно им, — сказал дон Мигель и снова искоса взглянул на Шосса.</p>
   <p>— Брат мой, я думаю ты можешь говорить смело. Быть может, Шарль что-то знает о тех людях, сведения о которых тебе удалось добыть, и сможет поделиться с нами своими соображениями, — заметил монах, уловив колебания испанца.</p>
   <p>— Да и говорить-то особо нечего, — хмуро отозвался испанец. — У Святого престола всегда была борьба за влияние. Но если наших открытых врагов интересовало пошатнуть влияние Тамплиерского ордена и, быть может, его материальные ценности, то интересы тех, кто получал крупные вознаграждения за деятельность против нас гораздо опаснее. Эти враги знают о существовании ордена Кары Господней, и, выполняя грязную работенку для своих нанимателей, преследуют свои собственные цели. Их интересуют наши секреты. Этот наемный мерзавец де Руа, возглавивший нападение на Рабле — яркое тому доказательство. Люди, которые негласно действовали против нас и Тамплиеров, щедро оплачивались нашими врагами, но при этом сами имели свои виды и рассчитывали на свою выгоду. Именно они хотели завладеть нашими архивами и нашими знаниями, предполагая обрести с их помощью власть и могущество. Кажется, они совершенно не понимают, чем мы занимаемся. Есть основания полагать, что некоторые из них на полном серьезе воображают, что мы владеем алхимическим способом получать из свинца золото, что является источником богатства Тамплиерского ордена, а так же эликсиром вечной жизни, который добывается богомерзким ритуалом не без крови младенцев и девственниц.</p>
   <p>— Пресвятая дева, до чего можно извратить самые добрые начинания, — пробормотал, перекрестившись, монах.</p>
   <p>— Нет ничего удивительного и в том, что кто-то хотел заполучить хорошо известный присутствующим здесь "Волчий глаз". Кажется, эти идиоты находятся в таком же заблуждении, в котором некогда находился сарацин Сулейман, когда думал, что с помощью этого проклятого камня обретет бессмертие и могущество или что-то вроде того, — раздраженно продолжал дон Мигель. — Вот только нам от этого не легче. Поистине, иногда мне кажется, что некоторые люди сами не ведают, что творят.</p>
   <p>— Если мы воюем со злом во имя Божие, нет ничего удивительного что дьявол может захотеть нам отомстить руками заблудших грешных душ, которые попались в расставленные им сети искушения и соблазнов, — не без горечи сказал брат Антоний. — Ведь мы отправили обратно в преисподнюю множество его слуг.</p>
   <p>— Да уж наверное их попытками наложить корыстные лапы на наши секреты движет явно не любовь к ближнему и имя Всевышнего! — злобно отозвался испанец. — И даже если гипотетически попробовать растолковать этим злодеям, какие цели мы преследуем и чему служим, они отмахнутся от наших слов как от надоедливого комара. О чем можно говорить с людьми, которые на полном серьезе верят, что кто-то из нас на невинной крови варит эликсир продляющий жизнь? Разве можно вести переговоры с человеком, который уверен, что в подвалах твоего замка свинец превращается в золото? Они просто убеждены, что мы владеем многими великими тайнами, с помощью которых можно обрести небывалые власть и могущество. А ведь наш орден... А, — дон Мигель махнул рукой и горестно замолк.</p>
   <p>Шоссу было немного не по себе, поскольку судьба столкнула его с братом Антонием именно на почве проклятого изумруда. Ведь тогда он сам руководствовался исключительно интересами того, кто за баснословные посулы нанялся выполнять интригующую своей таинственностью работу. Теперь он был безмерно рад, что не успел навредить ордену, однако все могло повернуться совершенно иначе. Сейчас он мог быть по другую сторону баррикад, являясь разрушительным инструментом в руках тех, кто прилагал все усилия к падению ордена Кары Господней. И мог быть на стороне тех людей, о которых с таким гневом и болью говорил дон Мигель, и к которым сам Шосс теперь испытывал отнюдь не теплые чувства, ибо у него была возможность увидеть, понять и оценить то, чем жили и что делали братья ордена. И в результате чего его недавнее холодное и бесстрастное мировоззрение дало сильную трещину. Слушая вполуха разговор монаха с доном Мигелем, Шосс невесело размышлял над собственной ролью в этом деле. Ведь еще не так давно он вполне мог бы взяться за поручение, скажем, выкрасть брата Антония вместе с его секретами, и получил бы за это баснословное вознаграждение. Теперь он знал, что ни за что на свете не согласился бы на подобное предложение, а скорее перерезал бы глотку тому, кто вздумал бы его принуждать, но он никак не мог отделаться от мысли, что это было именно теперь, а прежде все выглядело по-другому. Шосс отметил, что всегда презираемые им угрызения совести, которые он прежде считал уделом исключительно слабых и жалких личностей, что-то слишком часто стали его посещать, и с каждым разом ему все труднее становилось отражать их атаку. Больше всего Шосса испугала однажды посетившая его мысль,  в ходе которой он почувствовал желание рассказать брату Антонию кое-что из своей биографии в надежде обрести душевное спокойствие. Шосс тут же прогнал эту мысль как можно дальше, но воспоминания о ней остались.</p>
   <p>— ... И я думаю что эти лица играют не последнюю роль в постигших нас бедах, — вернул его к действительности голос дона Мигеля, который продолжал что-то говорить герцогу де Медина. — Этот упомянутый мною маркиз хорошо принят при французском дворе, и, если сообщенные мне сведения верны, довольно тесно общается с мерзавцем де Руа, который если чем-то и отличается от главаря шайки бандитов с большой дороги, то только своим дворянским званием и тем обстоятельством, что его шайка может достигать размеров небольшой армии при наличии средств. А средства, судя по всему, ему платят немалые.</p>
   <p>— А другие? — спросил брат Антоний.</p>
   <p>— Других я тоже называл, и некоторых мы с тобой даже встречали лично. К счастью, не все они оказались замешаны. К сожалению, в большинстве случаев мы вынуждены опираться исключительно на косвенные сведения, но есть основания полагать, что установленный круг лиц имеет то или иное отношение к причиняемому нам вреду, — продолжал испанец. — В ходе собранных мной данных начинает прослеживаться некая незримая связь между отдельными, казалось бы никак не связанными друг с другом людьми. И как будто во всем этом улавливается некая организованность. Этот маркиз, потом де Руа, потом те бароны, о которых я упоминал. Но чаще других меня тревожит мелькающее то здесь, то там имя, к которому эти незримые нити сбегаются как к пауку, затаившемуся в паутине. У меня на руках нет почти никаких доказательств, и я пытался наводить справки об этом человеке, но ничего существенного узнать не удалось. Может быть я не там ищу, и мне лишь кажется, что этот фон Фогельман, имя которого меня все больше тревожит, является тем, кто дергает за ниточки в этой дьявольской игре...</p>
   <p>Слова дона Мигеля прервал грохот упавшего на пол кубка, в который Шосс плеснул себе вина, дабы его приятным действием унять беспокоившие его мысли. Монах и испанец вздрогнули и посмотрели на Шосса.</p>
   <p>— Извините, я нечаянно, — пробормотал Шосс, сползая со стула чтобы найти и поднять расплескавший свое содержимое кубок.</p>
   <p>Как-то вяло и нерасторопно он с кряхтеньем завозился с закатившейся под стол утварью. Магистры вернулись к диалогу, а Шосс все никак не поднимался из-за стола, продолжая канитель с непослушной посудой. Может быть потому, что еще недостаточно окреп после недавнего приступа. А может быть потому, что хотел скрыть сильную бледность, разлившуюся по его лицу.</p>
   <p> Через несколько дней Шосс полностью окреп и восстановил свои силы. Монах возобновил с ним разговоры касательно того, что они собираются предпринять дальше по делу о Наследии. Однако брат Антоний был явно удивлен проявленной собеседником какой-то вялостью в теме, которая, по вполне понятным причинам, всегда интересовала того самым живейшим образом. Казалось, Шарль одновременно думал о чем-то еще, и эти скрытые мысли затмевали от него все, включая столь животрепещущую тему. Монах никак не мог взять в толк, что же так сильно беспокоит Шарля, хотят тот всеми силами старался делать вид, что все как обычно и наилучшим образом. Быть может, он все же не до конца оправился от недавнего ужаса трансформации, и его тяготит происходящее? Это было вполне возможно, тем более что монах придерживался мнения касательно того, что душевное состояние носителя "Волчьего глаза" со временем может только ухудшаться. Даже очень сильный духом человек со временем получал сильнейшую психологическую травму из-за того, какое бремя он несет и чем по сути является, и с годами эта травма начинала только усиливаться, сжигая разум и ведя носителя изумруда кратчайшим путем к могиле или безумию. Брат Антоний осторожно пытался расспросить Шарля о том, не тяготит ли его что-нибудь, но тот в ответ только качал головой и отвечал, что его бремя святому отцу хорошо известно и что он по-прежнему рад поддержке и участию. Поняв, что ничего не может добиться, монах на время оставил Шарля в покое, тем более что ему предстояло подготовить визит Магистра Спалетти, равно как хватало и иных забот. На время он предоставил Шарля попечению алхимика Нектаруса, который был достаточно ключевой фигурой для того, чтобы, не нуждаясь в особом поводе, мог проводить с Шарлем достаточно много времени. Он поручил ему постараться выяснить, что творится на душе у их общего подопечного, пока он, брат Антоний, занят своими делами и подготавливает план их дальнейших действий по делу Наследия. Нектарус согласился и монах отвлекся на другие заботы. Пока герцог разбирался с делами ордена, уйдя в них с головой, Нектарус занимался обществом Шосса, занимая того рассказами о своих опытах и теориях и, как ему думалось, ловко ввязывая того в разговор о нем самом. Впрочем, Шосс на самом деле мог позволить себе рассказать о тех местах, в которых он бывал, и присовокупить к этому парочку увлекательных и безобидных историй о своих приключениях. При этом он проявил достаточно интереса к занятиям алхимика и тот даже позволил ему побывать у себя в лаборатории и присутствовать при нескольких интересных экспериментах. Как-то, между делом, Шосс поинтересовался своими вещами и арсеналом. Выяснилось, что все специфические орудия труда Шосса находятся в лучшем виде, и что алхимики добросовестно восполнили все потраченные ресурсы. Шосс провел ревизию своей амуниции и остался доволен. Он попросил Нектаруса изготовить парочку средств для пополнения своего арсенала "на всякий случай" и алхимик без всякой задней мысли занялся исполнением этой просьбы. Шосс, казалось, повеселел и алхимик был этому весьма рад, полагая, что душевное состояние Шарля идет на лад, и Магистр де Медина будет этому весьма доволен.</p>
   <p> Эта идиллия продолжалась еще несколько дней, пока однажды утром, мрачный как туча, Нектарус не заявился к брату Антонию и не протянул тому короткую записку.</p>
   <p> "Святой отец, прошу прощения за свой внезапный ночной отъезд, но мне необходимо решить одно старое дело. Мне был открыт кредит, и я считаю себя обязанным вернуть кредитору с лихвой все что тому причитается. Думаю, теперь у меня есть все основания более не откладывать это дело, и я лишь сожалею, что не решился на это раньше. Не беспокойтесь обо мне, и, чтобы не надумал говорить о моем отъезде дон Мигель, я не имею ни малейших намерений причинить вашему ордену какой-либо вред.</p>
   <p>            Ш."</p>
   <p>Пробежав глазами записку, монах сердито воззрился на Нектаруса, но тот только смущенно развел руками.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Пока брат Антоний отчаянно гадал, что опять затеял этот неугомонный, которому он, может быть, и вправду оказывает слишком большую благосклонность, Шосс уже несколько часов вихрем скакал по дороге на север. Он выехал за полночь, когда все обитатели поместья Селеш улеглись спать и лишь только стража бодрствовала на своих постах, но это никогда не было для него препятствием. Серый дорожный плащ плескал за спиной, подхваченный потоками воздуха от быстрой скачки и поминутно налетавшим ветром. Шосс взял с собой все необходимое. Оружие надежно покоилось на своих местах, а амуниция была тщательно упакована в притороченный к седлу дорожный мешок вместе с соответствующей одеждой. Сейчас он выглядел как странствующий по делам шевалье. Недорогой, но опрятный коричневый камзол, кожаные сапоги и висевшая на перевязи шпага в изящных ножнах, которые он позаимствовал в Селеш, создавали ему неплохой маскарад. Дополнял его увесистый кошелек, в котором мелодично позвякивали монеты.</p>
   <p> Брат Антоний не имел ни малейшего представления, куда вдруг среди ночи совершенно неожиданно отправился тот, кто был известен ему как Шарль, но сам Шосс прекрасно знал куда и зачем он едет. Как он совершенно честно упомянул в оставленной записке, пришло время вернуть одному человеку крупный должок, и если раньше это было исключительно его личное дело, то теперь оно вышло за эти рамки. Шосс стремительно скакал вперед, глаза его щурились, а на губах время от времени появлялась холодная усмешка. Ни брат Антоний, ни дон Мигель и понятия не имели, что причиной всему оказалось упоминание имени фон Фогельмана, которого испанец охарактеризовал как паука, к которому, возможно, сходятся многие ниточки. Оставаясь в тени, этот человек, предположительно, был одной из главных фигур, которые причинили ордену столько бед. Дон Мигель не назвал его имени, и даже не знал где его искать, но Шоссу очень хорошо было известно и то и другое. Ибо этим человеком был Клаус.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Подле проезжего тракта, связывавшего между собой два крупных германских города, расположилась большая немецкая деревня Вейде. Близость оживленного тракта способствовала процветанию коммерции, гостиниц и местных ремесел. Богатый урожай душистого местного хмеля, обращенный в бочки пенящегося забористого пива, неизменно расходился с солидной прибылью. В кузницах ежедневно кипела работа, и звон молотов разносился по окрестностям, словно пытаясь соперничать с колокольным. Лавки, выстроившиеся вдоль центральной дороги и поближе к гостиницам, наперебой заманивали покупателей гомонящими на все лады голосами лавочников. Проносившиеся по большой проезжей дороги всадники и экипажи, проходившие в одиночку и группами путники и паломники часто сворачивали в Вейде чтобы передохнуть и подкрепиться, и у таверн не было недостатка в постояльцах, а у лавок — покупателей. Пока дюжий кузнец приводил в порядок расшатавшуюся ось экипажа или налаживал колесо, а его помощник занимался потерявшей подкову лошадью, грузный владелец экипажа угощался пивом или вином в гостинице неподалеку. Там ему тут же подносили свежие, только что с печи, блюда, своим запахом могущие соблазнить даже не испытывающего голода человека. Снующие туда-сюда слуги, обслуживающие посетителей, при первом же удобном случае начинали шепотом советовать заглянуть в ту-то и ту-то лавку, где можно найти товары, равных которым не будет во всей Германии. Хозяева гостиниц наперебой предлагали заглянувшим выпить и перекусить путникам неизменно лучшие номера в своих заведениях, и эти заявления были недалеки от истины. Достаток деревни был весьма высок, коммерция процветала и владельцы постоялых дворов вполне могли себе позволить содержать заведения в действительно приличном состоянии, что выгодно отличало их от прочих, расположенных ближе и дальше у проезжего тракта. Местные жители выглядели опрятнее многих других, поскольку имели возможность покупать достойную одежду и обувь, а в хлевах за многочисленными домами сыто похрюкивали свиньи и мычали коровы, свидетельствуя о хорошем достатке. Куры во множестве бродили вдоль дорог и по дворам, и даже большой наплыв приезжих, желающих угоститься отличным жарким из домашней птицы практически не уменьшал их поголовья.</p>
   <p> Несмотря на это, Шосс не стал останавливаться в процветающей Вейде, хотя по опыту знал, что там действительно можно за вполне приемлемую плату получить хорошую комнату и угоститься великолепным жарким и отличным пивом. Ему лучше кого бы то ни было прекрасно было известно, что Вейде слишком наводнена людьми, работающими на Клауса. Это были слуги в тавернах, приказчики и сами лавочники и черт знает кто еще. Кузнец, который подковывал вам лошадь, мог невзначай расспрашивать вас о цели вашей поездки, а потом за ежемесячное вознаграждение сообщал обо всем услышанном, а добродушный толстяк-хозяин постоялого двора, который угощал вас отличным вином и весело слушал истории ваших дел и странствий мог вести отельную книгу куда записывал все что видит и слышит. Среди всего этого почти круглосуточного гомона, историй, обрывков разговоров и пьяной похвальбы нет-нет, да и проскакивали ценные сведения, которые, попав в соответствующие руки, могли дорого обойтись неосторожному болтуну или его хозяину. Шосс знал об этом не понаслышке, ибо некоторые из его полученных от Клауса дел своими корнями росли из Вейде. Именно поэтому он не стал появляться в этой деревне, потому что практически любой из встреченных местных жителей мог оказаться агентом Клауса, а в свете некоторых произошедших событий это было бы очень нежелательно. Тем более если учесть с какой целью Шосс прибыл в эти края, и цель эта была достаточно серьезна для того, чтобы он был преждевременно узнан кем-нибудь, кого он может и не знать, но кто вполне может знать его в лицо. Ведь у деревни Вейде была еще одна известная ему особенность. В трех милях по ухоженной дороге на север, среди пущи лесных великанов, протянувших свои мохнатые лапы словно благословляющая длань священника, располагалось приземистое каменное поместье Данхофф. До замка оно никак не дотягивало в силу своей невысокой конструкции с явным отсутствием укрепленных стен, однако скорее являлось крепостью, чем простой резиденцией знатного человека. Кто бы ни был ее официальным хозяином на данным момент, Шосс знал, что именно здесь обычно обитает тот, кого он, наконец, решил навестить. Именно здесь, в перерывах между поездками по Европе, которые, как он знал, носили отнюдь не развлекательный характер, проживал Клаус фон Фогельман, и отсюда он плел свои темные интриги и планировал свои сомнительные дела.</p>
   <p> Обогнув Вейде стороной, Шосс, заблаговременно переодевшись и опустив на глаза капюшон своей серой накидки, боковой тропинкой выехал на ухоженную лесную дорогу, и направился в сторону поместья Данхофф.</p>
   <p> Цель его визита была проста. Он уже давно горел желанием побеседовать с Клаусом на предмет того, что в качестве прибавки к обещанному за драгоценности Хорька золоту он получил в спину две стрелы из арбалета, которые должны были незамедлительно отправить его на тот свет. А заодно припомнить этой старой лисе все обстоятельства дела касательно изумруда. Если Клаус забыл, с кем он имеет дело, и что шутки такого рода с Шоссом плохи, то давно пора было ему об этом напомнить. Однако теперь им двигала не только личное дело. Шосс давно подозревал, что в нападках на орден Кары Господней дело обходилось не без участия Клауса, но после того, что он услышал из разговора Магистров, дело вышло за рамки личной мести. Если даже дону Мигелю были нужны какие-то доказательства, и ему недоставало туманных намеков, недомолвок и подозрений, то Шоссу все это было излишне. И теперь настало время встретиться лицом к лицу с этой змеей Клаусом. Может быть ему и не удастся одним махом разрубить Гордиев узел, однако сидеть сложа руки он более не мог.</p>
   <p> Приблизившись к поместью, Шосс спешился и по узенькой тропинке отвел коня в лес, где привязал к дереву легким узлом. В случае опасности благородное животное вполне могло вырваться, спасая себя и не скомпрометировав пожитками его хозяина. До Данхоффа оставалось рукой подать — поросшие мхом серые каменные стены виднелись через просветы между деревьями.</p>
   <p> Поместье не было окружено стеной, но его широкие каменные стены с узкими окнами производили достаточно солидное впечатление. В тех местах где одно крыло поместья сходилось с другим возвышалась небольшая каменная башенка, увенчанная коротким шпилем с гербом владельца. Поместье окружал мощеный двор, который доходил до самых зарослей высоких кустов, за которыми протянули свои лапы гигантские вековые ели. Подсобные помещения находились где-то позади парадного входа, к которому вела лесная дорога, на коротком последнем отрезке одевшаяся в камень. В большей части окон было темно, но в некоторых горел яркий свет и на шторы падала тень проходивших мимо людей. Где-то со стороны конюшни доносилось похрапывание лошадей, а с правого крыла поместья тянуло сытным духом — должно быть, на кухне что-то готовилось.</p>
   <p> Вечерело. Шосс дожидался темноты, ибо наносить визит засветло было несколько несподручно и чревато некоторыми осложнениями. Он сходил проведать свою лошадь, которая мирно топталась у своего дерева, кося на хозяина внимательным умным глазом. На всякий случай он побрызгал вокруг содержимым одной из бутылочек, которые были спрятаны в глубинах притороченного к седлу мешка. Лошади это не повредит, а диких зверей на какое-то время должно было отпугнуть резким, неприятным запахом, который должен был потревожить их обоняние весьма чувствительно, вызывая чувство опасности. Ведь если бы что-то случилось с лошадью, то, во-первых, бедное животное было бы искренне жаль, а во-вторых, на чем тогда, собственно, уносить ноги? Ведь после того, как он повидается с этой старой змеей Клаусом маловероятно, что кто-то здесь предложит ему хорошего скакуна из конюшни. Убедившись, что с конем все в порядке, Шосс вернулся на свой наблюдательный пункт.</p>
   <p> Вскоре совсем стемнело. На небе зажглись звезды, загадочно замерцав в небесной выси бесчисленной россыпью огней. Луна еще не поднялась из-за горизонта, поэтому ночная темень успешно скрадывала пробравшегося по мощеному двору под самые стены поместья Шосса. Большая часть огней была погашена, но в центральной части они еще ярко горели и доносился легкий шум и говор. То, что старина Клаус находился внутри, Шосс уже знал почти наверняка. На дальней башенке, в отличие от других висел флажок с изображением льва, вставшего на задние лапы. Шосс не знал, чем так приглянулся Клаусу этот символ, но тем не менее ему было абсолютно точно известно, что печаткой с этим изображением он запечатывает свою особую корреспонденцию и что этот флаг вешают на дальней башенке, аккурат под тем самым крылом где он обитал, когда фон Фогельман присутствует в поместье Данхофф. Если этот старый лис не изменил своим привычкам, то и сейчас он находится где-то там, и совсем скоро Шосс разбавит его одиночество своим неожиданным визитом. Любопытно, какую при этом рожу состроит почтеннейший фон Фогельман. Впрочем, Клаус, похоже, был вовсе и не один. По возне, которая явственно нарастала возле парадных дверей, Шосс понял, что, похоже, у фон Фогельмана кто-то гостил, и сейчас он собирается удалиться. Вжавшись в темный угол, образованный холодными, увитыми плющом каменными стенами, Шосс, навострив уши, из своего укрытия вслушивался и всматривался в направлении парадной двери.</p>
   <p> Вскоре голоса раздались прямо за резными дубовыми дверями с красивыми медными ручками в виде львиных голов с продетыми в них массивными зеленоватыми кольцами. Двери распахнулись. Из них вышел слуга с факелом в руках, который ярко осветил каменное крыльцо с усевшимися на углах изваяниями горгулий. Следом появился какой-то человек в кожаной куртке и со шпагой на перевязи, украшенной серебряной пряжкой. Лицо его скрывала широкополая шляпа с пером, а с плеч спадал красивый темно-синий, с золотистой окантовкой плащ.</p>
   <p>— Сейчас приведут вашего коня, господин, — сказал слуга самым любезным тоном.</p>
   <p>И действительно, поблизости послышался цокот копыт и из-за противоположного угла здания появился грум, который вел в поводу оседланную и довольно породистую лошадь. В облике человека со шпагой как будто промелькнуло что-то знакомое. Шосс, притаившись в своем укрытии, во все глаза смотрел на него, но так и не мог понять, где он его прежде видел, если ему, конечно, не показалось. Когда лошадь подвели, незнакомец одним махом легко взлетел в седло и принял поводья.</p>
   <p>— Благодарю, любезный, — сказал он негромким низковатым голосом, бросая слуге серебряную монетку.</p>
   <p>Услышав этот голос, Шосс вздрогнул, и на его лице мелькнуло жесткое выражение. Он крепко стиснул зубы. Правая рука непроизвольно сжалась в кулак.</p>
   <p>Слуга почтительно поклонился.</p>
   <p>— Фон Фогельман будет ждать от вас добрых вестей, — сказал он, выпрямляясь.</p>
   <p>— Всенепременно. Он может на меня рассчитывать, — отозвался всадник, пришпорил коня и поскакал в ночную тьму.</p>
   <p>Грум и слуга ушли, притворив двери. Явственно загремел дверной засов. Следом за этим Шосс стремительно пересек темный двор и скрылся в лесу, со всех ног бросившись к своей лошади. Внезапность этой встречи затмила перед ним все, для чего он сюда приехал. Он не отказался от своей цели, отнюдь! Но, поддавшись охватившему его импульсу, он не мог себе позволить упустить этого всадника, к которому у него имелся неоплаченный счет. Мигом отвязав коня в вскочив в седло, Шосс стремительно выехал на дорогу и галопом помчался в направлении Вейде, куда умчался припозднившийся гость Клауса.</p>
   <p> Шосс мчался во весь опор, ибо ему необходимо было догнать всадника еще до того, как тот достигнет деревни. Он гнал своего коня что было мочи, и сильное выносливое животное, словно ощущая, какие чувства пылают в сердце его хозяина, выкладывалось изо всех сил и ночная земля стремительно неслась под его копытами с невиданной скоростью.</p>
   <p> На небо медленно выплывала луна, и за очередным поворотом в ее бледном свете Шосс увидел скачущего впереди человека. Он еще сильнее пришпорил и так несущегося во весь опор коня, и тот отозвался каким-то поистине фантастическим рывком, хотя, казалось бы, быстрее бежать было уже просто некуда. Ехавший впереди всадник словно не слышал того, что за ним явственно кто-то скачет, с каждой секундой приближаясь все ближе, хотя в ночной тиши дробный топот копыт раздавался весьма громко и отчетливо. Быть может, он был погружен в глубокие размышления, а, быть может, слышал, но полагал, что это поспешает кто-то из обитателей Данхоффа, чтобы передать ему какое-то забытое напутствие.</p>
   <p> Шосс нагнал свою цель на широкой поляне, через которую, изгибаясь, проходила дорога. До деревни было уже рукой подать. Пронесшись мимо всадника, он резко притормозил и развернул своего коня так, что перегородил ему дорогу. Резко осадив свою лошадь, всадник чуть не врезался в Шосса, еле успев остановиться. Задние ноги его коня глубоко вспахали землю, а лошадь даже присела от резкого торможения.</p>
   <p>— В чем дело, сударь?! — гневно воскликнул всадник, хватаясь рукой за эфес шпаги. — Какого дьявола вы себе позволяете?!</p>
   <p>Надменно вскинутая голова явственно открыла его лицо, на щеки которого бросился гневный румянец. Да, это был тот самый человек. Шосс и без того узнал его по голосу, но теперь ошибка совершенно исключалась. Это был второй после Клауса человек, которого он желал бы навестить, чтобы закрыть кое-какие неоплаченные векселя. А Шосс не любил оставаться в долгу. Возблагодарив благосклонную судьбу, Шосс резким движением сбросил с головы капюшон.</p>
   <p>— Мэтр Алехандро! Какая приятная и неожиданная встреча, не правда ли? — насмешливо сказал он, но его прищуренные глаза источали лишь леденящий душу холод.</p>
   <p>На мгновение тот, кто однажды представился ему адвокатом, опешил, вытаращив глаза на перегородившего ему дорогу человека. Потом он ядовито улыбнулся, и рука его крепче сжала изящный эфес своей шпаги.</p>
   <p>— Ба! Кто бы мог подумать! Неужели это и вправду вы? — произнес он низким голосом, придав ему солидную долю иронии.</p>
   <p>— Да, со времени нашей последней встречи, к сожалению, прошло достаточно много времени, и я все никак не мог засвидетельствовать вам свое глубочайшее почтение, — улыбнулся Шосс кончиками губ. — А так же сообщить вам, что обычно в мои вкусы не входит получать железо на закуску к золоту, да еще таким пренеприятнейшим для здоровья образом.</p>
   <p>— Безмерно рад нашей неожиданной встрече, однако не понимаю, зачем вы решили уведомлять меня о ваших вкусовых предпочтениях ночью на пустынной дороге, — ответил лже-адвокат, изображая саму любезность, однако в его голосе явственно засквозило напряжение.</p>
   <p>— Ну как же, мэтр! — воскликнул Шосс. — Ведь вашими стараниями я стал счастливым обладателем кошелей, наполненных великолепными золотыми монетами, а так же двух превосходных арбалетных стрел. Которыми вы или ваши люди, по видимому, в качестве особого поощрения решили угостить меня исключительно из нахлынувшей на вас глубокой симпатии к моей персоне. Поскольку вследствие этого я проникся к вам глубочайшими чувствами, мы было бы небезынтересно узнать, зачем меня решили продырявить: только лишь из алчности, или милейший фон Фогельман распорядился на мой счет соответствующими указаниями?</p>
   <p>Алехандро блеснул глазами. Улыбка сползла с его лица. Он слегка прикусил губу, сосредоточенно оценивая противника.</p>
   <p>— Это имеет значение? — сказал он с внезапной холодностью.</p>
   <p>— Ну разумеется, — широко улыбнулся Шосс. — От этого зависит, как именно вы умрете.</p>
   <p>— Фон Фогельман предупреждал меня на твой счет, — сказал Алехандро, и от его напускной любезности не осталось и следа. — Однако я считаю, что он и ты сам переоцениваете твои возможности. Хотя, должен отдать тебе должное, у тебя, похоже, душа гвоздями к телу прибита.</p>
   <p>— Мы уже на ты? Рад оказанной мне высокой чести, — усмехнулся Шосс. — Однако, любезный адвокат, вы так и не ответили на мой вопрос. Не надо заставлять меня выбивать его из вас, мне некогда с вами возиться.</p>
   <p>— Взаимно, ибо в Вейде меня ждет неотложное дело. Однако буду рад заодно довершить некогда начатое и прикончить тебя как взбесившуюся собаку, коей ты и являешься, — злобно ответил Алехандро. — Из-за тебя моя репутация оказалась под угрозой, но фон Фогельману будет приятно узнать, что вместо одного поручения я выполнил сразу два и загладил свою промашку.</p>
   <p>— Что ж, тогда не будем терять времени, — отозвался Шосс, и легкое облачко пробежало по его лбу. — Но я, в отличие от тебя, гнусный бретер с замашками благородного господина, не буду трусливо стрелять тебе в спину, убоявшись схватки. Ты умрешь в бою.</p>
   <p>— Ты переоцениваешь свои силы, — злобно хохотнул Алехандро, спрыгивая с коня.</p>
   <p>Мэтр отшвырнул в сторону свою широкополую шляпу, отстегнул и отбросил плащ.</p>
   <p>— Иди сюда, и дай мне скорее покончить с тобой. Моя шпага вдоволь напьется твоей крови, а потом я продолжу свой путь. Рассвет на этой поляне встретит твой бездыханный труп.</p>
   <p>Шосс спешился, ни на секунду не теряя противника из виду, и занял позицию напротив него. Алехандро выхватил шпагу и насмешливо отсалютовал противнику. Шосс вытащил свою, позаимствованную в Селеш. Не долго думая, Алехандро бросился в атаку.</p>
   <p> Со звоном скрестились клинки. Шосс отразил первый натиск врага, которым адвокат рассчитывал смять своего противника. Враги тут же закружили по поляне среди невысокой травы, внимательно изучая друг друга осторожными выпадами. Ни один ни другой не проявляли явной инициативы и напора, пытаясь определить силы и навыки противника. Острые клинки мелодично позвякивали, ударяясь друг о друга.</p>
   <p>— Что-то не похоже, что вам не терпится покончить со мной, дражайший мэтр, — заметил Шосс, отражая быстрый выпад противника, после которого тот немедленно отпрянул назад. — Как жаль, что ваше дело останется неисполненным. Но не переживайте, я лично собираюсь навестить фон Фогельмана и передам ему, что вы снова не преуспели в ваших делах.</p>
   <p>— Беспокойся о себе, висельник, ибо жить тебе осталось совсем недолго, после чего твоя душа отправится прямиком к дьяволу! — сказал побледневший от ярости Алехандро, пытаясь провести очередной выпад, который так же остался безуспешен.</p>
   <p>— Даже так? — усмехнулся Шосс. — Однако же, мэтр, должен вам заметить, что вы весьма вульгарны в выражениях. Кстати последнему, кто назвал меня висельником, я тут же свернул шею, а это был здоровый детина в окружении своих закованных в броню подчиненных. Надо сказать, он тоже недооценил меня.</p>
   <p>Шосс почувствовал, как кровь его разгорячилась, а под черепную коробку брызнули струйки ярости, и в мозгу стал разгораться огонь. Ощущения были знакомыми, и нельзя было допустить, чтобы они вышли из-под контроля. Пытаясь взять себя в руки, Шосс стал отступать, сосредоточившись на своих ощущениях и всеми усилиями своей воли стараясь вернуть себе обыденное хладнокровие. То, что могло оказаться полезным для одного случая, совершенно не годилось для другого. Алехандро, решив что противник дал слабину, резко усилил напор, и более не выжидал.</p>
   <p>— Можешь бахвалиться сколько хочешь, — выдохнул он через сжатые зубы. — Это тебе не поможет!</p>
   <p>С неукротимой яростью он обрушился на Шосса. Клинки зазвенели с новой силой и этот звон лился почти не переставая. Алехандро, мастерски орудуя шпагой, теснил Шосса, который едва успевал отбиваться. Теперь лже-адвокат более не таился и атаковал в полную силу. Стараясь не потерять контроля над дыханием и не запыхаться, Шосс парировал его сыпавшиеся удары, но с каждым разом это становилось все труднее. Алехандро оказался мастером шпаги, и во владении этим оружием Шосс ему уступал. Если бы не частые тренировки с сэром Томасом, дело могло оказаться намного хуже. Кроме того, Шоссу несколько мешала его накидка, которая великолепно подходила под большинство его мероприятий, но для фехтования на шпагах была не самым лучшим облачением. Алехандро тоже почувствовал, что владеет шпагой лучше своего противника, и лицо его озарила самодовольная улыбка.</p>
   <p>— Я же говорил, что ты не так уж хорош, как о тебе болтали, — усмехнулся он, чуть запыхавшись.</p>
   <p>Адвокат отскочил назад, переводя дыхание. Шосс понял, что тот готовит силы к новой атаке, которую собирается сделать фатальной. Учитывая, что Шосс только что дважды еле избежал верной гибели от коварного как змея клинка мэтра Алехандро, оставившего две прорези в его одежде, можно было предполагать, что его намерение вполне осуществимо.</p>
   <p> Кони безучастно паслись неподалеку, мирно щипля траву и не обращая ни малейшего внимания на своих хозяев, которые выписывали по ярко озаренной лунным светом поляне странные прыжки и пируэты, со звоном скрещивая сверкающие шпаги и тяжело дыша. Новый напор Алехандро был поистине невероятным. Казалось, он решил продемонстрировать противнику все свое фехтовальное искусство. Его клинок словно был одновременно сразу во многих местах, с поразительной скоростью мелькая то тут то там и с каждым разом все ближе и ближе подбираясь к телу Шосса. То он возникал у него перед глазами, то устремлялся к сердцу, то царапал бедро. Шосс, стиснув зубы, молча отбивался, выгадывая моменты для контрударов, и пару раз даже чуть не настиг зарвавшегося Алехандро, однако самозваный адвокат продолжал его сильно теснить и Шосс понял, что вечно сдерживать его напор он не в состоянии. Пора было сделать свою ставку, иначе все окончится для него здесь и сейчас.</p>
   <p> Чувствуя, что противник слабеет и начинает задыхаться, Алехандро открыто торжествовал. Сделав очередной финт, он выбросил свою шпагу вперед и на этот раз был совершенно уверен, что попал в цель. Однако накидка Шосса на этот раз сыграла в его пользу. Клинок лишь скользнул по его боку, незначительно оцарапав кожу. Но было видно, что силы его на исходе.</p>
   <p>— Довольно игр! — сказал Алехандро вернувшимся любезным тоном. — Сейчас я покажу тебе один прием, который я приберег напоследок. Можно пронзить тебя как жука, и полюбоваться на твое агонизирующее тело, но мне гораздо больше по вкусу избавить тебя от этой острой игрушки, которой ты столь посредственно владеешь, и заставить тебя молить о пощаде и быстрой смерти.</p>
   <p>— Неужели? — прищурился Шосс. — Впрочем, если уроки фехтования вам давала ваша матушка, то, быть может, вы и впрямь способны пригвоздить к земле жука, но это самое большее, на что могут рассчитывать ваши таланты.</p>
   <p>На миг Алехандро окаменел от гнева, затем громко расхохотался.</p>
   <p>— Смотри, ничтожество, сейчас я преподам тебе последний урок!</p>
   <p> Клинки снова яростно скрестились. Алехандро неистово атаковал, и его шпага с истинным мастерством и изяществом прожженного дуэлянта схватилась в бешеной пляске с клинком Шосса. Искусно выкованный клинок словно слившись с рукой все наращивал и наращивал скорость, выдавая один за другим блестящие финты, делавшие честь искусству фехтования. Стремительность, с которой порхало смертоносное лезвие, казалась просто невероятной. И когда схватка достигла апогея, последовал молниеносный совершенный финт, к которому Алехандро подводил заключительную часть поединка, и шпага Шосса, со свистом рассекая воздух, полетела далеко в сторону. Лицо адвоката озарила торжествующая улыбка, но вдруг потерявший свой клинок Шосс резко выбросил вперед левую руку. Все еще улыбаясь, Алехандро, успев поднять лезвие своей шпаги, презрительно отразил брошенный в него кинжал. С этой же презрительной улыбкой, навеки застывшей на его лице, он на мгновение замер, а потом стал оседать на землю, пока не упал навзничь. Шпага выскользнула из его безжизненной руки и упала на землю подле своего бездыханного хозяина. Второй кинжал, мелькнувший в воздухе вслед за первым, по самую рукоятку вошел адвокату в левый глаз. Шосс, замерев с выброшенной вперед вслед за первым кинжалом правой рукой, молча смотрел на недвижное, распростершееся на земле тело. Потом медленно опустил руку. Бешеный темп схватки заставил его грудь сильно вздыматься. По спине текли струйки пота. Лоб покрылся испариной. Отерев лицо рукавом, Шосс подошел к мертвому противнику.</p>
   <p>— Благодарю за урок, мэтр, — сказал он бесстрастно, глядя в застывшее лицо Алехандро, на котором замерла презрительная улыбка. — Вы доказали, что лучше владеете шпагой, и столь в этом преуспели, что я с вами полностью согласился. Передавайте привет тому, к кому вы только что хотели меня отправить. А я, как и обещал, навещу фон Фогельмана, и любезно сообщу ему о том, что отныне и впредь вы не сможете выполнять его особые поручения.</p>
   <p>Наклонившись над телом, Шосс тщательно обшарил его на предмет чего-нибудь могущего представлять интерес, но не нашел ничего стоящего кроме пары совершенно неинтересных бумаг, тугого кошелька с золотом, золотой цепочки с драгоценным кулоном и золотого перстня на пальце с головой льва. Избавив Алехандро от ценностей, дабы создать иллюзию ночного ограбления, Шосс оседлал своего коня и поскакал обратно в сторону поместья Данхофф. Не доезжая до него, он широко размахнулся и швырнул в лес кошелек, куда уложил цепочку с кулоном и перстень. Золото Алехандро внушало ему отвращение.</p>
   <p> Привязав коня в том же самом месте, где и прежде, Шосс отправился к темневшей впереди каменной массе поместья, твердо решив этой же ночью закончить то, ради чего он сюда явился.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Приказав слугам проводить мэтра Алехандро, Клаус фон Фогельман удалился в свою обширную роскошную спальню. С одной стороны к ней примыкала гостиная для приема важных посетителей и деловых разговоров, с другой находился небольшой кабинет, где он работал в полнейшем одиночестве, пуская туда лишь самых доверенных слуг. Он потребовал принести себе легкий ужин и небольшой графин вина. Пока исполнялось его поручение, Клаус неторопливыми шагами утопал в пышных коврах, раздумывая о насущных делах. Когда слуга робко постучал в дверь и сообщил что принесли ужин, фон Фогельман пришел к выводу, что организовал дела наилучшим образом, и теперь можно спокойно отдохнуть. По его указанию слуга поставил поднос на прикроватный столик и удалился. Клаус приступил к еде, запивая непревзойденное мастерство своего повара изысканным вином. С некоторых пор он любил вкусно поесть, но был достаточно умерен в этом своем пристрастии, ибо, в отличие от многих других, собирался прожить еще очень долго, и не хотел сократить свои дни неумеренным обжорством и пьянством.</p>
   <p> Насытившись, Клаус допил вино из красивого чеканного золотого кубка и, облокотившись на подушки, погрузился в блаженную полудремоту. Его мозг на сегодня достаточно потрудился, а еда и вино подействовали очень расслабляюще. Прикрыв глаза, фон Фогельман сонно созерцал огоньки свечей на серебряном подсвечнике. Пламя свечей как будто колдовским образом навеивало на него образы и видения, и Клаус, словно задремав наяву, уже переживал события, инициатором которых он стал. Он уже действовал дальше, торжествуя от полученных результатов и отдавая новые указания. Он опутывал сетью своих искусных интриг большую часть цивилизованной Европы, и ему как наяву казалось, что вот сейчас он встречается с доверенными людьми при французском дворе, а вот он уже вступил под своды Эскуриала. А вот и Рим, вечный город. И кое-кто из кардиналов загадочно и понимающе ему улыбается, и многие значительные люди, находящиеся здесь, делают вид что друг с другом не знакомы...</p>
   <p> Приятные грезы овладели Клаусом. Он словно забежал вперед на месяцы и даже годы и думал, что многие его замыслы осуществились, и теперь власть и невероятное могущество текут к нему в руки. Деньги, знания и великие тайны должны были дать ему небывалое влияние, и скоро вставший на задние лапы лев зарычит по-настоящему, предъявляя свои права на многое, очень многое...</p>
   <p> Когда Клаус очнулся от своих грез, было далеко за полночь. Сбросив с себя паутину заманчивых видений, он некоторое время пытался сообразить, что уже свершилось, а что еще только предстоит сделать. Так бывает, когда грезы настолько явственны и правдоподобны, что сознание некоторое время отсеивает действительность от вымысла. Вернувшись к реальности, фон Фогельман усмехнулся своему разгулявшемуся воображению. Чтобы осуществить все это, предстояло еще многое свершить. А для этого надо как следует потрудиться. Ему нужны деньги и знания. И знания, которые принесут много денег и очень много власти.</p>
   <p> Окончательно сбросив с себя дремоту, Клаус провел ладонями по лицу, встряхнул головой и выпил полбокала вина. По-настоящему спать он еще не хотел, хотя тело чувствовало достаточную долю усталости. Часок-другой можно потратить на неспешное написание писем. Накинув поверх своей длинной, вышитой льняной рубахи богато подбитый мехом пелиссон, Клаус присел к письменному столику, стоявшему неподалеку у окна, зажег свечи, достал бумагу и открыл чернильный прибор. Облокотившись щекой на ладонь, он некоторое время неторопливо размышлял, глядя в узкий проем окна в ночную тьму, потом принялся что-то писать аккуратным но мелким почерком, с тихим постукиванием обмакивая перо в чернильницу.</p>
   <p> В поместье Данхофф царила тишина, нарушаемая лишь тихими шагами совершающей свой обход дежурной стражи. Слуги улеглись спать, а до зубов вооруженная охрана караулила на своих постах все подступы к крылу хозяина. Клаус любил работать ночью, когда ни один посторонний шум не нарушает спокойного хода пытливых мыслей. Клаус уже и не помнил, когда он обзавелся этой привычкой, но это было задолго до того, как годы посеребрили его голову словно лунный свет прошел сквозь волосы и навеки оставил на них свою печать. Спать он ложился ближе к рассвету, но по стариковской привычке мог еще долго ворочаться в полудреме, обдумывая какие-то никак не желавшие покидать голову мысли.</p>
   <p> Поскрипывание пера, сопровождающее работу Клауса, прекращалось лишь на те моменты, когда он откладывал в сторону исписанный лист, либо же временами о чем-то задумывался, отводя перо в сторону, чтобы стекающие чернила не поставили на бумагу большую кляксу.</p>
   <p> Когда фон Фогельман заканчивал очередное письмо, на мгновение ему показалось, словно он уловил какой-то тихий посторонний звук. Остановив руку, выводившую очередную строку, Клаус прислушался, вытянув худую шею. Все было тихо. Возможно, летучие мыши возились под крышей башни или же крысы, эти мерзкие создания, опять что-то утащили. Надо бы увеличить поголовье кошек, а то эти несносные грызуны все больше и больше наглеют. Клаус продолжил свою работу, но спустя четверть часа снова послышался странный тихий звук. Смутное беспокойство овладело фон Фогельманом. Он знал, что его охраняют верные и преданные стражи, но сам род его занятий был таков, что он не мог себе позволить совершенно ничего не опасаться. Повертев головой во все стороны, Клаус напряженно вслушивался в ночную тишину, однако по-прежнему, казалось, все было спокойно. Минут через десять фон Фогельман снова успокоился, обмакнул подсохшее перо в чернильницу и продолжил выводить прерванную фразу. Так продолжалось до тех пор, пока каким-то то ли боковым зрением, то ли шестым чувством он не уловил движение в той темной части спальни, в которой находилась входная дверь. Резко повернув голову, он расширившимися глазами глянул в темноту, из которой неожиданно бесшумно выступила облаченная в серое фигура. Клаус хотел было завопить, но понял, что фигура ему очень и очень знакома. Первоначально охвативший мозг страх не сразу дал ему возможность узнать лицо того, кто, столь неожиданно словно из ниоткуда выйдя на свет, молча остановился в нескольких шагах от него со странной полуулыбкой.</p>
   <p>— Доброй ночи, фон Фогельман, — негромко сказал этот человек, не сводя глаз с лица хозяина поместья.</p>
   <p>— Ты!.. — выдохнул Клаус с выражением величайшего изумления.</p>
   <p>— Собственной персоной, — не без насмешки чуть склонил голову ночной визитер. — Вот, заглянул проведать старого знакомого, который, поди уже причислил меня к сонму небожителей.</p>
   <p>— Антуан! Какими судьбами? Зачем же ты доводишь до инфаркта старого человека, которому врачи не рекомендуют излишние волнения? — выдавив из себя улыбку, сказал Клаус. — Разве ты не мог устроить нашу встречу как обычно, без этих своих штучек?</p>
   <p>— Помилосердствуй, Клаус, старина! — с деланным огорчением развел руками Шосс. — Я заглянул всего лишь обеспокоенный заботой о твоем драгоценном здоровье, ведь ты сам проявил в свое время ко мне такое же внимание.</p>
   <p>При этих двусмысленных словах по лицу Клауса явственно пробежала тень тревоги.</p>
   <p>— Кроме того, — продолжал Шосс, — когда я последний раз стал участником нашей традиционной, без всяких, как ты изволил выразиться, штучек встречи, чья-то заботливая рука всадила мне в спину парочку отличных арбалетных стрел, и выжил я не иначе как чудом, да заботами нескольких добрых людей, в существовании которых я было совсем разуверился.</p>
   <p>— Увы, до меня дошли слухи о постигшем тебя несчастье, — огорченно сказал Клаус, разводя руками. — Я пытался организовать твои поиски, но у меня не было никаких точных сведений. Были разговоры, что тебя отнесли в замок подле того городка, Сан-Паоло, и я боялся навести излишнюю активность, которая могла тебе не столько помочь, сколько навредить. Ибо замком владели очень хитрые, опасные люди. Ныне они провозглашены еретиками и колдунами и объявлены вне закона.</p>
   <p>— Значит, я тебе еще и должен быть благодарен за принятое участие в моей судьбе? — усмехнулся Шосс.</p>
   <p>— Напрасно ты пытаешься злословить, — в голосе фон Фогельмана зазвучала обида.</p>
   <p>Словно поддавшись негодованию, он встал, отодвинув в сторону стул и всплеснув руками. Шосс едва заметно шевельнулся, неотрывно продолжая следить за собеседником.</p>
   <p>— Но я безусловно рад тебя видеть, — сказал Клаус, возвращая на лицо улыбку. — Возможно, ты действительно вправе на меня сердиться. Но я действительно пытался как-то прояснить твою судьбу и помочь, если бы это оказалось в моих силах. Кстати, ты мог бы и рассказать что с тобой случилось и где ты был все это время.</p>
   <p>— После встречи с мэтром Алехандро, который любезно передал мне груженую золотыми монетами лошадь, я довольно быстро подвергся нападению, которое, как я уже сказал, едва не закончилось для меня самым плачевным образом. Предположу так же, что означенный мэтр действительно принял участие в моей судьбе, но ему не удалось ничего сделать, поскольку я оказался в руках людей, которые выходили меня и поставили на ноги.</p>
   <p>— И кто были эти люди? — с подозрением спросил Клаус. — Значит, ты действительно находился тогда в замке Рабле? Невероятно!</p>
   <p>— Ну, я этого не сказал, — пожал плечами Шосс. — Однако я прекрасно вижу, что у тебя действительно существует нездоровый интерес к его обитателям. Бывшим обитателям.</p>
   <p>— Что-то ты темнишь, мой старинный друг, — нахмурился Клаус.</p>
   <p>— Я? — прищурился Шосс. — Мне кажется, это не тебя пытались убить, едва только получив положенную долю добычи, особенно если принять во внимание что ты остался мне должен еще больше половины обещанного. Кроме того, мне показалось что, поручив мне заняться неким изумрудом, ты заодно тут же выдал то же задание еще каким-то людям, а ты прекрасно знаешь, что я никогда не позволял с тобой так поступать. Я послал тебе об этом письмо и договорился о встрече, на которую вместо тебя явился мэтр Алехандро. И, как мне кажется, на определенном этапе ты вдруг решил, что я стал тебе более помехой, нежели помощью. А мы оба очень хорошо знаем, как ты привык устранять досадные помехи, от которых можно ожидать крупных неприятностей.</p>
   <p>— Да как у тебя только язык повернулся такое сказать! — возмутился фон Фогельман, изображая ни лице сильный гнев и обиду.</p>
   <p>Казалось, весь охваченный возмущением, он воздел руки к небу и заметался взад и вперед между кроватью и письменным столом, словно не находя слов. Шаг за шагом он потихоньку передвигался к кровати, у изголовья которой висело несколько толстых сигнальных шнуров.</p>
   <p>— Напрасно стараешься, — заметил Шосс.</p>
   <p>Престав возмущенно метаться, Клаус недоуменно воззрился на говорившего.</p>
   <p>— Не надо никого звать, — пояснил Шосс. — Во-первых потому, что тогда я буду вынужден прервать нашу светскую беседу и применить суровые меры, а во-вторых, потому, что я перерезал все шнуры. Сейчас они совершенно бесполезны.</p>
   <p>Оторопев от такого заявления, Клаус остолбенело посмотрел на Шосса, потом перевел взгляд на шнуры и снова на Шосса. Кажется, теперь он занервничал по настоящему.</p>
   <p>— Антуан, я совершенно не понимаю твоих враждебных действий и очень огорчен ими, — сказал он наконец.</p>
   <p>— Да неужели? Брось, Клаус, не надо строить из себя святую невинность там, где я вижу тебя насквозь. Лучшее, что ты сейчас можешь сделать, это рассказать мне какого черта ты все это затеял. Надеюсь ты не думаешь, что я так и собирался оставить без внимания попытку отправить меня на тот свет? Скажу тебе даже более, что лишь обстоятельства не позволяли мне навестить тебя раньше. Однако теперь они стали таковы, что, наоборот, сделали мой визит к тебе неотложной необходимостью.</p>
   <p>Поняв, что сигнальными шнурами больше интересоваться не стоит, Клаус вернулся к письменному столу и опустился на стул.</p>
   <p>— Брось, Антуан, откуда у тебя такие мысли? — покачал он головой, бегая глазами по столу. — Ты всегда был одним из моих лучших людей, и хотя бы поэтому слишком ценен.</p>
   <p>— Я весьма польщен, но не стоит лгать. Ты прекрасно знаешь, что я всегда был достаточно независим для того, чтобы мной можно было управлять, и я всегда понимал, что втайне тебе это не нравится, хотя ты и виду не подавал, — отрезал Шосс.</p>
   <p>— Ты обвиняешь меня бог знает в чем, а я буду молча сидеть и слушать твои возмутительные слова? — нахмурился фон Фогельман.</p>
   <p>— Так ли несправедливы мои слова? — улыбнулся Шосс. — Ты сам посуди: ты поручаешь мне добыть некий камень, о местонахождении которого понятия не имел, но спустя какое-то время я вдруг понимаю, что кто-то еще кроме меня ведет за ним весьма серьезную охоту, не гнушаясь никакими методами. В результате чего моя собственная жизнь подверглась серьезной опасности. Затем я выхожу с тобой на связь, чтобы прояснить этот пренеприятнейший момент, а заодно поинтересоваться как там обстоит дело с моим вознаграждением за драгоценные камни, однако на встречу ты не приходишь, а присылаешь "доверенного" человека. И сразу после этой встречи меня пытаются отправить на тот свет! Что прикажешь думать? Клаус, ты затеял какую-то опасную игру. И опасную в первую очередь потому, что зачем-то решил избавиться от меня, и очень неудачно, а я такие вещи никогда не оставляю безнаказанными!</p>
   <p>— Все это лишь печальное стечение обстоятельств! — ответил Клаус. — Я искренне выражаю огорчение всему произошедшему с тобой, однако случай слеп, и никто от него не застрахован.</p>
   <p>— Слушай, Клаус, прекращай уже отпираться, — резко сказал Шосс и в голосе его послышалась злость. — Ты должен понимать, что даже этих, как ты говоришь, совпадений, для меня должно быть более чем достаточно, чтобы захотеть побеседовать с тобой по душам, однако в данном случае у меня есть еще кое-что, слишком неопровержимое для того, чтобы ты посмел разыгрывать из себя облыжно обвиненного праведника!</p>
   <p>Клаус подозрительно посмотрел на Шосса.</p>
   <p>— И кто же так настроил тебя против меня? — спросил он сухо.</p>
   <p>— Мэтр Алехандро, собственной персоной.</p>
   <p>— Опять ты за свое? Да брось! Я же сказал, что он действительно выполнял мое поручение, потому что неотложные дела удерживали меня в другом месте...</p>
   <p>— Да-да, все это я уже слышал. Однако мэтр был настолько любезен, что поделился со мной истинной целью своего визита ко мне, равно как и посожалел что не смог тогда довести дело до конца. Он был искренне рад представившейся ему новой возможности оправдаться в твоих глазах, Клаус! Мы славно побеседовали, и, клянусь, это был весьма захватывающий разговор.</p>
   <p>— Алехандро? — вытаращил глаза фон Фогельман. — Тебе сказал об этом Алехандро?!</p>
   <p>— Ну, может быть у вас есть еще какой-то Алехандро, — пожал плечами Шосс. — Хотя в наше время найти толкового бретера не так-то просто.</p>
   <p>— Это невозможно! — коротко отрезал Клаус.</p>
   <p>— Это почему же? — улыбнулся Шосс. — Не потому ли, что сегодня он гостил у тебя в поместье, а сейчас, как ты полагаешь, уже должен быть достаточно далеко отсюда, спеша по какому-то доверенному ему делу?</p>
   <p>Клаус заметно побледнел. Его пальцы, ритмично барабанившие по столу, замерли неподвижно.</p>
   <p>— Спешу исполнить данное ему обещание. Мэтр отныне и впредь не сможет выполнять твои особые поручения. У нас с ним состоялся разговор на большой поляне недалеко от Вейде, в ходе которого он поведал мне о своей роли в том прискорбном инциденте с арбалетными стрелами, но, главным образом, о твоей. Теперь мой кредит мэтру Алехандро закрыт — он лежит мертвый подле своего коня и шпаги, которой, признаюсь, он мастерски владел, и я более ничего против него не имею. Чего не скажешь о тебе!</p>
   <p>Прищурившись, Шосс наблюдал за Клаусом, на лице которого отчетливо промелькнула тень страха.</p>
   <p>— Алехандро мертв? — наконец как-то недоверчиво спросил фон Фогельман.</p>
   <p>— Мертвее не бывает, — кивнул Шосс. Итак, может ты все-таки соизволишь объясниться?</p>
   <p>Казалось, Клаус заколебался. Он снова встал и медленно заходил взад и вперед мимо Шосса. На лице его отражалась целая буря сомнений, как будто он мучительно о чем-то размышлял, выискивая единственно верный выход из неожиданно создавшегося положения. Наконец он вздохнул и присел на краешек кровати.</p>
   <p>— Что ж, полагаю у тебя есть все основания предъявлять мне претензии, — сказал он таким тоном, словно извинялся за причиненные ранее мелкие неудобства.</p>
   <p>Шосс молчал, выжидательно глядя на старого лиса, которого про себя с некоторых пор именовал лисом с ядовитыми зубами. Видя, что нежданный визитер молчит, Клаус нехотя продолжил.</p>
   <p>— Обстоятельства, в которых ты оказался, меня сильно обеспокоили. Дело, которым я занимался, было слишком важным, чтобы я мог позволить рисковать как себе, так и людям, которые в нем замешаны. Среди них есть очень могущественные персоны, и их круг год от года ширится.</p>
   <p>— Какие еще обстоятельства? — коротко спросил Шосс.</p>
   <p>— Видишь ли, Антуан, когда я показал тебе того монаха, который оказался по твоим же словам весьма родовитым человеком, я и еще некоторые люди уже давно интересовались этим таинственным орденом. Когда ты сообщил мне, что интерес этого влиятельного человека связан с изумрудом "Волчий глаз", который хранился в замке Гензенау, я был очень взволнован. У нас были все основания полагать, что этот орден владеет многими тайнами, и изумруд, про который ты сообщил мне в письме, был одной из тех вещей, которые кое-кто жаждал заполучить в свои руки, обещая за него любую награду.</p>
   <p>— Так значит, о Антонио де Альба и "Волчьем глазе" вы знали задолго до того, как я вам об этом сообщил в письме? — спросил Шосс и Клаус не заметил, как по его лицу промелькнула волна сильнейшего душевного облегчения.</p>
   <p>— Ну разумеется, — пожал плечами Клаус. — Помнишь я пояснил тебе, как опознал в том монахе его принадлежность к этому ордену? Эти четки из осины и омелы с серебряным крестом — один из их опознавательных знаков. Есть и другие. Ты меня слушаешь? — неожиданно прервался он озабоченно.</p>
   <p>Шосс, в душе которого пронеслась целая буря чувств, снова обрел полнейшее хладнокровие.</p>
   <p>— Разумеется, — кивнул он. — Я весь внимание.</p>
   <p>— Так вот, — продолжал фон Фогельман. — У нас есть влиятельные покровители и щедрые заказчики, которые хотели, чтобы мы для них кое-что сделали. На самом деле дрязги между светскими владыками и монашескими орденами мы всегда использовали в своих целях, извлекая из них свою выгоду. Добывая важные и компрометирующие сведения против Тамплиерского ордена в пользу кое-кого из влиятельных заказчиков и устраняя нежелательных людей, мы все ближе и ближе подбирались к обособленному ордену Кары Господней, который интересовал уже непосредственно нас. Интересовал в первую очередь своими тайнами, а во вторую — тем, что кое-какие из этих тайн могли здорово навредить Тамплиерам, чего и добивались наши высокопоставленные заказчики.</p>
   <p>— Постой, — прервал Клауса Шосс. — Ты все время говоришь "мы". Кого ты имеешь в виду?</p>
   <p>— Видишь этот перстень? — спросил Клаус, показывая Шоссу золотой перстень с головой льва на своей левой руке.</p>
   <p>Бросив быстрый взгляд, Шосс понял, что такое же ювелирное изделие он снял с пальца холодеющего трупа Алехандро, а затем выбросил в лес. Шосс коротко кивнул головой.</p>
   <p>— Этот перстень — отличительный знак приверженца нашей тайной организации. У меня поистине грандиозные планы, которые уже начали осуществляться. Алехандро тоже носил такой перстень, но он не оправдал моих надежд, и я буду искренне рад, если ты займешь его место. Поверь, Антуан, это того стоит и я...</p>
   <p>— Не отвлекайся, Клаус, не отвлекайся, — негромко прервал его Шосс. — Твое щедрое предложение мы можем обсудить позже.</p>
   <p>Фон Фогельман раздраженно блеснул на него глазами, но, сделав над собой усилие, решил не сердить своего опасного ночного гостя, и продолжил.</p>
   <p>— Наши усилия оправдались. Добытые через шпионов сведения будут фигурировать на процессах против Тамплиеров, как доказательство того что они впали в ересь, практиковали колдовство и черную магию. Таким образом мы выполнили основную часть нашего официального контракта, и наши заказчики остались довольны. Однако если бы нам удалось заполучить архивы этого ордена, сведения, содержащиеся там, были бы поистине бесценны как для нас, так и для наших заказчиков.</p>
   <p>— И с этой целью вы поручили барону де Руа захватить замок Рабле? Вас действительно интересовали архивы?</p>
   <p>— Именно так, — кивнул Клаус. — От наших шпионов мы совершенно точно знали какие тайны хранятся под сводами этого замка, но так же знали и то, что его очень хорошо охраняет множество рыцарей и солдат, которых стянули туда словно предвидя возможность нападения.</p>
   <p>— Должно быть, у вас были хорошие осведомители, — невесело усмехнулся Шосс.</p>
   <p>— И кое-кто из них занимал весьма высокое положение, — усмехнулся Клаус. — Но он быстро предал свои призрачные идеалы, когда мы посулили ему герцогский титул и кардинальскую шапку. Весьма, знаешь ли, неплохой скачок от простого священника до кардинала! Мало кто смог бы устоять перед таким предложением.</p>
   <p>— Однако, насколько мне известно, архивы так и не попали к тебе в руки, — заметил Шосс, ловко делая ударение на слове "тебе".</p>
   <p>— Ты совершенно прав. Более того, после жуткого пожара в замке, в котором сгинуло множество людей де Руа, а выжившим он до сих пор снится в ночных кошмарах, мы думали, что архивы безвозвратно потеряны. Однако наш ценный шпион спустя какое-то время сообщил, что это не так. Хитрый де Альба сумел вывезти архивы тайным ходом, пока этот болван де Руа носился со своей стрелой в заднице как курица с яйцом!</p>
   <p>При этих словах Шоссу еле удалось скрыть улыбку, но Клаус игры его лица совершенно не заметил.</p>
   <p>— Пока что местонахождение архивов остается глубокой тайной. Проклятый де Альба изменил процедуру эвакуации и корабль с капитаном, который подчинялся только ему, уплыл в неизвестном направлении. И до сих пор не удается установить, что стало с секретами этого чертова ордена. Но наш шпион обещает это узнать в самом недалеком будущем, и приводит достаточно убедительные доводы, чтобы ему можно было поверить и ожидать самого благоприятного исхода дела. Наши люди приводятся в готовность.</p>
   <p>— Дались тебе эти секреты! — как-то озлобленно сказал Шосс. — Однако ты ни словом не обмолвился, какого черта ты надумал так поступить со мной?</p>
   <p>— Ах да, извини, — неловко пробормотал Клаус. — Видишь ли, пока ты проводил свои изыскания в замке Гензенау, я стянул туда своих людей, чтобы они подстраховали тебя в случае твоей неудачи. Этот камень был слишком важен, чтобы мы могли упустить его из рук. Но они не преуспели. Как удалось установить по горячим следам, братья ордена вывезли "Волчий глаз" из замка Гензенау. Вывезли вместе с тобой. Экипажи проехали прямо у них на глазах, и кое у кого из этих бездельников хватило ума выслать за ними наблюдателя. Они привезли камень и тебя в замок Рабле, о чем мне незамедлительно доложили. Позже через шпионов мы перехватили письма де Альба и выслали подложную группу, которая якобы должна была доставить камень в Цитадель, а заодно, если получится, и вытащить оттуда тебя, живым или мертвым.</p>
   <p>— Что-то я не заметил подобного энтузиазма у того шевалье, который собирался завладеть камнем, — заметил Шосс. — Он заявил, что моя судьба его совершенно не интересует, чем, кстати, по определенным причинам и выдал себя с головой! Более того, он явно собирался покончить со мной как с неожиданной помехой.</p>
   <p>Клаус негромко выругался.</p>
   <p>— Ты не представляешь, как сложно найти толковых помощников, — посетовал он искренне, покачивая головой. — Уверяю тебя, я дал совершенно четкие инструкции на твой счет. По возможности вытащить тебя живым. Ну а если такой возможности не представится, то... не сердись, но я не мог оставить тебя в руках тех, кто через тебя мог выйти прямиком на нашу организацию, применив к тебе процедуру дознания. Но шевалье всегда отличался диким нравом, и голова никогда не была его сильным местом. Полагаю, я допустил явный промах, доверив ему столь ответственное дело. По его части больше разбойничать на большой дороге.</p>
   <p>Шосс усмехнулся.</p>
   <p>— Конечно, тебе даже в голову не пришло, что у меня нет привычки сдавать тех людей, с которыми я работаю!</p>
   <p>— А часто ли тебе доводилось примерять испанский сапог? — хмуро отозвался Клаус. — Слишком многие рассказывали все что знали и даже то, чего не знали. Я не мог рисковать.</p>
   <p>— И поэтому ты впоследствии отдал приказ устранить меня? — прищурился Шосс.</p>
   <p>— У меня были основания полагать, что тебя перекупили, — отрезал Клаус. — Из пленника замка ты вдруг обрел свободу перемещения. Удивительно, не правда ли?</p>
   <p>— Я сбежал, — сказал Шосс, и частично это было правдой. — Такой исход тебе, разумеется, не приходил в голову, и ты решил, как ты выражаешься, подстраховаться?</p>
   <p>Клаус промолчал, пожевав губами. Он сплел перед собой пальцы и поиграл ими.</p>
   <p>— На карту было поставлено слишком многое, — наконец сказал он. — У тебя есть полное право предъявлять мне претензии, но я действовал для пользы дела, и не мог размениваться на частности. Кстати, ты случайно не знаешь, что случилось с шевалье и его людьми? — осторожно, словно невзначай, поинтересовался Клаус.</p>
   <p>— Случайно знаю, — сухо ответил Шосс. — Когда ваш добрый молодец направился ко мне с подозрительными намерениями, я свернул ему шею, а следом отправил на тот свет и пяток его приятелей. Славная была заварушка.</p>
   <p>Фон Фогельман переменился в лице и в выражении, с которым он посмотрел на Шосса, промелькнул откровенный испуг, который не укрылся от его ночного визитера.</p>
   <p>— Я вижу, мои слова тебя впечатлили? — невесело улыбнулся Шосс. — С некоторых пор временами я бываю очень опасен для людей. Особенно для тех, кто по той или иной причине меня здорово разозлят. И хотя мне теперь обычно удается держать себя в руках, твои бронированные разбойники не вышли живыми из той передряги. Равно как и кое-кто после них, но это к делу не относится.</p>
   <p>— Поскольку ты жив, а эти молодчики бесследно исчезли, у меня нет оснований сомневаться в твоих словах, — с заметным смятением сказал Клаус. — Тем более что я не замечал за тобой склонности к пустой браваде.</p>
   <p>— Получается, что даже я недооценивал тебя, — на этот раз Клаус явно был удручен своей недальновидностью. — Если бы мне удалось уговорить тебя разделить мои планы, ты мог бы стать полноправным членом нашего общества и моей правой рукой.</p>
   <p>— Это было маловероятно даже до недавнего времени. Последние же события моей жизни тем паче достаточно сильно повлияли на привычный для меня ход вещей, — мрачно ответил Шосс.</p>
   <p>Клаус бросил на него быстрый взгляд.</p>
   <p>— Я понимаю, что ты не можешь так просто забыть попытки убрать тебя с поля действия, — сказал он со вздохом.</p>
   <p>— На самом деле дело уже не только в этом, — холодно отозвался Шосс. — Клаус, скажи, что тебе нужно от этих людей? Какого черта ты к ним прицепился?</p>
   <p>Вопрос явился для фон Фогельмана достаточной неожиданностью, чтобы он мог сразу на него ответить. На его лице промелькнуло изумление, с которым, впрочем, старый лис довольно быстро справился.</p>
   <p>— А тебе до них что за дело? — спросил он, пожимая плечами. — Хотя, если мои предположения верны, значит твои услуги действительно перекупили.</p>
   <p>— Не верны, — отрезал Шосс. — И, тем не менее, ты не ответил на вопрос, и я настоятельно рекомендую тебе это сделать.</p>
   <p>По выражению лица фон Фогельмана мелькнуло враждебное выражение, однако он сделал вид, что ничуть не взбешен таким жестким и нахальным требованием.</p>
   <p>— Мне не нравится твой тон, однако я все же тебе отвечу, — сказал он. — Помнишь я говорил тебе про то, что они владеют многими тайнами? Мы могли бы обрести большую силу, влияние и могущество, если бы завладели ими. Только подумай, что…</p>
   <p>— Клаус, ты понятия не имеешь, чем занимаются эти люди, — перебил его Шосс. — Да и не ты ли мне говорил, что этот тайный орден ставит своей задачей борьбу с проявлениями зла?</p>
   <p>— Да, с тем, что они считают злом. Например, со мной. Или еще с кем-нибудь, кто не вписывается в их концепцию добра и зла. Неужели ты и вправду думаешь, что они охотятся на демонов, вампиров и оборотней и изгоняют призраков из старинных поместий? Брось, Антуан! Кто-кто, а уж ты-то точно знаешь, какова истинная цена суеверий невежественной черни.</p>
   <p>— Да неужели? Тогда зачем тебе их секреты и архивы, если все это, как ты говоришь, полная ерунда и мистификация?</p>
   <p>— Это знания! И знания бесценные! — горячо отозвался Клаус, и в глазах его мелькнул нездоровый огонек. — Более того, знания, применимые на практике. Я полагаю, что золотоносные жилы, из которых Тамплиеры черпали свое состояние, находится отнюдь не в рудниках, а в глубоких подвалах этих людей, где их алхимики научились превращать одно вещество в другое, и это только верхушка айсберга.</p>
   <p>— А-а, знакомая песня. Оказывается, она действительно исходит от тебя, — жестко усмехнулся Шосс. — Превращать свинец в золото, эликсир вечной жизни, молодости. Лечение всех болезней. Что еще я пропустил? Оборотней, значит, нет, а эликсир вечной жизни есть? Интересная логика.</p>
   <p>— Не понимаю твоего сарказма, — раздраженно отозвался фон Фогельман. Суеверия — это одно, а наука — совсем другое. На этих людей явно работают великие алхимики, которые добились многочисленных успехов. Открытые ими тайны и собранные артефакты могут дать великую власть тем, кто завладеет этими сокровищами.</p>
   <p>— Ах да, еще и артефакты. Например, «Волчий глаз»?</p>
   <p>— И он один из этих сокровищ! — кивнул Клаус. — Есть сведения, что он дает своему обладателю долгую жизнь и великое могущество, помимо всего прочего.</p>
   <p>Шосс негромко хохотнул.</p>
   <p>— Клаус, ты находишься в плену глубочайших заблуждений. Эти люди занимаются совсем другими вещами, и их не волнует алчность, власть и стремление подмять под себя как можно больше людей, хотя ты, кажется, просто бредишь всеми этими достойнейшими качествами.</p>
   <p>— Это они тебе сказали? — насмешливо спросил фон Фогельман.</p>
   <p>— Я успел достаточно повидать, чтобы иметь возможность судить самостоятельно, — Шосс снова был холоден. — Повторяю, ты глубоко заблуждаешься насчет деятельности этих людей.</p>
   <p>— Мне все равно, чем они там занимаются, — раздраженно ответил Клаус. — Если ты умудрился поверить, что они занимаются еще чем-то, кроме наращивания своего благосостояния и могущества, то это твое дело. А мое — выполнить до конца желание заказчиков, что обернется баснословными барышами и налаживанием очень полезных связей, а так же овладение тем, что они столь тщательно скрывают от внешнего мира. Как ты не понимаешь, что все их трюки и фокусы имеют совершенно очевидную направленность!</p>
   <p>— Ты будешь очень разочарован результатами, если тебе удастся осуществить задуманное. Поверь, тебя не ждут горы злата и вечная жизнь. На деле все может оказаться гораздо хуже, и ты можешь горько пожалеть о том, что натворил, — мрачно сказал Шосс.</p>
   <p>— Антуан, я не знаю кто набил твою, прежде совершенно независимую, голову всей этой ерундой, но я тебя совершенно не узнаю. Дорого бы я дал, чтобы ты так же отстаивал мои интересы! Чем они тебя подкупили? Только не отпирайся, я ни за что не поверю, что ты решил заняться благотворительностью, да еще ценой опасностей для собственной шкуры! Это они тебя подослали? Ты рассказал им обо мне?!</p>
   <p>— Я навестил тебя по собственной инициативе. Ни одна живая душа не знает, что я здесь. Это мое дело и я должен разобраться с ним сам, — как-то отрешенно отозвался Шосс.</p>
   <p>Фон Фогельман пристально посмотрел на него и решил, что он, пожалуй, действительно не врет.</p>
   <p>— Тогда я тебя просто не понимаю! — пожал он плечами. — Да, я поступил с тобой не лучшим образом, но если ты из-за этого стал работать на этих людей, то поверь, я найду способ загладить свою вину, и ты не останешься в накладе. Выкинь из головы всю эту дурь. Когда мы завладеем их тайнами, перед нами откроются такие перспективы, о которых ты и мечтать не мог!</p>
   <p>— Дурь, говоришь? — загадочно произнес Шосс. — Одной тайной я уже завладел. Хотя, точнее сказать, она завладела мной. И я действительно даже и помыслить не мог о том, во что мне это обойдется. И это, как ты говоришь, только вершина айсберга.</p>
   <p>С этими словами Шосс сунул руку  под воротник. Клаус отпрянул назад с испуганным выражением лица, но оно быстро сменилось выражением сильнейшего изумления, в котором тут же промелькнуло что-то очень хищное и жесткое. На груди у того, кого он называл Антуаном, висел большой, загадочно поблескивавший изумруд в тонкой золотой оправе. Фон Фогельман издал тихий возглас.</p>
   <p>— Это то, что я думаю? — спросил он взволнованно.</p>
   <p>— Он самый. И могу тебя заверить, что ты напрасно ждал от этого камня чудодейственных свойств. Это не так, и все остальные "тайны" ордена имеют совершенно другую природу и назначение, не имеющую ничего общего с твоими интересами.</p>
   <p>Клаус, потрясенный, смотрел на изумруд.</p>
   <p>— Ты носишь на шее герцогский титул, — тихо сказал он. — Прими мое предложение и стань моим верным помощником, и для тебя откроются вершины этого мира. Одень на палец мой перстень и отдай мне этот камень, и ты сможешь получить все, чего только пожелаешь!</p>
   <p>— Клаус, ты даже не представляешь, как сильно я хотел бы отдать тебе этот камень, чтобы ты раз и навсегда понял, что это такое, и оставил в покое этих людей! Я сам отдал бы тебе его за все титулы мира, но, увы, это невозможно, — сказал Шосс с интонацией, смысл которой фон Фогельман так и не понял.</p>
   <p>— Тогда, мне кажется, я тебя раскусил! — с нескрываемым подозрением воскликнул Клаус. — Я тебе тут распинаюсь про свои великие замыслы, убеждаю тебя в великой ценности тайн этого ордена, а ты, похоже, знаешь это получше меня! Ты сам решил наложить лапы на все их сокровища, и, кажется, уже преуспел в этом деле. Готов поклясться, что ты обманом втерся в их доверие, результатом которого стало похищение этого камня, а может и много чего еще. Интересно, сколько глоток ты перерезал при этом?</p>
   <p>— Клаус, ты идиот, — скучающим голосом отозвался Шосс. — И я не смогу разубедить тебя, потому что все что я расскажу, даже если бы я и мог это сделать, пройдет мимо твоих ушей, потому что ты не поверишь ни одному моему слову. И теперь я убедился, что ты действительно не только стоишь за всеми нападками на орден, но и не собираешься оставлять своих гнусных замыслов.</p>
   <p>— Отдай мне камень, — предложил Клаус. — Ты ведь за этим пришел? Чтобы подороже продать мне их секреты? Да, у тебя были основания не верить мне после произошедшего по моей вине неприятного инцидента, но клянусь тебе, твое золото ты получишь сполна, и причем немедленно. Тебя сделают герцогом. Ты будешь жить в самых роскошных дворцах и иметь все что только пожелаешь. Тебе больше не придется шататься по всему миру. У тебя будет все! ВСЕ!</p>
   <p>— Увы, мы с тобой говорим на разных языках, — отозвался Шосс, и в его голосе прозвучало неподдельное огорчение. — Ты так ничего и не понял. Хуже всего то, что еще совсем недавно я мыслил схожим с тобой образом.</p>
   <p>— Тогда зачем ты пришел? Неужели просто для того, чтобы свести со мной счеты? — непонимающе спросил Клаус, все еще не в силах отвести глаз от загадочно поблескивающего изумруда.</p>
   <p>— Клаус, я не позволю тебе вредить этим людям, — отозвался Шосс каким-то тусклым голосом.</p>
   <p>Фон Фогельман, оторвав взгляд от зеленого камня, внимательно посмотрел на него, и ему очень не понравилось то, что он прочитал в его глазах. Клаус явственно занервничал. Его пальцы отдались мелкой дрожью, а на лице промелькнул плохо скрываемый страх.</p>
   <p>— Значит, ты отвергаешь мое предложение? — спросил он наконец. — И не хочешь иметь со мной никаких дел? Не отдашь мне камень и не поделишься секретами этого ордена?</p>
   <p>— Клаус, я повторяю, я больше не позволю тебе вредить этим людям, — холодно сказал Шосс и вдруг чуть подвинулся вперед.</p>
   <p>— Стой! — отчаянно вскрикнул фон Фогельман, выбрасывая вперед руки в останавливающем жесте. — Я не знаю, что у тебя на уме, но надеюсь что мы еще можем с тобой поладить! Раз мои слова на тебя не действуют и ты не хочешь прислушиваться к голосу разума, может быть ты поверишь кое чему другому. Я не хотел афишировать эти документы, но раз у меня нет другого выхода, я хочу, чтобы ты с ними ознакомился.</p>
   <p>Шосс посмотрел на Клауса с немым вопросом.</p>
   <p>— В нижнем ящике письменного стола лежит шкатулка, — пояснил Клаус. — Достань ее, открой, и изучи ее содержимое. Клянусь, что после все изменится. Раз дело дошло до этого, пусть будет так. Ты увидишь, что у меня нет от тебя секретов, а орден, который ты, ТЫ, вдруг решил столь яростно защищать, на деле не таков, каким тебе кажется.</p>
   <p>Шосс заколебался. Клаус с выражением оскорбленной невинности застыл, сделав рукой приглашающий жест в направлении письменного стола. Шосс пожал плечами и направился к столу. Неожиданно он краем зрения явственно уловил хищный взгляд, который Клаус бросил на изумруд, однако и виду не подал. Открыв указанный ящик, порывшись в нем и найдя в дальнем конце небольшую, резного красного дерева шкатулку, Шосс достал ее и вернулся обратно к хозяину поместья.</p>
   <p>— Ключ? — сказал он, постукивая пальцем по оправленной в жемчуг замочной скважине.</p>
   <p>— Это пустышка, — хитро прищурился фон Фогельман. — Чтобы ее открыть, надо взяться вот здесь, и нажать пальцами с двух сторон сюда и сюда.</p>
   <p>Шосс, осторожно вертя шкатулку, посматривал на Клауса. Тот молча следил за его руками, поддерживая на лице выражение оскорбленной добродетели, словно говорил: "ну же, давай, еще немного, и ты узнаешь что я был прав, а ты нет". Следуя указаниям Клауса, Шосс ухватил шкатулку поудобнее и нажал пальцами куда было сказано. С негромким щелчком шкатулка отворилась, однако отпирающий механизм сильно проколол Шоссу палец, в том месте, где он нажал на потайные кнопки. Должно быть, пружина была в неисправности. Чертыхнувшись злым шепотом, Шосс открыл крышку и увидел, что выложенное красным бархатом нутро было абсолютно пусто. Палец ныл и кровоточил, но Шосс не обращал на него внимание.</p>
   <p>— Как это понимать, Клаус? — спросил он не предвещающим ничего хорошего голосом, демонстрируя тому пустую шкатулку. — Здесь ничего нет.</p>
   <p>— А даже если бы и было, то уже оказалось бы тебе без надобности, — лицо фон Фогельмана озарила злорадная ухмылка.</p>
   <p>Шосс, заподозривший неладное еще когда речь только зашла про шкатулку, окончательно все понял, но виду все еще не подавал.</p>
   <p>— Что это значит? — хмуро спросил он, бросая шкатулку на пышный мягкий ковер, в котором утонул звук упавшего затейливого деревянного предмета.</p>
   <p>— Это значит что у тебя не осталось времени, — Клаус уже не скрывал своего торжества. — Жаль, что не удалось договориться с тобой по-хорошему. Я искренне сожалею, что вынужден избавиться от такого многообещающего помощника. Ты мог многого добиться, но ты сам выбрал свою судьбу. Прощай, старый знакомый. Мне будет не хватать тебя...</p>
   <p>Клаус неожиданно замолчал и внимательно посмотрел на Шосса. Кажется, его сильно обеспокоило, что тот все так же молча стоял напротив него, и не выказывал ни малейшего поползновения проявить признаки отравления, зашататься и упасть на пол.</p>
   <p>— Какого черта? — неожиданно зло сказал он, когда понял, что все положенные сроки давным-давно вышли.</p>
   <p>— Думаешь, я не знаю, чем ты можешь угостить нежелательного гостя? — холодно спросил Шосс. — До меня дошли кое-какие слухи о подобных вещицах. Кстати, ты не придумал ничего нового — подобные штучки в ходу у Святого престола. Некоторые представители высокопоставленного духовенства просто мастера на такие дела. Однако там не используют быстрые яды. А так уж получилось, что твой любимый мне хорошо известен. От дозы нейтрализатора, которым я заблаговременно насытил свою кровь, прежде чем заглянул к тебе на огонек, у меня до сих пор немного мутно в голове. У тебя на штандарте, дражайший фон Фогельман, изображен лев, но на деле там надо было разместить лисицу со змеиным языком и ядовитыми зубами.</p>
   <p>Клаус все понял и лицо его перекосилось не то от страха, не то от бессильной злобы.</p>
   <p>— Ты знаешь, именно благодаря моему знакомству с теми, кого ты решил затравить, я все это время пытался найти хоть какую-то причину, по которой мне не следует от тебя избавиться, — все так же холодно продолжал говорить Шосс. — Даже заранее зная, что твоя смерть избавит множество людей от твоих интриг и козней, я пытался найти хоть что-то, что могло бы заставить меня не делать того, что я уже давно должен был сделать. Но ты сам столь яростно уверил меня в том, что компромисс невозможен, что, клянусь, даже самый ангелоподобный святой лишь разведет руками в твою защиту. Думаю, пора заканчивать.</p>
   <p>Фон Фогельман взглянул в холодные глаза Шосса и прочел в них свой приговор.</p>
   <p>— Антуан, подумай, от чего ты отказываешься! — вскрикнул Клаус, судорожно сглотнув внезапно пересохшим голосом.</p>
   <p>Каким-то молниеносным движением бог знает откуда он выхватил кинжал и выставил его перед собой.</p>
   <p>— Клаус, я не позволю тебе вредить этим людям, — бесстрастно сказал Шосс, делая шаг к фон Фогельману.</p>
   <p>В его руке блеснуло лезвие стилета.</p>
   <p>— Охрана, на помощь! — завопил Клаус что есть духу, поняв, что терять уже нечего.</p>
   <p>Где-то вдалеке послышались тревожные возгласы.</p>
   <p>— Они не успеют, ибо ближайшие к этой комнате раньше утра не очухаются, — словно машинально пояснил Шосс.</p>
   <p>Вдруг его глаза зацепились за что-то, висевшее на спинке кровати. Это были кожаные чулки. По губам Шосса мелькнула нехорошая улыбка. Клаус, прижавшийся к стене с выставленным перед собой кинжалом, перевел взгляд со своего убийцы на чулки и обратно.</p>
   <p>— Нет! — хрипло прошептал он. — Ты не посмеешь!</p>
   <p>— Это будет символично, не правда ли? — тихо произнес Шосс, медленно поднимая один чулок, наматывая на кулак и растягивая его двумя руками.</p>
   <p>Со стремительностью черной мамбы он сделал бросок к своей жертве. Легко увернувшись от кинжала, он выбил его из руки Клауса, и вот уже кожаный чулок обвился вокруг его тощей шеи и затянулся с чудовищной силой. Клаус захрипел, глаза его выпучились. Судорожно скрюченными пальцами он пытался оторвать от горла то, что неумолимо душило его. Он бился в руках Шосса, взрывая ногами бугры на дорогом персидском ковре.</p>
   <p> Неожиданно по лбу Шосса мелькнула складка. Помедлив мгновение, он вдруг сделал резкое движение. Послышался короткий хруст, будто сломалась сухая ветка. Клаус безжизненно обмяк. Шосс положил тело на кровать и выпрямился.</p>
   <p>— Быстрая смерть, — бесцветным голосом сказал он, глядя на бездыханное тело. — Хоть ты ее и не заслужил.</p>
   <p> Когда охрана, гремя оружием и звеня кольчугой при свете факелов слуг ворвалась в спальню хозяина, она нашла распростертое на постели мертвое тело Клауса фон Фогельмана, с затянутым вокруг шеи кожаным чулком, и вскрытый в рабочем кабинете секретер. Убийцу бросились искать по всему поместью, но кроме лежавших в беспамятстве охранников так никого и не нашли.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 6 –</p>
   </title>
   <p> В поместье Селеш Шосс появился так же внезапно, как и до этого исчез из него в неизвестном направлении. Объявившись как ни в чем не бывало, Шосс проследовал в свою комнату, пошвырял вещи в глубокое кресло, стянул кожаные сапоги, растянулся на кровати и немедленно заснул.</p>
   <p> Он проспал до позднего вечера, на удивление никем не потревоженный. Проснувшись, он позвал слугу.</p>
   <p>— Здорово, Милош, — сказал он, едва слуга объявился на пороге. — Как тут, все живы-здоровы? Ничего не стряслось, пока я немного отсутствовал?</p>
   <p>— Все в добром здравии, — ответствовал слуга. — А ваше внезапное исчезновение вызвало сильное недовольство святого отца. Надо сказать, он был не в лучшем расположении духа.</p>
   <p>Шосс что-то неразборчиво хмыкнул, потирая висок.</p>
   <p>— Странно что он еще не потребовал, чтобы я явился к нему с объяснениями, — с ноткой удивления заметил он. — Или же сам не пришел сюда требовать оных.</p>
   <p>— Брату Антонию сразу же доложили о вашем прибытии. Но у него сейчас есть более важное дело и он приказал его не беспокоить, — сказал слуга.</p>
   <p>— Даже так? — озадаченно протянул Шосс, вскакивая с постели. — А что, милейший, наш повар так же занят, как и святой отец? Могу я рассчитывать на добрый ужин и глоток вина?</p>
   <p>Милош коротко кивнул и удалился.</p>
   <p> Пока он отсутствовал, Шосс побродил по комнате, потом привел в порядок побросанные вещи, разложив их по своим местам в предметах мебели, затем уселся подле обеденного столика в ожидании ужина. Когда слуга наконец-то явился с подносом, Шосс жадно набросился на еду, заодно одним огромным глотком отправив в желудок полстакана вина.</p>
   <p>— А что сказал на мой счет брат Антоний? — спросил он с набитым ртом, видя, что Милош собрался уходить.</p>
   <p>— Раньше он если что и говорил, то в основном не очень лестное для вас, — ответил слуга. — А сегодня лишь дал понять, чтобы его не беспокоили. Когда надо, он сам вас позовет. И еще он велел передать, что если вы не хотите испортить с ним добрые отношения, то не исчезнете снова без предупреждения, по крайней мере пока не объяснитесь с ним как следует.</p>
   <p>— Ладно, ступай.</p>
   <p>Милош удалился. Работая челюстями, Шосс обдумывал возможную реакцию монаха. Прежде, пока он был занят делом, его это не сильно беспокоило. Теперь же, снова оказавшись в Селеш, предстояло как-то объясниться. Как следует поразмыслив, Шосс пришел к выводу, что, в конце концов, это даже к лучшему, что брат Антоний тут же не явился требовать от него объяснений.</p>
   <p>— По крайней мере, у меня есть время сочинить историю, которая удовлетворит святого отца куда больше, чем если бы я надумал рассказать ему истинное положение вещей, — пробормотал Шосс, приканчивая остатки ужина. — Гидра обезглавлена. А ее приспешники без своего руководителя, скорее всего, перегрызутся между собой за кость пожирнее. Думаю, что теперь в стан врагов ордена внесен некоторый хаос, который как минимум даст этим монахам и рыцарям значительную передышку. Вот только как бы рассказать святому отцу так, чтобы он не принял все слишком близко к сердцу…</p>
   <p>Во всяком случае, пока что он находил вполне удачным то обстоятельство, что его на какое-то время явно намереваются оставить в покое. Решив, что утро вечера мудренее, Шосс сразу после обильного ужина снова завалился спать, ибо нашел, что достаточно утомился своими недавними похождениями.</p>
   <p> Утром, как ни странно, им по-прежнему никто не интересовался. Выйдя из своей комнаты, Шосс немного побродил по саду, а потом вернулся в поместье и принялся слоняться там, пока не забрел к покоям монаха. Там его остановила стража.</p>
   <p>— Брат Антоний занят, — хмуро сказал Шоссу один из суровых стражников, заслоняя дорогу.</p>
   <p>— Ну это я еще вчера слышал, — ответил Шосс. — А что, я не могу пройти к нему? У него же наверняка есть ко мне вопросы.</p>
   <p>— Когда ты понадобишься, тебя позовут. А пока не мешайся тут.</p>
   <p>— Чем же он так занят? — вопросил Шосс, внимательно глядя на стражей.</p>
   <p>Те явно собирались проигнорировать его вопрос.</p>
   <p>— Да ладно вам! Надеюсь, ничего не случилось? Может, что-то стряслось, а вы держите меня в неведении?! — возмутился Шосс. — Могли бы и ответить, что вам стоит?</p>
   <p>— Ничего не случилось, — поразмыслив немного, ответил стражник. — Просто к брату Антонию прибыл гость, и он приказал чтобы их никто не беспокоил. Все остальные дела — потом, когда гость уедет.</p>
   <p>— Гость? Да кто же… А-а! Кажется, я знаю, о чем речь.</p>
   <p>Шосс мигом припомнил разговор, ставший причиной его внезапного исчезновения. Разговор, в котором, помимо прочего, брат Антоний и дон Мигель обсуждали возможный скорый приезд еще одного Магистра. Как его бишь там звали?.. Кажется, Винченцо Спалетти. Что-то, связанное со светскими и церковными связями. Помнится, монах еще почему-то был не очень рад этому предстоящему визиту.</p>
   <p> Удалившись к себе, Шосс занялся пачкой бумаг, которую он извлек из секретера в кабинете Клауса. Жаль, что у него тогда не оставалось времени как следует порыться в его вещах, но топот бегущей стражи был уже совсем близко. Все, что он успел сделать, это наспех вскрыть секретер и выгрести все попавшиеся под руку бумаги. Позднее, в дороге, удалившись от поместья Данхофф на безопасное расстояние, он попытался заняться их прочтением, но обнаружил, что все они написаны какими-то непонятными значками. Должно быть, старина Клаус шифровал свои важные бумаги, даже если они хранились у него под замком. Для Шосса это была отнюдь не новость, но этот шифр он видел впервые. Теперь же, вернувшись в свою комнату, Шосс снова попытался разобраться что в них к чему, и потратил на это все свое время до самого вечера, прервавшись лишь на обед и исписав каракулями целую гору бумаги, но так ни в чем и не преуспел.</p>
   <p> На ночь он снова спросил у слуги Милоша, чем там занимается монах и не интересовался ли он его, Шосса, персоной. И что у него за гость? Милош ответил, что брат Антоний по-прежнему никого не принимает, и что они все так же вместе с гостем и доном Мигелем де Мендоса безвылазно пребывают в крыле поместья, отведенного для святого отца. Что это за гость, он, Милош, не знает, и не его это ума дело. Но, судя по приказаниям брата Антония, через два, максимум три дня, гость отбывает, и тогда наверняка у Шосса будет возможность рассчитывать на внимание монаха.</p>
   <p> Следующий день не намного отличался от предыдущих. Шосс наведался во флигель к алхимикам, в который после своего приезда еще не заглядывал. Нектарус встретил его довольно пасмурно, так как чувствовал на себе некоторую ответственность за исчезновение Шосса. Первый час Шосс изобретательно врал алхимику с три короба насчет того, куда его неожиданно унесло посреди ночи из Селеш. Он добился определенных успехов в этом направлении, после чего Нектарус несколько подобрел и в его взгляде уже не было прежней недружелюбности и досады. Пользуясь случаем, Шосс показал Нектарусу одну из шифрованных бумаг Клауса.</p>
   <p>— Гм, любопытно, — промычал алхимик, изучая бумагу. — Где ты это достал?</p>
   <p>— Там же, куда ездил, — неопределенно ответил Шосс. — Есть идеи кто может помочь с расшифровкой?</p>
   <p>— Будь дело в нашу бытность в Синей башне, я бы немедленно отправил этот документ кое-кому из наших специалистов-переводчиков, по совместителю являющихся великолепными дешифровальщиками. Но сейчас, увы, у нас нет такой возможности. Но ты правильно сделал, что пришел ко мне. Незачем попусту отвлекать брата Магистра от дел. С этим мы и сами управимся. Дай мне документ, и я перешлю его своему бывшему коллеге по Синей башне, который знает в этом толк. Думаю, он справится.</p>
   <p>— Сам документ я не отдам, — покачал головой Шосс. — Мало ли что. Но с него можно снять копию.</p>
   <p>— Что ж, раз ты такой осторожный, будь по-твоему, — усмехнулся Нектарус. — Тогда оставь мне бумагу. Я перепишу ее, а оригинал верну тебе.</p>
   <p>— Если твой знакомый преуспеет, то тогда я предоставлю для расшифровки и остальные документы, — добавил Шосс.</p>
   <p>— У тебя их что, библиотека?</p>
   <p>— Нет, всего около дюжины. Добыл по случаю. Интересно знать, что в них значится, так как источник весьма интригующий.</p>
   <p> Какое-то время они еще беседовали о делах насущных, а после Шосс осторожно затронул тему важного гостя брата Антония. Алхимик оказался в курсе событий. Пользуясь возможностью, Шосс уточнил, правильно ли он понял, что этим визитером является Винченцо Спалетти? Нектарус подтвердил это предположение. Более того, он заявил, что его визит связан с решением жизненно важных вопросов касательно самого существования ордена, ибо после произошедшей катастрофы его части разрозненны и продолжают распадаться. Изоляция, в которой они сами вместе с братом Антонием находятся в поместье Селеш, один из важнейших вопросов, в которых Магистр Спалетти хочет добиться согласия от брата Антония и дона Мигеля. После падения Цитадели орден фактически остался без руководства, и каждый из разрозненных Магистров действует по своему усмотрению. Многие ресурсы ордена утеряны, люди рассеяны. Необходимо срочно навести порядок, и для этого и прибыл Магистр Спалетти. Все трое Магистров уже который день заседают в покоях брата Антония, и, судя по раздающимся временам громким голосам, далеко не по всем вопросам им удается придти к полному взаимопониманию. Но, так или иначе, дело идет на лад, раз Винченцо Спалетти отъезжает завтра вечером, или, самое позднее, послезавтра.</p>
   <p> Шосс еще какое-то время болтал с Нектарусом о том, о сем, заодно поинтересовавшись нет ли у него каких-нибудь новых мыслей касательно дела о Наследии. Алхимик отвечал, что все без особых изменений, и ограничился тем, что поделился с Шоссом кое-какими мелкими нюансами, которые он теоретически дорабатывал в его отсутствие. Засим Шосс откланялся и удалился к себе.</p>
   <p> Вечером он послал записку к монаху, в которой просил уделить ему немного времени. Вернувшийся слуга ответил, что брат Антоний примет его тогда, когда отбудет гость. Скорее всего, завтра вечером. Шосса взяла сильная досада. Ему совсем разонравилось, что его так откровенно игнорируют. Монаху, конечно, было совершенно невдомек, чем занимался Шосс за время своего отсутствия, и последний тем более не собирался посвящать его во все детали. Однако Шосс не мог подавить в себе растущее недовольство при мысли, что его игнорируют как худого котенка, в то время как он, можно сказать, решает проблемы не столько свои, сколько ордена. Логически, конечно, это никак не увязывалось, ибо монах понятия не имел, какой враг закулисно был убран со сцены, но чем больше Шосс об этом думал, тем меньше здравого смысла оставалось в его рассуждениях, а верх начинали брать исключительно эмоции. Ему попросту стало обидно такое невнимание. Возможно, сказалось то обстоятельство, что прежде с ним, как с носителем "Волчьего ока" монах носился как курица с яйцом, а теперь, видите ли, ему вдруг стало не до него.</p>
   <p> Шосс проворочался полночи, размышляя о том, о сем, а к утру решил, что он хотя бы одним глазком, но должен взглянуть на доселе неизвестного ему Магистра, пока тот не уехал. А заодно послушать, о чем таком важном толкуют высокие особы, раз никого к себе и близко не подпускают. Посмотреть и послушать даже не столько из любопытства, сколько из принципа.</p>
   <p> Придумав себе небольшое приключение, Шосс сразу повеселел и принялся реализовывать задуманное, что было, кстати сказать, вовсе несложно. Над большой гостиной комнатой в крыле монаха, главными достопримечательностями которой были огромный жаркий камин, красивые хрустальные люстры и мастерски сделанный длинный стол красного дерева, тянулась из конца в конец длинная галерея явно служебного пользования — в том числе там крепились толстые веревки, на которых висели большие люстры. Может быть, было и что-то еще, но Шосс туда прежде не заглядывал. Ну что же, самое время.</p>
   <p> Аккурат во время обеда, когда компания Магистров должна была находиться в уютной столовой, Шосс прокрался ко входу в галерею. Стражи, как и ожидалось, он там не нашел. Лишь покачав головой насчет того, как у некоторых людей организована безопасность и защита собственных интересов, Шосс на всякий случай капнул маслом на подозрительно ржавые и плохо ухоженные дверные петли, дабы они, чего доброго, не разразились душераздирающим скрипом. Покончив с этой предосторожностью, он с легкостью справился с простым замком, приоткрыл дверь, и, убедившись, что его никто не видит, проскользнул внутрь. Сразу у входа галерея не имела перил, которых то ли не было тут вовсе, то ли они были утрачены, и начинались только в нескольких футах далее. Присмотревшись, Шосс заподозрил, что прежде тут, возможно, была узкая лестница вниз, в гостиную, которую в последствии упразднили. Сама галерея была хоть и несколько запылена, но все же не слишком запущена. Было видно, что ей регулярно пользуются, хотя бы потому, что надо было регулярно заправлять люстры новыми свечами, хотя и не поддерживают здесь должного порядка как в жилых помещениях.</p>
   <p> Как и ожидалось, в гостиной никого не было. Шосс, лавируя между какой-то наставленной на галерее рухлядью, быстро прошел в ее противоположную часть, где виднелась другая дверь, почти как две капли воды похожая на предыдущую. Она тоже оказалась заперта, и Шосс снова вооружился отмычкой. И здесь возникло непредвиденное препятствие. Изрядно повозившись в замке, который должен был отпереться в считанные секунды, Шосс, выпрямившись и утерев со лба выступивший от напряжения пот, пришел к выводу, что замок здесь абсолютно не при чем, либо же он совершенно ничего в них не смыслит. Похоже, что дверь либо заклинена, либо заперта изнутри. Проклятье! Он бегло попытался припомнить, как еще можно было попасть сюда с другой стороны, но его знание крыла поместья, занимаемого братом Антонием оставляло желать лучшего.</p>
   <p> Пока он, немного растерявшись от простого, но неожиданного препятствия, озадаченно чесал в затылке, где-то в стороне послышались приближающиеся шаги, которые он, задумавшись, не сразу расслышал. К действительности его вернула сказанная кем-то почти прямо под ним фраза:</p>
   <p>— Давайте пройдем сюда! Я предлагаю побыстрее покончить с делами, а остальное успеется.</p>
   <p>Шосс инстинктивно пригнулся. Внизу в гостиную входили какие-то люди. Стараясь оставаться незамеченным, Шосс стал красться по галерее обратно, не забывая при этом избегать наступать на потенциально скрипучие доски. Внизу, судя по звукам отодвигаемых стульев, вошедшие устраивались за столом.</p>
   <p> Пробравшись по галерее обратно до того самого места, где перила заканчивались, Шосс оказался перед участком открытого пространства. Он осторожно выглянул между перилами вниз, стараясь убедиться, что сюда никто не смотрит. И обнаружил, что один из сидящих за столом повернут так, что он с легкостью может заметить его попытку выскользнуть из галереи через дверь, если проявит хоть каплю внимательности. Тем более сидевшим там был дон Мигель, который вряд ли оставит подобное происшествие без внимания. Шосс было беззвучно чертыхнулся, но неожиданно понял, что пытается совершить очевидную глупость. А именно, старается удрать с галереи, где довольно неплохо укрылся, в то время как внизу нежданно-негаданно обосновалась тройка Магистров, ради которых он сюда и заявился. Радуясь столь неожиданному подарку судьбы, и заодно не преминув выругать себя за чуть было не совершенную глупость, Шосс поудобнее устроился на своем наблюдательном пункте и принялся усердно подслушивать начавшийся разговор.</p>
   <p> Как оказалось, разговор Магистров оказался не так интересен, как изначально представлялось Шоссу. Брат Антоний, дон Мигель и Винченцо Спалетти — третий Магистр — сидели за столом полукругом и довольно оживленно дискутировали. Точнее, по большей части дискутировали испанец и Спалетти, а монах внимательно слушал их диалог и вставлял туда свои комментарии, предложения и свое видение вопроса. Дон Мигель, облаченный в простой черный камзол, расшитый серебряной нитью, был при своей неизменной шпаге и в запале беседы постоянно теребил свои усы и бородку на испанский манер. На Спалетти была одета черная сутана простого священника, с черной же маленькой шапочкой. Этот еще нестарый, но уже и немолодой итальянец не носил ни бороды, ни усов. Речь его была бархатистая, с легкой хрипотцой, манеры вкрадчивые. Он с неизменно любезной улыбкой встречал самые критические аргументы своих собеседников, при этом его аристократические черты лица ни разу не отразили недовольства. Лишь несколько тонкие брови изгибались с двусмысленным выражением словно подчеркивая, что снова и снова приходится объяснять прописные истины. Шосс удостоверился, что прежде его никогда не видел. Поизучав некоторое время этого типа, он пришел к выводу, что для занимаемого им поста он, возможно, и впрямь вполне годится, но лично он, Шосс, всегда с недоверием относился к подобным личностям.</p>
   <p> Магистры о чем-то оживленно беседовали, но смысл их разговора по большей части Шоссу был непонятен. Они говорили о чем-то своем, называя имена, места и перемежая свою речь малопонятными словами, в некоторых случаях вообще переходя на латынь, что заставляло Шосса неимоверно скучать. Шосс, разумеется, на всякий случай заносил в свою необъятную память то, что слышал, но суть разговора оказалась куда неинтереснее, чем он мог предполагать. Как становилось очевидным, Магистры подводили итог своей встрече, окончательно ставя точки в жизненно важных вопросах. Насущные дела ордена, подвергшегося сильному удару, требовали безотлагательного принятия решений, на что постоянно давил Магистр Спалетти, ибо орден с каждым днем все более превращался в бледное подобие собственной тени и в будущем грозил совершенно рассыпаться и окончательно исчезнуть.</p>
   <p> Обсуждение вопросов руководства, концентрации сил, налаживания взаимодействия отдельных звеньев и определение новых безопасных центров управления и деятельности взамен утраченных Цитадели и замка Рабле явно затягивались.</p>
   <p>— Послушайте, дон Мигель, — придавая своему голосу некоторую усталость говорил Спалетти. — Я уже неоднократно заметил, что перенос наших стратегических ресурсов и руководства в одну из удаленных крепостей госпитальеров не считаю разумным, поскольку что в стане этих рыцарей царят не столь сочувственные и дружественные отношения, как нас пытается уверить Магистр де Альба. Поверьте, я достаточно хорошо знаю этот вопрос, и круг моего общения достаточно обширен, чтобы я мог смело высказывать предположения о слишком большой опасности, исходящей из этого решения.</p>
   <p>— Но предлагаемый вами вариант для нас является едва ли не котом в мешке, — горячо возражал испанец, теребя ус. — Как мы можем давать свое одобрение, если едва знакомы с сутью вопроса.</p>
   <p>— Неужели моих аргументов вам недостаточно? Повторяю, что преимущества предлагаемого мной варианта состоят в том, что…</p>
   <p>И вся песня начиналась по новой.</p>
   <p> Шосс откровенно скучал. В устах брата Антония пояснения о жизни ордена звучали как-то более интересно и интригующе, а тут словно трое теологов собрались обсудить какие-то богословские вопросы, выказывая при этом совершенно разное видение конечного решения, хотя при этом сам вопрос никого, кроме них троих, не интересовал. Однако временами в разговоре проскальзывали и любопытные места. По большей части Шосс ориентировался на реакцию брата Антония, и в двух случаях нашел, что монах явно пытается скрывать томящее его внутреннее беспокойство. Шосс, как и монах, тоже находил весьма странным недоступность всей остальной руководящей верхушки ордена, куда входили другие Магистры, канцлер Робер де Врие, а так же высокопоставленные рыцари-тамплиеры, которые выступали связующим звеном между их орденом и орденом Кары Господней. Были и другие непонятные моменты, в которых Шосс улавливал скрытое беспокойство монаха, но сам же не мог составить собственное мнение, будучи не знаком с деталями дела. Может, брат Антоний и впрямь слишком осторожен и подозрителен, о чем неоднократно упоминал Магистр Спалетти и один раз даже дон Мигель.</p>
   <p> Все услышанное, в общих чертах, обрисовало Шоссу более-менее наглядную картину существовавшей структуры ордена до постигшего его удара. Точно так же он достаточно уяснил себе суть происходящих ныне вещей, и пришел к тревожным выводам, что орден находится в плачевном положении. Делая собственные выводы, Шосс понял, что брат Антоний своими мерами предосторожности всеми силами пытается спасти свою часть ордена от гибели, в то же время как именно эти действия приводят его к почти полной изоляции и все более губительно сказываются на остальной уцелевшей части братьев. Получалась палка о двух концах. Похоже, брат Антоний тоже прекрасно это понимал, и перед ним вставала проблема мучительного выбора, в котором истинно правильного решения, похоже, не было вовсе. К этому его упорно подводил Магистр Спалетти, и всем присутствующим, включая Шосса, было ясно, что компромисса необходимо достигнуть, так как в обратном случае положение гарантированно станет совершенно катастрофическим и окончательная гибель ордена станет лишь вопросом естественного течения времени.</p>
   <p> Шосса уже немало утомил этот разговор, из которого он уяснил себе все что хотел, заодно полюбовавшись на доселе неизвестного ему Спалетти. Уже который час он сидел, притаившись, за перилами галереи, и теперь довольно мрачно подумывал о том, когда же ему удастся отсюда выбраться. От долгого пребывания в одной и тоже же позе у него затекли конечности, и это лишь прибавляло ему желания убраться отсюда поскорее. Однако дело, кажется, наконец-то пошло на лад.</p>
   <p> — Что ж, похоже, у нас особо нету выбора, — хмуро сказал монах, подводя черту. — Осталось только еще раз перечислить все вопросы, чтобы избежать возможного недоразумения, которое было бы недопустимо.</p>
   <p>Дон Мигель согласно кивнул.</p>
   <p>— Ну, кажется, мы все же договоримся, — улыбнулся Спалетти, сидевший вполоборота к Шоссу.</p>
   <p>Он удовлетворенно потянулся, в том числе не скрывая своей усталости, широко расставив в стороны руки. Не смотря на то, что он был одет как простой священник, его пальцы украшало несколько перстней, которые блеснули при ярком свете люстры, когда Магистр развел руки в стороны, блаженно потягиваясь. Внезапно Шосс почувствовал смутную тревогу. Словно что-то кольнуло его изнутри. Еще не понимая в чем дело, Шосс насторожился, пытаясь понять, что же именно вызвало в нем это чувство. Что-то, только что мелькнувшее перед глазами, взбудоражило его подсознание, которое, не дав точной информации о том, что же именно его растревожило, все же послало вполне отчетливый импульс беспокойства. Шосс, мигом выйдя из полусонного состояния, в котором пребывал последний час, попытался понять, что же именно послужило внезапному приступу тревоги. Он внимательно осмотрел собеседников внизу и всю комнату, но вскоре его взор снова вернулся к сидевшим за столом людям. Комнату Шосс отмел довольно быстро — в процессе подслушиваемого разговора он в основном смотрел на Магистров, и в комнате все было без изменений, равно как и вне ее, если иметь в виду окна. Тем более, мало ли кто там, снаружи, ходит — слуги, стражники… Нет, тут дело в самих людях. Но в чем? Что же так внезапно обеспокоило его, заставив шестое чувство вздрогнуть и завибрировать? Шосс внимательно переводил взгляд с одного Магистра на другого, но не замечал ничего особенного. Разве что монах был несколько взволнован, а дон Мигель излишне раскраснелся от напряженной беседы. Особо пристальным вниманием Шосс одарил Винченцо Спалетти, но, как ни пытался найти в нем что-то необычное, эти усилия не увенчались успехом. Досадуя на самого себя, Шосс никак не мог взять в толк, чем же было вызвано неожиданно охватившее его чувство. Однако так и не мог найти этому причину. Неужели показалось?</p>
   <p>— Вы не возражаете? — спросил Спалетти, указывая на графин вина на серебряном подносе, стоявший чуть в стороне между магистрами. — Что-то в горле пересохло. Должно быть, от продолжительного разговора.</p>
   <p>Монах сделал приглашающий жест. Итальянец взял левой рукой один из стоявших на подносе бокалов, а правую протянул к хрустальному графину. Перстни на его пальцах снова блеснули, и Шосс, машинально проследивший за его рукой, вдруг почувствовал, как его охватил холодок, а по коже пробежали мурашки. Не может быть!</p>
   <p> Спалетти налил себе вина, не торопясь осушил свой кубок маленькими глотками, поставил его на место и снова вернулся к разговору.</p>
   <p>— Итак, давайте поставим точки над i, — сказал он, вежливо, но устало улыбаясь.</p>
   <p>Он принялся перечислять все вопросы, и получал на них окончательные ответы, которые озвучивал дон Мигель, а брат Антоний лишь согласно кивал в знак своего согласия, хотя некоторые кивки были едва заметны, словно он делал их через силу. Так они перечислили все вопросы, кроме одного, который Спалетти, похоже, приберег напоследок.</p>
   <p>— В целом, я удовлетворен итогами нашей встречи, — сказал он. — Однако остается еще один важный вопрос, на который вы, уважаемый брат, все еще уклоняетесь от ответа. Для руководящего состава ордена все еще остается тайной, куда подевались бесценные знания, архивы и текущие дела ордена, которыми вы все это время столь блестяще управляли. Ведь, как я понимаю, даже дон Мигель не осведомлен, куда это все исчезло?</p>
   <p>Лицо монаха прорезали глубокие складки. Он понимал, что этого вопроса избежать не удастся. В конце концов, о каком восстановлении структуры и деятельности ордена может идти речь, если самая суть его деятельности бесследно исчезла из поля зрения всего руководящего состава. Даже если не принимать во внимание, что из этого состава сейчас их тут было всего лишь трое.</p>
   <p>— Неужели с этим нельзя повременить? — хмуро отозвался монах. — Для начала можно попробовать претворить в жизнь в действие все, о чем мы сегодня договорились.</p>
   <p>— Помилуйте, брат мой! — воскликнул Спалетти, картинно закатывая глаза. — Вы самовольно меняете процедуру эвакуации, и корабль, увозящий бесценный груз наследия ордена отплывает в неизвестном направлении, хотя руководящий состав ордена должен знать, куда именно, включая канцлера. А ведь сама суть нашего ордена связана с тем, чем вы занимались в замке Рабле. Без этого само существование ордена не имеет смысла. Кроме того, примите во внимание тот простейший факт, что с вами, упаси Боже, может что-то случиться. И что тогда? Конец ордену?</p>
   <p>— Ну, на этот случай есть определенные инструкции доверенному лицу, — пробормотал монах, прекрасно понимая, что речь идет о той самой палке о двух концах. — Поймите, брат мой, я всего лишь забочусь о том, чтобы спасти наше наследие. После того как выяснилось, какую вредоносную деятельность нанесли шпионы, в том числе и известный вам человек, я не мог быть уверен, что архивы, перемещенные в общеизвестное на такой случай место, окажутся в безопасности. Поэтому я отдал соответствующие инструкции преданному мне капитану корабля, и он их выполнил беспрекословно. Другой корабль, под руководством дона Мигеля, эвакуировал наших ученых и алхимиков, а так же часть ресурсов в указанное место без всяких изменений.</p>
   <p>— Но вы должны понимать, что так более продолжаться не может, — покачал головой Спалетти. — До поры до времени ваши действия были оправданы, и несли в себе известную пользу для общего дела, но теперь они все больше начинают идти во вред. Думаю, за время своего визита я привел достаточно аргументов, почему это именно так. В том числе так же думает и канцлер, брат Робер.</p>
   <p>— Почему же он сам не отписал мне по этому поводу? — кажется, Магистр де Медина пытался удержать свои позиции до последнего.</p>
   <p>— Я же вам уже объяснял, почему Робер де Врие некоторое время находится в недоступности. Однако того факта, что мне удалось несколько раз с ним лично объясниться, мне достаточно для того, чтобы быть уверенным в его точке зрения на обсуждаемые нами вопросы, — грустно улыбнулся итальянец.</p>
   <p>Он снова принялся что-то втолковывать монаху. Брат Антоний внимательно слушал. Морщины его не разглаживались, однако утомленный взгляд уже выражал, что он вынужден уступить обстоятельствам и собирается это сделать. Правда, немногие смогли бы прочесть это в выражении его лица и глаз, но Шосс вполне мог бы это сделать, имея некоторый опыт общения с этим человеком, однако его взгляд был давно прикован совсем к другому месту. Он напряженно следил за правой рукой Магистра Спалетти, которая снова была ему плохо видна. Шосс, хотя и обладал очень острым зрением, отсюда не мог наверняка утверждать, является ли его невероятное предположение правдой. Предположение, которое заставляло его время от времени твердить про себя одну и ту же фразу: "Не может быть!".</p>
   <p> Наконец, брат Антоний сдался. Сложив перед собой пальцы, он устало и как-то не без грусти сказал:</p>
   <p>— Ну хорошо, я уступаю. Хотя, если желаете знать мое мнение, это не очень удачная мысль.</p>
   <p>— Не беспокойтесь об этом, раз даже канцлер считает, что это необходимо. В случае чего, на вас не ляжет никакая ответственность, — с явным удовлетворением откликнулся одетый как простой священник итальянец.</p>
   <p>— Можно подумать, меня будет беспокоить моя ответственность, если с нашими знаниями что-то случится, — недовольно отозвался на это монах.</p>
   <p>— Прошу прощения, если я неудачно выразился, — тут же поправился Спалетти. — Разумеется, вас волновало совсем не это.</p>
   <p>— Ладно, что вы хотите знать? — отмахнулся монах, ища взглядом поддержки дона Мигеля.</p>
   <p>Испанец молча кивнул в знак согласия.</p>
   <p>— Ну… Извольте. Когда я понял, что замок Рабле под угрозой, я был готов эвакуировать его в полном соответствии с соответствующим протоколом. Я оказался готов к прямой угрозе, однако по указанным мной причинам решил внести кое-какие изменения в план. Все должно было идти в соответствии с выработанной инструкцией, кроме одного момента — менялся пункт назначения корабля, который должен был увезти наши архивы, знания и некоторые особо секретные ящики с вещами и снаряжением. Капитан корабля лично получил от меня все необходимые инструкции. В преданности этого человека я не сомневался так же, как он не сомневался в своей команде…</p>
   <p> Монах говорил и говорил. Спалетти и дон Мигель его внимательно слушали. Испанец — с интересом, словно закрывая для себя неоконченную книгу приключений. Выражение лица итальянца трудно было передать, так как на нем все еще была надета маска неизменной любезности. Однако блеск его глаз говорил о многом, и, возможно, собеседникам стоило бы более тщательно присмотреться к нему.</p>
   <p> Шосс покрылся испариной. Ему казалось, что его глаза сейчас лопнут от напряжения, но он все еще никак не мог удостовериться в своем невероятном предположении. А это было необходимо, учитывая то, какие подозрения его терзали. Но предмет его пристального внимания совсем скрылся из глаз, так как Спалетти положил руки перед собой, закрыв левой правую.</p>
   <p> — …Когда погрузка была завершена, корабли тот час отплыли. Однако первой же ночью, пользуясь темнотой, корабль с преданным мне капитаном взял курс на указанное мной место назначения, и наутро его уже никто не мог обнаружить. Помню, как встревожился дон Мигель, когда я сообщил ему, что намерен отплыть в неизвестном направлении, и как мне пришлось его успокаивать, объясняя, что все в порядке и так мной и задумано.</p>
   <p>При этих словах испанец прищурился и подкрутил ус.</p>
   <p>— Место мной было выбрано не случайно. Его практически невозможно обнаружить постороннему человеку, и лишь осведомленные лица смогут получить доступ к спрятанному наследию ордена. Корабль бросил якорь в бухте ближе к вечеру, и, едва сгустились сумерки, начал разгрузку.</p>
   <p>Спалетти вновь вооружился бокалом и потянулся к графину с вином — не иначе, как у него снова пересохло горло.</p>
   <p>— Это очень удобное место. Я узнал о нем случайно из одного древнего источника, и сразу понял, как его можно использовать в случае необходимости. Я сам как-то побывал там, чтобы удостовериться в справедливости моих предположений, и нашел его более чем удовлетворительным. И вот, увы, такая необходимость настала. Теперь наше наследие спрятано там. Бухта называется…</p>
   <p> Здесь он вдруг был прерван совершенно неожиданным и невероятным событием.</p>
   <p>— Стойте! — во всю глотку завопил Шосс, выпрямляясь во весь рост на галерее.</p>
   <p>Магистры повернули головы в направлении источника громкого крика, заставившего их вздрогнуть. Вид какого-то, стоящего наверху, постороннего человека поразил их до глубины души. Брат Антоний и дон Мигель быстро признали Шосса, и брови первого нахмурились от возмущения, а лицо второго покраснело от гнева.</p>
   <p>— Какого черта ты там делаешь? — рявкнул дон Мигель, вскакивая со своего стула.</p>
   <p>— Стойте! Молчите! — продолжал орать Шосс.</p>
   <p>Его взгляд был прикован к правой руке оторопевшего от неожиданности Магистра Спалетти, которая замерла на крышке хрустального графина, поблескивая перстнями. Спалетти в полнейшем недоумении рассматривал неизвестного человека, который столь возмутительнейшим образом осмелился прервать их разговор. Шосс же, побледнев, не мог оторвать взор от его правой кисти. Быть может, в других обстоятельствах он не сумел бы с такого большого расстояния разглядеть то, что теперь совершенно точно увидел, но на этот раз его чувства были обострены до предела. На пальце Магистра Спалетти среди прочих драгоценностей тускло поблескивал золотом перстень с головой льва.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> — Этот негодяй шпионил за нами! — гневно воскликнул дон Мигель. — Сейчас я кликну стражу, и они займутся этим молодцем.</p>
   <p>— Шарль, я требую объяснений! — возмутился брат Антоний, вскакивая с места.</p>
   <p>Лишь итальянец остался сидеть на своем месте, переводя взгляд с одного из присутствующих лиц на другое с выражением крайней досады, неудовольствия и налетом тревоги.</p>
   <p> Шосс, поняв, что привлек достаточно внимания и остановил речь монаха, который собирался поведать гостю слишком многое, замолчал. Подскочив к тому месту, где на галерее не было перил, он скользнул вниз, ухватившись руками за балку, повис, ловко спрыгнул вниз и спустя секунду уже оказался подле стола с рассерженными Магистрами. Лицо испанца было багровым от гнева. Монах сильно хмурился. Он вернул себе прежнее самообладание, но по всему было видно, что он очень сильно возмущен.</p>
   <p>— Я требую объяснений, Шарль, — повторил он холодно.</p>
   <p>Шосс прекрасно слышал, но и ухом не повел, обратив все свое внимание на Магистра Спалетти, к которому подошел вплотную и уставился сверху вниз.</p>
   <p>— Магистр Спалетти! Очень рад! — сказал он вдруг приветливым голосом, метнув быстрый взгляд на перстень, видимый теперь совершенно ясно.</p>
   <p>Да, ошибки быть не могло — точно таким перстнем была унизана рука владельца поместья Данхофф, точно такой перстень он снял с руки мертвого Алехандро и точно такой перстень владелец поместья Данхофф предлагал ему, как знак принадлежности к его обществу, предлагая ему разделить власть и могущество. Должно быть, кое-кто это знак все же принял.</p>
   <p> Итальянец уставился на него с величайшим удивлением, смешанным с сильнейшим возмущением.</p>
   <p>— Братья, что здесь происходит?! — воскликнул он, обращаясь к Магистрам.</p>
   <p>Дон Мигель рвался вокруг стола к Шоссу, а герцог де Медина олицетворял собой вселенский холод.</p>
   <p>— Клаус передает привет, — все так же улыбаясь, сказал Шосс.</p>
   <p>— Что? — не понял Спалетти.</p>
   <p>— Клаус. Фон Фогельман, — уточнил Шосс. — Он спрашивает, не жмет ли вам это колечко и не надо ли заказать новое, под стать вашим разжиревшим аппетитам, — с этими словами Шосс прямо-таки ткнул пальцем в перстень, красовавшийся на руке Магистра.</p>
   <p>Шосс смотрел только на итальянца и понял, что его невероятное предположение оказалось правдой. В глазах Спалетти мелькнула целая буря. Всколыхнувшаяся оторопь сменилась мимолетным испугом, на смену которому тут же пришло сильное беспокойство. Глаза Спалетти забегали. Испанец уже почти настиг Шосса.</p>
   <p>— Стой, Мигель! — вдруг крикнул монах.</p>
   <p>Испанец, пораженный не меньше брата Антония тем, что только что произнес Шосс, немедленно остановился в двух шагах от своей цели.</p>
   <p>— Что вы несете, милейший? — надменно воскликнул Спалетти, но в его глазах правда читалась слишком явственно. — Братья! Альба, кто этот человек?! Что он себе позволяет?!</p>
   <p>— Топорная работа, мой друг, — сокрушенно покачал головой Шосс. — Фон Фогельман возлагал на вас такие большие надежды. И, как я погляжу, вы достаточно преуспели на поприще воплощения его замыслов.</p>
   <p>— Ты знаешь Фогельмана? — с ненавистью выдохнул испанец, сверля глазами Шосса и хватаясь за эфес своей шпаги.</p>
   <p>— Замолчи, Мигель! — сказал монах ровным, но жестким голосом, делая упреждающий жест.</p>
   <p>По его лицу скользнула неожиданная догадка о том, что происходит у него на глазах.</p>
   <p>— Какой фон Фогельман? Что ты несешь? — презрительно бросил Спалетти. — Братья, вы так и будете позволять этому лакею безнаказанно оскорблять меня?</p>
   <p>— Какой фон Фогельман? — Шосс улыбался так, что шире, казалось, было уже просто некуда.</p>
   <p>Он словно лучился добродушием и вниманием, в то время как в глазах его плясали дьявольские огоньки.</p>
   <p>— Тот самый, что посулил вам герцогский титул и кардинальскую шапку взамен на архивы ордена, которые вы, надо отдать вам должное, едва не заполучили в свои руки! — размеренно пояснил Шосс, сводя воедино все, что услышал от Клауса в свой последний разговор с ним, когда тот обмолвился о высокопоставленном члене ордена, которого удалось купить. — Неплохой шаг от простого священника до князя церкви, не правда ли?! Однако, повторюсь, топорная работа. Тщеславие, которое толкнуло вас на путь предательства, вас же и погубило. Этот перстень — знак принадлежности к клике фон Фогельмана. И мне это слишком хорошо известно, так как всего неделю назад он предлагал мне точно такой же, да я не взял. Не мой, знаете ли, фасон.</p>
   <p>По-прежнему существовала вероятность ошибки, но упомянув о кардинальской шапке Шосс понял, что попал не в бровь, а в глаз. Итальянец вскочил, побледнев как полотно. Стул с грохотом отлетел в сторону.</p>
   <p>— Довольно я выслушал ваших нелепых слов, — сказал он, вскидывая голову. — Альба, если при вашей персоне считается нормальным, когда пьяные лакеи столь нагло позволяют себе обращаться с высокопоставленными братьями ордена, то в моем окружении такое считается недозволительным.</p>
   <p>Герцог де Медина сидел словно окаменев. Испанец все еще порывался схватить Шосса, но и до него дошло, что тут происходит что-то совершенно неординарное.</p>
   <p>— Тем не менее, вам придется меня дослушать, — неожиданно зло сказал Шосс, и от его напускного добродушия не осталось и следа. — Ты вообще кто такой? — презрительно спросил Спалетти.</p>
   <p>— Шосс, — холодно ответил последний. — Фон Фогельман упоминал обо мне, не так ли?</p>
   <p>Лицо итальянца вытянулось. Его явная растерянность вдруг сменилась совсем другими эмоциями.</p>
   <p>— Братья, этот человек — предатель! — крикнул он. — Я слышал о нем! Его заслали наши враги. Это очень опасный человек! Вор и убийца! Я понял его подлый замысел! Он хочет очернить меня! Он сам прислан тем человеком, о котором говорит! Подслушав наш разговор, он понял, что орден вновь будет восстановлен, и решил избавиться от одной из ключевых фигур, обвинив меня в своих злодеяниях! Мерзавец, ты осмелился напасть на Магистра святого ордена Кары Господней. Да кто поверит в твои бредни? Когда тебя схватит стража и потащит в камеру пыток, то в руках палача ты поведаешь нам обо всех своих злодеяниях! А по части злодеяний ты мастер! Не правда ли, Антуан д'Эбре?!</p>
   <p>Стиснув зубы, Шосс изобразил кривую усмешку.</p>
   <p>— Палачу ты расскажешь сам, все что знаешь, и даже чего не знаешь, — холодно сказал он. — Я думаю, поверят все, когда прочитают о тебе более чем достаточно из этого документа.</p>
   <p>Он наугад вытащил из внутреннего кармана одну из бумаг, которые взял из взломанного секретера Клауса, и положил на стол перед Магистром Спалетти. То машинально опустил глаза и всмотрелся в бумагу.</p>
   <p>— Это из личного архива фон Фогельмана. Тут о тебе достаточно подробно изложено, равно как и об обещании возвысить тебя в ранг князя церкви. Надо сказать, у старины Клауса были действительно влиятельные знакомые, которые были ему весьма обязаны, раз он мог пообещать такое.</p>
   <p>Не произнося ни звука, Спалетти молча смотрел в зашифрованный листок. И вдруг, прошипев:</p>
   <p>— С меня довольно твоих бредней, мерзавец! — выхватил из рукава кинжал и бросился на Шосса.</p>
   <p>Тот совершенно не ожидал такого поворота событий, и эту атаку откровенно проморгал. Кто знает, чем бы кончилось это дело, ибо кинжал едва не поразил его в грудь, но дон Мигель оказался куда расторопнее. Молнией метнувшись вперед с прытью, которую от него было трудно ожидать, он рывком перехватил Спалетти и ударил его по руке. Кинжал вылетел из его пальцев и со звоном откатился прочь, подпрыгивая на каменном полу.</p>
   <p>— Мы еще не закончили, Винченцо, — сказал испанец тяжело дыша и впившись в лицо Спалетти недобрым взглядом.</p>
   <p>Шосс, отшатнувшись, понял, что чудом избежал удара, в охотничьем запале обрушивая на голову предателя удар за ударом. Заставив итальянца потерять хладнокровие и бдительность, он сам утратил присущую ему осторожность и дело едва не кончилось для него самым плачевным образом.</p>
   <p> Послышался скрежещущий звук отодвигаемого стула. Брат Антоний встал во весь рост. На него страшно было смотреть. Его глаза, устремленные на Винченцо Спалетти, горели каким-то жутким огнем, которого Шосс прежде никогда не видел. Он потянул что-то из-под стола, и неожиданно в его руке блеснул короткий меч, который Бог знает как там оказался. Не отрывая глаз от смертельно бледного итальянца, он шагнул к нему, поднимая обоюдоострый клинок.</p>
   <p>— Нет, Альба, стой! — крикнул дон Мигель, отшвыривая в сторону Спалетти и бросаясь к монаху.</p>
   <p>Он схватил его за руку, пытаясь остановить.</p>
   <p>— Не делай того, о чем потом пожалеешь!</p>
   <p>Испанцу не без труда удалось удержать едва не потерявшего голову герцога де Медина, и тот, наконец, опустил меч и перестал делать попытки прорваться вперед. Лицо брата Антония окаменело. Он молча стоял на месте как истукан.</p>
   <p> Опомнившийся итальянец, увидев, что его больше ничто не сдерживает, в том числе и Шосс, уставившийся на монаха и оторопевший от его реакции, бросился к стене и схватил одну из висевших там в виде изящного оружейного узора шпаг. Вооружившись длинным, острым клинком он вновь бросился на Шосса. По тому, с какой яростью это было проделано, можно было предположить, что он отчаянно пытается избавиться от единственного опасного свидетеля, со смертью которого у него, возможно, появится шанс оправдаться. А может быть им просто двигало прорвавшееся чувство мести и злости за то, что этот человек обрушил все его замыслы как раз в тот момент, когда их осуществление было от него лишь в одном волоске.</p>
   <p> Увидев краем глаза блеск недвусмысленно направленной на него острой стали, Шосс на этот раз оказался куда расторопнее. Вскочив на стол, он перемахнул через него и оказался в сравнительной безопасности от нападающего. Герцог де Медина снова было поднял меч, но испанец сжал его плечо.</p>
   <p>— Не марай свои руки, Альба, — сказал он благожелательно, но жестко. — Я им займусь.</p>
   <p>Со звоном выхватив шпагу из ножен, он шагнул к Спалетти, собиравшегося подобраться поближе к Шоссу, который уже вооружился подсвечником, краем глаза подыскивая себе оружие получше.</p>
   <p>— Я к твоим услугам, Винченцо, — зло сказал дон Мигель, перехватывая клинок итальянца.</p>
   <p>— Мигель, опомнись! — прошипел Спалетти. — Неужели ты ему веришь? Неужели ты поверил в то, что сказал этот предатель?!</p>
   <p>— Я верю в то, что ты гнусный мерзавец! — рявкнул испанец. — Защищайся, подлец!</p>
   <p>И с этими словами он обрушил на Спалетти целый ряд яростных ударов, от каждого из которых его гнев распалялся все больше и больше. Итальянец защищался с неожиданной прытью, мигом выдавшей в нем довольно неплохого фехтовальщика. Должно быть, под личиной простого священника вкупе со шпионом скрывались самые разнообразные качества. Несколько оторопев от первого натиска испанца, Спалетти пришел в себя и ловко стал орудовать шпагой, парируя атаки графа де Мендоса и нанося ловкие контрудары.</p>
   <p> Дон Мигель был опытнее и горячнее. Спалетти уступал ему во владении клинком, но был моложе и хладнокровнее. Доном Мигелем двигал гнев, и это, в известной мере, играло на руку довольно ловкому итальянцу.</p>
   <p> Брат Антоний как-то обессилено опустился на стул. Противники закружили по гостиной, яростно звеня клинками. Разящие лезвия мелькали в воздухе, стремясь достать врага. Шосс хотел было придти дону Мигелю на помощь, но, трезво оценив ситуацию, понял, что это означало бы смертельно оскорбить гордого испанца, нажив в его и без того недоброжелательной персоне смертельного врага. На всякий случай достав один из своих кинжалов, он перемещался неподалеку от сражающихся Магистров, готовый вмешаться лишь в самом крайнем случае.</p>
   <p> Яростная схватка продолжалась. Соперники громко дышали, выкладываясь что есть мочи. Дон Мигель, дышал особенно тяжело. Неожиданно потихоньку отступавший назад Спалетти пнул под ноги испанцу один из стульев, из-за которого тот пошатнулся и едва не потерял равновесие. Спалетти тут же атаковал, и его удар чуть не достиг своей цели, но дон Мигель в последний момент сумел уйти от атаки, опустившись на колено и парировав клинок врага. Вслед за тем, пользуясь тем, что противник открылся, испанец принялся в ответ наносить серию ударов. Тут уже в опасности оказался Спалетти. Быстро отпрянув назад, он вдруг ловко перекатился через стол и через секунду оказался по другую его сторону, уйдя от атак испанца и получив передышку. Сметенные на пол вазы и графины разлетелись на маленькие кусочки, разбрызгав свое содержимое во все стороны. Шумно дыша, раскрасневшийся дон Мигель сверлил глазами Спалетти, отделенный от него столом. Итальянец предпринял маневр. В ходе которого, оказавшись в достаточной близости от Шосса, неожиданно атаковал последнего. Шосс был готов к подобной выходке. В свою очередь толкнув под ноги итальянца один из стульев и тем самым затормозив его движение, он быстро ретировался в сторону, откуда уже подбегал дон Мигель.</p>
   <p>— Не встревай! — на ходу бросил испанец, хотя это замечание было совершенно излишне.</p>
   <p> Противники вновь скрестили клинки. Дон Мигель выглядел куда более уставшим, чем его противник, который тоже это чувствовал. Они схватились подле большого камина, в котором весело, совершенно не обращая внимания на разыгрывавшуюся драму полыхал огонь, поглощая щедро поднесенную ему пищу.</p>
   <p> Удар! Еще удар! Скрежет клинков и противники оказались лицом к лицу. Дон Мигель тяжело дышал. По его лицу стекали капли пота.</p>
   <p>— Стареешь, Мендоса, — не без торжества в голосе заметил его противник.</p>
   <p>Краска бросилась в лицо и не без того раскрасневшемуся испанцу, от чего его щеки и лоб окончательно побагровели. Пользуясь близостью к противнику, так как они все еще стояли со скрещенными почти у самого эфеса шпагами, итальянец вдруг выхватил кинжал. То ли другой, то ли тот самый, который дон Мигель прежде выбил у него из рук, и который предатель успел подобрать. Выхватил, и ударил испанца. Дон Мигель, успевший отреагировать на это коварство, подался назад, но кинжал все же достал его, скользнув по бедру и нанеся неглубокую рану. Через прореху в одежде заструилась кровь, от которой немедленно набухла ткань.</p>
   <p>— Стареешь, и твоя знаменитая ярость — все, что у тебя останется, — продолжал торжествовать Спалетти.</p>
   <p>Он рванулся вперед, стремясь закрепить свою превосходство, атаковав испанца очередной серией искусных ударов, в которые вложил все свое мастерство. Дон Мигель вдруг прищурился, и краска стала медленно сползать с его лица. Медленно пятясь назад и отражая удары, он вдруг сделал какое-то точное неуловимое движение. Блестящий финт, и вдруг Спалетти, которому казалось, что он почти достал испанца, замер на месте с застывшим лицом. Клинок дона Мигеля поразил его прямо в сердце. Изо рта итальянца побежала тонкая струйка крови. Дон Мигель резко выдернул шпагу, и Спалетти рухнул к его ногам подле ярко пылавшего камина. Шпага выкатилась из его руки. Глаза его недвижно уставились в потолок. Он был мертв.</p>
   <p>— Я еще не настолько стар, чтобы не справиться с таким негодяем, — холодно сказал дон Мигель, глядя сверху вниз на поверженного врага и вытирая клинок изящным тонким платком. — И когда надо, я умею контролировать свои эмоции.</p>
   <p>"Однако не настолько, чтобы оставить врага в живых как минимум для хорошего допроса", — подумал Шосс, покачав головой. — "Впрочем, у этих рыцарей свой кодекс. Может, они потому и не кликнули стражу, что не хотели выносить позор предательства на люди. Ордену и без того тяжело, чтобы он принял еще и такой удар".</p>
   <p>Ступая бесшумно, словно кошка, он подошел к распростертому телу Спалетти. Дон Мигель, все еще тяжело дыша, по-прежнему стоял над ним, и в его взгляде читалось глубочайшее презрение, смешанной с глубоко скрытой душевной болью. Потом он вздрогнул, словно очнувшись, и посмотрел сначала на брата Антония, который все еще сидел с каменным выражением лица, а затем на Шосса, и во взгляде его появилось что-то очень подозрительное. Шосс бочком-бочком двинулся в сторону Магистра де Медина.</p>
   <p>— Я требую объяснений, — вдруг сказал монах тихим, но властным голосом.</p>
   <p>Дон Мигель снова перевел на него взгляд, затем опять посмотрел на Шосса и подозрительный огонек в его взоре угас.</p>
   <p>— Шарль! Или Шосс… Или Антуан… Что-то многовато имен для одного человека, — брат Антоний сильно нахмурился. — Я требую объяснений.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Спустя полчаса трое людей расположились в рабочем кабинете монаха. Брат Антоний, не перестававший сильно хмуриться, расположился в глубоком кресле подле своего письменного стола. Неподалеку, на стуле с высокой спинкой устроился дон Мигель, демонстративно положивший руку на изящный эфес своей великолепной шпаги. Его рану обработали и перевязали, но либо она действительно была поверхностной, либо он мастерски скрывал любые болезненные ощущения. Его лицо было сурово, и взгляд ни на секунду не отступал от Шосса. Тот стоял, облокотившись рукой о торец камина, в котором потрескивали охваченные огнем поленья с выражением глубокой задумчивости и, отчасти, некоторой печали.</p>
   <p> Магистры напряженно молчали, ожидая, когда он заговорит. Шосс не спешил, но Магистры на удивление и не торопили. Где-то поодаль была слышна возня слуг, занимавшихся приведением в порядок гостиной комнаты, которая нежданно-негаданно стала сценой для разыгравшейся драмы. За окнами бряцала оружием поднятая по тревоге стража. Комнату озаряли пляшущие блики весело игравшего в камине огня, а через узкие окна вливались яркие солнечные лучи, озаряя всю комнату теплым светом божественного светила. Живость прекрасного солнечного дня никак не вязалась с мрачным видом Магистров и их гнетущих настроением, равно как и с тем обстоятельством, что совсем неподалеку отсюда уносили на носилках накрытое покрывалом бездыханное тело.</p>
   <p> Герцог де Медина чуть шевельнулся. Дон Мигель негромко кашлянул.</p>
   <p>— Что ж, видно, пришло время, — пробормотал Шосс не то себе самому, не то окружающим. — Рано или поздно, этот разговор должен был состояться. Быть может, так будет даже лучше.</p>
   <p>Испанец чуть заметно поднял бровь, но ничего не сказал.</p>
   <p>— Вот только с чего начать… — негромко продолжал Шосс. — С того, почему я понял что Магистр Спалетти — предатель и работает на врага? Или с моего недавнего отсутствия? Но эти вещи взаимосвязаны. Беда в том, что мне не удастся ограничиться только этим, так как затронуто слишком многое. Вам ведь, разумеется, захочется так же узнать, почему Спалетти, когда я представился ему как Шосс, назвал меня в ответ Антуаном д'Эбре? А заодно и выяснить, какое отношение я имею к фон Фогельману.</p>
   <p>Брат Антоний оставался достаточно бесстрастным, но пальцы испанца на рукояти эфеса побелели.</p>
   <p>— Пожалуй, мне придется рассказать гораздо больше, чем я планировал изначально, — невесело констатировал Шосс. — Что ж, думаю, это будет занимательная история. Тогда начнем. Не стоит тянуть время. Прежде всего, скажу, что мое недавнее отсутствие напрямую связано с тем, что произошло меньше часа назад. В нашем последнем разговоре, при котором брат Антоний любезно позволил мне присутствовать, вы, дон Мигель, упомянули имя некоего фон Фогельмана. Упомянули как человека, к которому сходится слишком много невидимых нитей от ваших врагов. Помнится, тогда я неловким жестом едва не вызвал ваше подозрение, и мне стоило немалого труда взять себя в руки. Дело в том, что упомянутый вами человек с давних пор мне был достаточно хорошо знаком, только я предпочитал называть его просто по имени — Клаус. И именно к нему я отправился через несколько дней, покинув за полночь поместье Селеш и никого не предупредив.</p>
   <p>Дон Мигель издал горлом какой-то нечленораздельный звук. Гнев стал заливать его лицо. Он посмотрел на монаха, словно ища поддержки своего крайнего возмущения таким коварством.</p>
   <p>— Спокойнее, брат мой, спокойнее, — отозвался брат Антоний. — Полагаю, вы еще успеете выразить свое недовольство. Думаю, нам стоит послушать, что скажет Ш… э-э-э… что он скажет.</p>
   <p>Уняв гнев, испанец вновь обратил свой пристальный взор на Шосса, сильно прищурившись.</p>
   <p>— Думаю, я вполне понимаю ваши чувства, — со вздохом заметил Шосс. — После всех тех бед, которые вам причинил этот человек, одно упоминание о том, что кто-то был с ним связан должно звучать едва ли не как признание вины. Может быть, отчасти так и есть, но судить об этом вам. Я лишь поведаю все так, как было.</p>
   <p>Шосс снова на какое-то время замолчал. Магистры беззвучно ожидали его рассказа.</p>
   <p>— Родом моих занятий, как я уже как-то имел удовольствие сообщить брату Антонию, была весьма незаконная область деятельности, — наконец заговорил Шосс. — Возможно, сама судьба однажды свела нас в таверне той деревушки, что расположена подле замка Гензенау. Вы, святой отец, тогда сидели за скромной трапезой из зелени и гороха, вкупе с напитком в виде простой воды, а в соседней комнате находились я и Клаус. Клаус, известный вам как фон Фогельман. Прибыл я туда, разумеется, изначально совсем с иными целями. На Востоке — не буду говорить, где, ибо это не имеет значения — я отхватил громадный куш в виде огромной партии драгоценных камней, стоимость которых была поистине огромной. Но груз, разумеется, надо было сбыть. Я послал весточку фон Фогельману, с которым с давних пор вел подобные дела, иногда получая наводку от него самого, иногда выполняя некоторую работу по поручению его клиентов. Главным образом, я частенько реализовывал через него свою добычу, особенно крупную. У этого старого пройдохи были ушки на макушке и обширные связи. Итогом этого послания стала встреча в таверне, куда прибыл он лично, чтобы поздравить меня с богатой добычей и обсудить сроки ее реализации, а так же мое вознаграждение. Кстати, та лошадь, груженая кошелями с золотом, подле которой под крики Габи я упал на рынке Сан-Паоло, пронзенный двумя арбалетными стрелами, была частью причитающегося мне вознаграждения за эти драгоценные камни. И отнюдь не платой за измену и предательство, как изволил тогда выразиться дон Мигель, даже если не принимать во внимание, что я не мог изменить и предать хотя бы потому, что не был связан с вами никакими обещаниями и вообще на вас не работал. Так вот, когда мы обо всем условились с Клаусом, он, вернувшись с маленьким авансом в виде золотых монет, указал мне на вас, уважаемый брат Антоний. Бегло осмотрев вашу персону, я не нашел ничего необычного, о чем незамедлительно и сообщил Клаусу. Тот, усмехнувшись, поведал мне, что необычным в первую очередь является то, что делает представитель ордена Кары Господней в этой местности. Он опознал вас по четкам из осины и омелы с серебряным крестиком. На них, как я выяснил позднее, еще должна быть надпись Manus Dominus.</p>
   <p>И Шосс коротко пересказал Магистрам, что именно поведал ему тогда Клаус касательно ордена, о котором он, Шосс, на тот момент не имел не малейшего представления.</p>
   <p> — И вот Клаус выразил опасения, что некоторыми из его людей заинтересовались братья этого ордена, — продолжал Шосс свой рассказ после небольшой паузы. — А заодно сообщил мне, что готов щедро заплатить за любую информацию об этом ордене, ежели мне таковую удастся раздобыть, и предложил начать с означенного монаха. То бишь с вас, брат Антоний. Поскольку заняться мне все равно было нечем, я не нашел в этом предложении ничего неподходящего и довольно быстро выяснил, что передо мной не простой монах, а Магистр ордена, Антонио де Альба, герцог де Медина. Более того, оказалось, что прибыл он в замок Гензенау по какому-то очень важному делу, которое именовалось как "Наследие Волчьего глаза". Вот так я впервые услышал о Наследии. Разумеется, обо всем, что мне удалось узнать, я тут же сообщил Клаусу. Тот пришел в явный ажиотаж и заявил в письме, что теперь поручает мне в первую очередь заполучить этот самый таинственный изумруд, представления о котором у него оказались столь же ошибочными, как и у Сулеймана ибн Ахмеда, что довело последнего до беды, равно как и весь его род. Добывать сведения об ордене Кары Господней фон Фогельман обозначил второстепенной целью. Именно с целью хищения изумруда я и проник в замок. И именно с этой целью я и пробрался в подвал, где была заперта Алина, хотя уже на тот момент у меня было достаточно оснований заподозрить, что там что-то совсем неладно. Но разве я мог поверить в то, что в результате увидел? Я был слишком разумен и хладнокровен, чтобы даже на секунду предположить возможность существования в этом мире привидений, чертей и оборотней. Что вполне естественно для здравомыслящего, не отягощенного грузом суеверий человека. Там, в подвале, я наткнулся на послание первого графа Гензенау своим потомкам и прочел его. Отказываясь верить написанному, хотя отрицать очевидное становилось бесполезно, я поднял глаза и увидел Алину. Оборотня. Это было страшное зрелище. Помню, как она бросилась на меня. Очнулся я уже в цепях на полу кареты брата Антония, которая увозила меня в неизвестном направлении. Позже-то мне стало понятно, почему я был столь тщательно закован в железные цепи. Ну, остальное вам известно не хуже меня. Но клянусь вам, хотя у вас есть основания не верить моим словам, что больше я не причинил ордену ни малейшего зла. Хотя тот факт, что я оказался в подвале замка Гензенау и поистине непостижимым образом стал новым владельцем проклятого "Волчьего ока" графской семье уж точно пошло на пользу. А существенного вреда, если верить словам Клауса, я вам не успел нанести, так как о вашем существовании он знал и без меня, равно как и то обстоятельство, что вы обратили внимание на некоторых его людей. Единственное, что он от меня узнал, это то, что в замке Гензенау хранится тот самый "Волчий глаз", и что по этому поводу туда прибыл сам Магистр де Медина, переодетый простым монахом. Впрочем, как выяснилось, вы всегда так одеваетесь. Многое прояснилось во время моего недавнего, последнего визита к Клаусу. Надо сказать, он был весьма не рад лицезреть меня посреди ночи в своих покоях живым и здоровым. Но Клаус поведал мне, что камень оказался для него настолько важен, что он стал стягивать к замку Гензенау людей, которые должны были попытаться завладеть им в том случае, если я не преуспею. Разумеется, я ни на грош ему не поверил, однако именно эти люди проследили ваши экипажи, которые увозили графскую семью и меня с проклятым камнем на шее до самого замка Рабле, о чем и сообщили своему хозяину. Что происходило со мной в замке, вы знаете не хуже меня. Однако когда я оттуда сбежал, то, уже зная о ваших бедах с Нейской башней, решил попытать счастья, в надежде завоевать ваше доверие. На тот момент, связанный неумолимым проклятьем "Волчьего глаза", я не мог позволить себе отправиться куда глаза глядят. Вы были нужны мне, и я пытался дать вам это понять в приватных беседах, говоря, что не в моих интересах работать против вас. Я понимал, что без вашей помощи мне никогда не избавиться от этой штуковины, а с вами у меня есть хоть какой-то шанс. Так было тогда… Когда я сбежал, то послал Клаусу весточку о том, что мне не нравится ход его действий. Ведь тип, представившийся как шевалье де Бевуаль, оказался в замке Рабле подозрительно быстро. В последнем разговоре с Клаусом я узнал, что вашу почту перехватили не без помощи шпионов, и был послан подставной отряд, который должен был забрать камень и… избавиться от меня. Клаус пробовал мне соврать, что в задачу де Бевуаля входило в том числе вытащить меня из вашего плена, и прибегнуть к крайним мерам только в случае острой необходимости, но вы должны прекрасно помнить, святой отец, каким было поведение шевалье. Поэтому я снова ни на грош не поверил в россказни фон Фогельмана. Еще тогда я обстоятельно объяснил ему это в письме, потребовав встречи и своих денег за драгоценные камни. Думаю, что Клаус испугался. Он знал, с кем имеет дело и знал, что я не прощу попытки меня убить. И он подослал ко мне своего бретера Алехандро, с которым я встретился вместо Клауса в одном из постоялых дворов Сан-Паоло, куда вернулся после своего первого путешествия к Нейской башне. Алехандро одарил меня лошадью с золотом и двумя арбалетными стрелами в спину. Выжил я не иначе как чудом, стараниями Габи и вашей помощью. Засим понял, что старина Клаус окончательно перешел черту, которую переходить не следовало. Но будучи все более вовлечен в дело Нейской башни, я решил, что месть можно отложить на потом.</p>
   <p> Не торопясь, Шосс обстоятельно рассказывал всю историю своего знакомства с орденом, с "Волчьим глазом", с заданием Клауса… Он говорил много и долго, поясняя странности в своем тогдашнем поведении, нежелание говорить с доном Мигелем, который все допытывался до истины, отчаянно подозревая в нем шпиона, и скользкие ответы на вопросы монаха.</p>
   <p> Затем, когда первая часть истории была рассказана, он завершил ее словами:</p>
   <p>— Теперь вы можете меня судить. Причинил ли я вам вред или по воле судьбы наша встреча пошла нам всем на пользу. Однако прежде, чем вы это сделаете, я закончу и вторую часть этой истории, — продолжил Шосс. — Я уже давно подозревал, что Клаус приложил руку ко многим вашим бедам, но я не думал, что он был одним из главных их организаторов и исполнителей. Когда вы, дон Мигель, упомянули его имя как предположительно того, кто за всем этим стоит, я понял, что более не могу откладывать свой визит к нему. Если прежде мной двигало лишь только чувство мести, то теперь… Теперь я понял, что если он действительно за всем стоит, то я более не могу позволять ему безнаказанно вредить вам. После всего того, что я узнал о вас и видел своими глазами… Впрочем, довольно сентиментальности. Думаю, придется вам объяснить кое-что из своего прошлого, а уж потом я закончу свое повествование пересказом моего последнего визита к Клаусу.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> В архивы ордена "Кары Господней" по делу о Наследии "Волчьего глаза" была добавлена бумага, на которой значился записанный Магистром де Медина дословный рассказ носителя проклятого изумруда, написанный с его разрешения, им прочитанный и одобренный.</p>
   <p> "Родился я в доме представителя духовенства. Это был богатый дом. Дом, в котором, по сути, было соединено два разных здания, одно побогаче, другое — попроще — для слуг. В богатом доме официально обитал его хозяин — епископ д'Эбре. Здесь он принимал посетителей, здесь он встречался с другими представителями духовенства и здесь же он занимался своими теологическими изысканиями на благо истинной католической веры, как он сам любил говорить. Однако чинный, благопристойный вид, опрятная мантия и маленькая епископская шапочка бесследно исчезали, когда ему случалось объявляться в другой части дома. Как правило, в то время, когда никто не мог потревожить его визитом.</p>
   <p> С раннего детства меня самым строжайшим образом пытались воспитывать в духе глубочайшей религиозности. Молитвы, посты, чтение религиозных книг и рассказы о житиях святых. С каким-то особенным рвением мать заставляла меня проникаться словом божием, словно хотела сделать из меня монаха с горящими от религиозного фанатизма глазами с самой колыбели. Меня сурово наказывали за малейшую провинность. Шалости, присущие обычным детям, в нашем доме возбранялись. На всем как будто лежал церковный налет. Казалось, каждый предмет обихода нес на себе этот отпечаток, и словно каждый стол содержал библию, распятие и горящие днем и ночью свечи. Говорят, черти ненавидят запах ладана. Я тоже его ненавидел. Мне казалось, им пропитан весь воздух, вся моя одежда, вся мебель и вообще весь окружающий мир, даже если я выходил в сад.</p>
   <p> Меня одевали во все строгое и неизменно черное, как будто я изначально был в чем-то виноват, и такой наряд должен был это подчеркнуть. Одежда зачастую не отличалась удобствами, но это никого не волновало. Скорее, наоборот, она словно была сшита для того, чтобы доставлять мне их, чтобы я смиренно терпел и продолжал молиться.</p>
   <p> А сами молитвы? Набор бессмысленных слов на латыни, который стали загружать в сознание ребенка гораздо раньше, чем это сознание смогло определить себя как что-то обособленное в этом мире. Что-то, не являющееся чьей-то бессловесной вещью, которая должна делать то что скажут и тогда когда скажут, и считать, что это в порядке вещей, и что именно так Бог и сотворил мир и его в частности.</p>
   <p> Теперь, иногда вспоминая об этом — именно иногда, ведь подобные воспоминания мне глубоко ненавистны — я думаю, что счастливо избежал помутнения рассудка и сдвига на религиозной почве. В ином случае мне, скорее всего, надлежало умереть в ранней юности или же, окончательно тронувшись рассудком, стать одним из тех бесноватых проповедников или теологов, которые саму жизнь склонны считать величайшим грехом, и что любое проявление радости или удовольствия это, по их мнению, нечто отвратительное, ведущее к бездне грехопадения. В любом случае, мне безмерно жаль тех детей, которые с пеленок оказываются во власти подобных мракобесов, ибо в них будет задавлена малейшая искра свободного самосознания.</p>
   <p> Со мной, вероятно, этого не случилось, потому что я от природы оказался наделен слишком сильной волей к свободе и собственному "Я". Чем больше во мне просыпались эти качества, тем больше я отказывался беспрекословно подчиняться и проявлял то, что окружающие называли непокорностью и строптивостью. Меня наказывали все суровее, но я, словно наперекор, все равно продолжал делать по-своему, лишь затаясь на время там, где этого требовали обстоятельства.</p>
   <p> Когда я подрос, меня стали обучать латыни и некоторым другим вещам. Однако, как я подозреваю, лишь для того, чтобы я мог читать религиозные книги самостоятельно, и читать их "истинно правильно". Как я ненавидел долгие часы, проведенные за перелистыванием пожелтевших фолиантов! К ежедневным молитвам ко всему прочему добавились обязанности по самостоятельному прочтению религиозных книг, которыми, казалось, был просто набит весь дом. Иногда мне хотелось, чтобы случился сильный пожар, который унес бы все эти тексты в своем могучем жарком вихре, до черноты тончайшего пепла пожрав ненавистные мне страницы. Не знаю, хорошо или плохо, что тогда я еще не мог сообразить: такой пожар прекрасно можно организовать и самому, благо что для этого все необходимое в изобилии находилось под рукой.</p>
   <p> Не смотря на многие мои дальнейшие жизненные "подвиги", у меня не возникало мыслей, чтобы пожар вместе с книгами, крестами и черными одеждами заодно прихватил и моих мучителей. Тогда еще не возникало.</p>
   <p> Потом все изменилось. Епископ, который, появляясь в доме, предназначенном для прислуги, обычно не удостаивал меня вниманием, а если таковое и случалось, то обязательно для того, чтобы еще больше отравить мне жизнь очередной невыносимо мрачной порцией религии, изъявил желание чтобы я начал прислуживать ему в часовне. Он захотел, чтобы я начал постигать все необходимое, и под его личным руководством к совершеннолетию смог бы обладать всеми нужными качествами, чтобы посвятить себя служению церкви. Мать была рада. Я — нет. Каких только уловок я не пытался использовать, чтобы избежать очередного визита в часовню, где мне надлежало постигать становившуюся мне с каждым днем все более ненавистной науку.</p>
   <p> Вместе с этим тот человек, которого окружающие называли моим отцом, и который жил с нами в доме для слуг, стал вести себя все хуже. Бывший вор и разбойник, он счастливо избежал смерти, и несколько лет вел себя тише воды ниже травы. Должно быть, он тоже был не очень рад, каким образом меня пытаются воспитывать, и может быть именно поэтому наказывал меня не столь сурово, как это велели ему делать мать и епископ. Куда больше мрачных религиозных ужасов о страданиях неизвестных мне людей, которые мне представлялись едва ли менее кошмарными, чем в красках расписанные адские муки мне нравились его рассказы о прежней жизни. Надо отдать ему должное, самые ужасные подробности он опускал, хотя со временем я стал догадываться, что же происходило на самом деле. И тем более разительный контраст составляли его рассказы о жизни там, за стенами этого мрачного дома. Жизни, которая была полна приключений и опасности. Контраст с тем, что мне каждодневно приходилось выслушивать от других людей. Думаю, что он повествовал об этом не столько мне, сколько себе самому, как будто тоскуя о прошлых днях и сомневаясь. Однако во мне он нашел благодарного слушателя и иной раз, вместо очередного предписанного мне сурового наказания за новую провинность или непроизвольно выраженного неудовольствия от рьяной порции религиозного воздействия, он наливал себе стакан вина и тихим голосом начинал разглагольствовать о былых деньках, а я слушал его с блестящими глазами, позабыв про все на свете. Об этих разговорах никто не знал, и лишь мать догадывалась о чем-то таком, но доказательств у нее не было.</p>
   <p> Хуже все стало тогда, когда тот, кого все считали моим отцом, по прошествии какого-то количества лет то ли не выдержал такой жизни, то ли натуре его захотелось взяться за старое, но все стало меняться. Он стал много пить, часто куда-то пропадал и вокруг него стали объявляться разного рода подозрительные личности. Ко мне он уже не относился так щадяще, как прежде, хотя, если сравнивать его отношение с отношением окружающих, оно все-таки устраивало меня гораздо больше. Епископ неоднократно выражал ему свое неудовольствие, а мать даже чем-то угрожала, но он стал отвечать что-то насчет того, что, мол, делайте что хотите. Для меня в первую очередь это было хуже тем, что я фактически потерял контакт с единственным нормальным человеком в моем окружении, если его, конечно, можно было считать нормальным. Однако к тому времени я уже успел кое-чему у него научиться.</p>
   <p> Помню, как я взломал свой первый замок. Мне было очень любопытно, что же такого прячет моя мать в маленькой шкатулке, ключ от которой она неизменно носила у себя на шее. Несколько раз я видел как она, воровато озираясь, шелестела какими-то бумагами, думая, что ее никто не видит. И наивно верила, что о местонахождении этой шкатулки никто не знает. Я заметил странную особенность, что такое часто случалось после очередного визита епископа, или же после того, как она, устроив мне многочасовую религиозную отповедь, назначала мне суровое наказание. Это подогревало во мне нездоровый интерес к содержимому шкатулки, и однажды, когда муж моей матери удостоил меня очередным разговором, что стало происходить все реже, я вдруг попросил его научить меня вскрывать замки. В его глазах сначала блеснул гнев, и он было вскипел от того, что только что услышал из моих уст. Может быть, просто испугался неожиданному исходу своих бесед со мной. Но потом в его глазах мелькнул нездоровый, хитрый огонек. "А что, — сказал он вдруг, и я так и не понял, ко мне ли он обращается, или разговаривает сам с собой. — Почему бы мне не сделать приятное его преосвященству? Это была бы неплохая шутка. Представляю себе его рожу, когда бы он впоследствии узнал, каким штукам я выучил…" Здесь он замолчал и посмотрел на меня очень серьезно. "Изволь, — сказал он негромко. — Но если об этом узнает хоть одна живая душа, я заставлю тебя горько пожалеть о том, что ты распустил язык."</p>
   <p> Он познакомил меня с отмычками. В качестве упражнений я практиковался на замках шкафов и сундуков, которые он предварительно запирал, а я должен был под его руководством отпереть их, как следует изучить содержимое, после чего сложить все вещи так, как они лежали в исходном виде и запереть замок обратно. Он награждал меня тумаками и руганью, словно мастер нерадивого подмастерья, когда тот делал оплошность, но я сносил все без малейшего недовольства.</p>
   <p> Довольно скоро, я научился ловко орудовать отмычкой, и решил, что настало время познакомиться с содержимым той самой маленькой шкатулки, что спрятала моя мать, однако в тот раз совершенно не преуспел. Достаточно легко отперев шкаф, где в груде белья она хранила предмет моего любопытства, я извлек шкатулку, однако все мои усилия ее отпереть ни к чему не привели. Раздосадованный этим обстоятельством, я едва не попался матери прямо на месте преступления, и еле успел вернуть шкатулку на место и запереть обратно замок дверцы шкафа.</p>
   <p> А затем я сообщил моему новому учителю, что я нашел замок, который мне не поддался. "Неужели?" — хмыкнул он, глядя на меня. — "И где же ты нашел такой замок?". Я громко засопел и промолчал. "Та-а-ак, понятно," — многозначительно сказал он, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло какое-то хитрое удовлетворение. — "Ну что ж, малец, правильно делаешь. Чем меньше будешь болтать, тем дольше проживешь. Ну а что до замка, то я познакомил тебя с самыми примитивными, ибо других в этом доме почти не встречается. Тем более я думал, что ты бросишь эту идею, когда она тебе надоест. Но я вижу, что ошибся. Ладно." И он ушел, оборвав разговор. Я понял, что лучше более к нему не приставать и думал, что на этом все, однако это оказалось не так.</p>
   <p> Через несколько дней он вдруг исчез на несколько суток. Это было уже не в первый раз, но в данном случае все оказалось иначе, чем обычно. Когда он объявился, мать очень сердито с ним побеседовала, после чего удалилась к себе и заперлась, а он… Он вдруг позвал меня из моей комнаты, хотя было уже поздно. "Тс-с!" — прошипел он, приложив палец к губам. — "Идем со мной, и ни звука". Мы прошли в кухню, где в этот час не было ни души, и там он вдруг извлек из лежавшей под столом серой мешковины два небольших ларца. Он поставил их передо мной на стол. "Приступим", — коротко сказал он.</p>
   <p> На этот раз обучение было куда более сложным. Он шипел и ругался сквозь зубы, давая мне затрещины и ударяя по рукам, которые, по его мнению, обращались с отмычкой с грубостью пьяного свинопаса. Он то и дело выхватывал у меня из рук отмычку и принимался показывать, как с ней следует обращаться, рассказывая при этом устройство конкретно этого замка, а так же других. В тот раз у меня ничего не получилось. Он отправил меня спать. Я не знал, последует ли продолжение, но оно последовало.</p>
   <p> И замок поддался. Я вздохнул с облегчением и радостью, а он громко расхохотался и сделал неприличный жест куда-то в сторону. Если сложить два и два — в сторону покоев епископа. "Что ж, теперь усложним задачу", — вдруг сказал он, и неожиданно задул все свечи, погрузив комнату во тьму, которая нарушалась только слабым светом месяца из большого окна. — "Настоящему мастеру свет не нужен. Открывай вторую."</p>
   <p> Думаю, я превзошел его ожидания, ибо когда он в темноте с жадностью поглощал вино, наливая его себе из большой оплетенной бутылки, то явственно поперхнулся, когда щелкнул замок. Откашлявшись, он подошел и самолично проверил плоды моих трудов. "Неплохо, будь я проклят", — сказал он, и по всему было видно, что он более чем удовлетворен. — "Весьма неплохо".</p>
   <p> Он не дал мне рассмотреть содержимое ларцов, которое было прикрыто куском бархата. Однако, порывшись в кармане, неожиданно бросил мне большую серебряную монету. Таких денег в своем распоряжении я отродясь не видал. "Держи", — сказал он, улыбаясь. — "Только не говори никому. Потрать на сладости или на развлечения. Не на вещи — ты не сможешь объяснить как они у тебя оказались!"</p>
   <p> Монету я спрятал. Мне очень хотелось ее потратить, но я счел, что было бы неплохо иметь какие-то деньги на будущее, и стоически вытерпел муки связанные с желанием потратить все до последнего денье.</p>
   <p> Как-то так получилось, что на время я отложил мысли о том, чтобы добраться до материнской шкатулки. Может быть потому, что муж матери стал постоянно приносить мне разные вещицы, чтобы я оттачивал на них свое мастерство, постоянно показывая мне новые приемы и все время рассказывая что-то новое. Откуда он их доставал — догадаться было нетрудно. Куда девал — вот этот вопрос оставался для меня загадкой до поры до времени.</p>
   <p> Однажды он заявился с каким-то подозрительным, тощим, как оглобля, типом с бегающими глазами и вкрадчивой походкой. Когда я пришел вниз, они сидели на кухне и угощались остывшим ужином. "Это, что ли, твой мальчишка?" — спросил Тощий, кивая головой в мою сторону. Получив утвердительный ответ, он внимательно осмотрел меня и неожиданно сказал: "Твой папаша говорит, что ты подаешь большие надежды в умении обращаться с замками. Однако, мой милый, это еще не все. Хотя бы потому, что ни до одного из них тебе не удастся добраться, ибо весь дом узнает о твоем присутствии раньше, чем ты сунешь отмычку в замочную скважину. Если бы я топотал так же как ты, уподобляясь корове, которую загоняют по деревянному трапу на корабль, то все эти чудесные вещи, на которых ты сейчас покажешь свое искусство, остались бы на своих местах, в то время как на мою долю выпало бы куда менее приятное пристанище и не такой хороший ужин." Я не сразу понял, о чем он говорит, но позже все стало куда яснее. Тощий оказался ловким вором, промышляющим в богатых домах, и старинным приятелем мужа моей матери. Помимо всего прочего он сказал, что если я и дальше намерен так ходить, то мне надо идти либо сгребать навоз, либо же вырвать себе ноги с корнем и попробовать себя на поприще нищего, где я, несомненно, заработаю что-то еще кроме пеньковой веревки. Слушая разглагольствования Тощего, "папаша" прятал улыбку, но уголки его глаз хитро щурились. Когда я разобрался с принесенными вещами и Тощий удовлетворенно хмыкнул, он подмигнул ему, словно пытаясь сказать: "Ну, что я тебе говорил?".</p>
   <p> С тех пор он время от времени появлялся в компании Тощего. Последний рьяно взялся обучить меня кое-каким навыкам: показал мне, как надо двигаться, как ступать, как ставить ступню. О моей обуви и одежде он высказался весьма нецензурными словами, говоря, что в таких вещичках только пасти коров или прихожан, но одновременно присовокупил, что пока с этим, увы, ничего нельзя сделать. Не знаю, зачем это было нужно Тощему, хотя, если судить по обрывкам их разговоров с "папашей", он был ему чем-то обязан, и "папаша" попросил научить меня кой-чему. Тощий говорил, что без практики обучение будет не очень эффективным, однако действительно показывал мне разные штуки и много внимания уделял игре света и тени, звукам при движении, форме и типу одежды и многому другому.</p>
   <p> Наверное, чем больше инстинктивного отторжения у меня вызывал навязываемый мне религиозный образ жизни, молитвы, чтение и латынь, тем с большей горячностью я окунался в преподаваемые мне иные науки, причем настолько усердно, что в глазах Тощего я иной раз читал явное удовлетворение от того, как быстро и эффективно я постигал порочные премудрости, хотя он старался не показывать виду. Как-то в пьяной беседе с "папашей" он хохотнул на счет того, какого дьяволенок растет в этом дитяте, из которого окружающие столь упорно делают монаха. А его преосвященство и не подозревает, что под его благочинной крышей может вырасти шельмец, каких мало. При упоминании о епископе лицо "папаши" приняло какое-то особенное выражение, словно сама мысль о подобном моем воспитании приносила ему самое настоящее блаженство.</p>
   <p> Однажды, в стельку пьяный, Тощий отмочил не очень приятную штуку. Он вдруг выхватил откуда-то из рукава кинжал с тонким, острым как бритва лезвием, приставил его к моему горлу и сказал заплетающимся языком: "Настоящий мастер, парень, действует бесшумно и незаметно. Но если обстоятельства оказываются не в его пользу, надо уметь устранить их так же быстро и бесшумно, как открыть замок". Потом он спрятал кинжал и, опорожнив залпом остатки вина в кувшине, свалился под стол. "Что с ним?" — спросил я, помогая "папаше" перетащить его в подсобку, с глаз подальше. "У него был плохой день", — хмуро отозвался тот, не вдаваясь в подробности.</p>
   <p> С тех пор Тощий, убедившись, что я изрядно преуспел в его уроках, вдруг задался целью обучить меня обращаться с короткими лезвиями определенного рода. Кухонный нож он презрительно обозвал "оружием ревнивых мужей", после чего развернул передо мной завернутый в особое полотно целый арсенал, и с жаром пустился в объяснения как профессор теологии при университете.</p>
   <p> Однажды Тощий куда-то исчез. "Папаша" хмуро пояснил, что ему не очень повезло, и что мы еще долго его не увидим, поскольку он перебрался в другие края. Однако и сам "папаша" к тому времени начал становиться невыносимым. В его окружении стали появляться куда более сомнительные личности, нежели Тощий. Мать пыталась воздействовать на него сначала уговорами, а затем и угрозами, упоминая при этом гнев епископа, но все чаще пьяный "папаша" разражался на это громким хохотом, говоря, что он знает одну маленькую тайну, и что если ранее он сам был заложником обстоятельств, то теперь точно такими же заложниками стали и другие участники этой комедии. Мать бледнела как полотно и убегала прочь, преследуемая громким пьяным хохотом.</p>
   <p> "Папашины" дружки, с которыми он все чаще появлялся в кухне и соседних помещениях ближе к ночи, по большей части были какими-то угрюмыми, косматыми личностями, которые слишком подозрительно смахивали на разбойников с большой дороги, нежели добропорядочных граждан или аккуратных воров вроде Тощего. "Папаша", отношения с которым все более и более портились в силу его распущенного пьянства и сомнительного образа жизни, которому он поддался, тем не менее еще продолжал свои попытки преподавания мне преступной азбуки. Некоторые из этих подозрительных типов внесли в мое образование свою скромную лепту. Один из них, мерзко хихикающий тип со змеиным выражением лица, оказался достаточно сведущ по части ядов. Кажется, его потом все-таки заловили на этом поприще, и о постигшем его наказании я распространяться не буду — вы и сами знаете, как поступают с отравителями. Другой оказался самым настоящим бретером, с которым моего "папашу" тоже, как выяснилось, связывало давнее знакомство в молодости, после чего их пути разошлись. Этот серьезно расширил мои навыки в области всевозможного оружия, при этом, правда, однажды чуть не продырявив меня в качестве наглядного примера.</p>
   <p> Потом дела с "папашей" стали совсем плохи. Кстати, на тот момент уже знал, что на самом деле он мне не отец. Потому я и называл его в своем рассказе "папаша" или "муж матери", избегая называть его "отец" или хотя бы по имени. Пусть его имя останется вам неизвестным, хотя, учитывая все обстоятельства, выяснить его не сможет только ленивый. Просто, думаю, пришла пора вам поведать и об этом.</p>
   <p> Однажды я добрался до материнской шкатулки. Я сделал себе из этого целое приключение, устроив самому себе настоящий экзамен преступного мастерства. Я пробрался в ее комнату ночью, когда она спала, вскрыл шкаф, достал шкатулку и удалился прочь. В кромешной тьме изучать ее содержимое было совершенно невозможно, хотя я давно обнаружил, что вижу в темноте явно лучше многих других людей. Возможно потому, что с раннего детства в качестве наказания меня подолгу запирали в темном чулане и мои глаза подружились с темнотой раньше, чем ноги с башмаками. Устроившись в своей комнате у горевшей перед распятием свечи, я самым тщательным образом изучил содержимое столь интриговавшей меня шкатулки.</p>
   <p> Не буду утомлять вас рассказами о том, что в ней содержалось. В каком-то смысле, это была вся жизнь бедной женщины, согрешившей однажды и вынужденной нести бремя этого греха через всю свою жизнь. Тот, кого все считали моим отцом, на самом деле таковым не являлся. Поэтому в своем рассказе я если и называл его как-то, то только с долей иронии — "папаша". Разумеется, тогда, до поры до времени я называл его отец, и все было как положено. Но потом я узнал и правду. Возможно, из-за того, что моя мать фанатично усердствовала в моем религиозном воспитании, я не слишком-то любил ее. Но и не ненавидел так, как потом возненавидел некоторых людей. Скорее, я просто свыкся с мыслью что она моя мать и другой у меня нет. Когда я узнал ее тайну, я скорее проникся к ней состраданием, чем злостью. Однако мои представления о жизни были еще весьма незрелыми, хотя бы в силу моего возраста, и я обратился за разъяснениями к "папаше", хотя бы потому что заговорить о подобном с матерью у меня и мысли не возникало. Шкатулку, разумеется, я вернул на место, и мать ничего не заподозрила.</p>
   <p> "Папаша" был совершенно не рад моему вопросу. Он поинтересовался у меня, кто мне наболтал подобную чепуху, а когда я ответил уклончиво, но достаточно твердо, надолго задумался. "Я ничего тебе не скажу", — наконец сказал он мрачно. — "Если тебя так интересуют детали этой истории, советую порыться в бумагах его преосвященства." "А при чем здесь его преосвященство?" — спросил я, хотя его личность давно вызывала у меня самые противоречивые чувства. "При том", — сухо ответил он. — "Это его дом. Его жизнь. Его правила. И, в конце концов, ты теперь достаточно опытен, чтобы самому докопаться до правды, да еще так, что об этом не узнает ни одна живая душа. Вот и проверим, получится ли у тебя. Наш епископ — настоящий педант, и пусть меня черти живьем утащат в ад, если в где-нибудь в его бумагах не найдется интересующих тебя сведений."</p>
   <p> Может быть это была последняя капля. С тех пор "папаша" совершенно отдалился и со мной почти не общался. Он стал пить так, что увидеть его трезвым удавалось очень и очень редко. Однако я решил последовать его совету, что означало совершенно конкретные действия. Но я решил развить идею. Однажды я сказал матери, что, раз я бываю в услужении в часовне, почему бы мне не начать выполнять какие-то работы в доме его преосвященства? Ведь у него там достаточно священников, послушников и монахов при его особе, чтобы выполнять всю соответствующую его положению деятельность и приемы, и, быть может, и для меня найдется место в услужении? Мать была удивлена моим вопросом, однако нашла его весьма подходящим и переговорила с епископом. Тот дал свое согласие, и меня определили в услужение. Так я получил официальный доступ в дом его преосвященства. Разумеется, совсем с иными целями, нежели могли себе вообразить он сам и моя мать.</p>
   <p> Там я повидал достаточно святош, которые, чинно расхаживая и раздавая благословения днем, в закрытом обществе могли вести себя совершенно иначе. Неужели никто никогда не задавался вопросом, откуда у этих духовных особ, которые по всем предписанным правилам должны вести скромный образ жизни и быть умеренными во всем, и в первую очередь в еде, такие лоснящиеся лица, толстые загривки и отвисшие животы? Особенно в пост, когда все добрые католики должны быть весьма осмотрительны в еде и поведении. Лично я знал откуда, ибо повидал достаточно. Об этом я хотел заметить вкупе с тем, что узнал, со временем как следует ознакомившись с содержимым ящиков и секретеров его преосвященства епископа д'Эбре. Ведь я неоднократно давал понять о том, что крайне неприязненно отношусь к церковно-монашеской братии. И не только потому что с раннего детства был окружен атмосферой сурового религиозного воспитания и воздействия. А потому, что слишком много раз видел, как достаточно многие из этих святош в интимном кругу вели себя куда менее благопристойно, нежели требовали того же от своей паствы, почему-то забывая о тех самых страшных адских муках, которыми они грозили прихожанам за куда меньшие провинности перед Богом. Если мой "папаша" со своими дружками внесли свою лепту в мое преступное образование, то от окружения его преосвященства я получил прекрасные уроки лицемерия, ханжества и… лучше я на этом остановлюсь. Могу лишь выразить сожаление, что среди этих носящих церковные облачения людей не попалось тогда людей другого типа. Ибо лишь много позднее я понял: среди духовенства есть и достойные люди, и, более того, понял это, убедившись на личном опыте. Но я видел то что видел.</p>
   <p> Да, когда я познакомился с богатыми архивами его преосвященства, я понял все. Словами не могу выразить, какие чувства меня переполняли. Может быть именно тогда, достигнув накала, они перегорели и с тех пор в моей душе поселилось хладнокровие, зачастую смешанное с безразличием.</p>
   <p> Епископ д'Эбре, этот внешне набожный и благочинный святоша, появляющийся на публике образцовым священнослужителем, был моим настоящим отцом. Я не знаю, когда он решил пренебречь целибатом, но это все объясняло. Прежде епископ часто навещал мать, и я прекрасно помню их визиты, во время которых его преосвященство надолго задерживался в доме для слуг, а иногда и оставался там до утра. Когда я подрос, в силу ряда разных причин он сократил свои визиты, которые в каком-то смысле можно было уже называть добропорядочными. Может быть, святой отец взял верх над своими страстями, а может быть просто поостыл к моей матери, однако результатом было явное прекращение недопустимой для духовной особы тем более столь высокого положения связи. Тем не менее он поддерживал достаточно хорошие отношения с моей матерью. Помню одну из прочитанных мной фраз, написанных аккуратным, каллиграфическим почерком его преосвященства "…только там я чувствую вкус жизни…". Он продолжал навещать мою мать, но, насколько я смог понять, с греховной связью было покончено. Может быть потому, что плод их тайного союза рос у них на глазах, каждодневно напоминая о том, сколь велико они согрешили.</p>
   <p> Далее все стало на свои места. Когда моя мать поняла, что ждет ребенка, надо было срочно предпринимать какие-то меры. Епископ, надо отдать ему должное, не бросил ее на произвол судьбы. Хотя, может быть, просто потому, что побоялся огласки, если покинутая, очерненная в глазах общества женщина в отчаянии расскажет как дело обстоит на самом деле. Даже если ей не поверят, такое грязное пятно очень трудно отстирать с безупречной репутации белой епископской мантии, а подчас и попросту невозможно. Его преосвященство епископ д'Эбре придумал ловкий выход. Он нашел в мужья моей матери подходящую кандидатуру, которой должны были вынести смертный приговор. Разбойник и вор, не обладавший отталкивающей внешностью и, умытый и переодетый, вполне могший сойти за добропорядочного буржуа, был счастлив избавиться от позорной казни, когда ему было выдвинуто столь необычное предложение. Тогда, помнится, он заявил, что готов жениться хоть на сотне женщин, лишь бы выбраться из этого смертельного капкана. Его преосвященство, разумеется, предварительно навел справки, чтобы убедиться, что этот тип не будет представлять угрозы в их собственном доме.</p>
   <p> Лично я считаю, что это был не самый лучший выбор. Полагаю, что можно было отыскать множество бедняков, согласных принять подобное предложение. Но, думаю, его преосвященством двигал расчет, который предполагал возможность держать в узде человека, избранного на роль моего отца. Ведь ему ясно дали понять, что в случае каких-нибудь выходок он быстро отправится туда, откуда его вытащили, и на этот раз его уже ничто не спасет.</p>
   <p> Думаю, что моему ненастоящему отцу не объяснили, от кого именно моя мать ждет ребенка, однако, он наверняка и сам догадался. Понимая, что на тот момент эта тайна могла стоить ему жизни, он делал вид что абсолютно ни о чем не подозревает. Но потом, судя по всему, он стал жалеть о той судьбе, которая выпала на его долю. Епископ, конечно, когда подыскивал соответствующую кандидатуру, навел справки о его личности, да только у него не было достаточно времени, а потом и желания, чтобы как следует разобраться во всей подноготной. Но я уже знал больше него. Мой ненастоящий отец прежде был главарем довольно успешной разбойничьей шайки, и именно это обстоятельство объясняло, откуда в его окружении оказалось столь много сомнительных личностей с весьма неординарными талантами. Первоначально он вел себя тише воды ниже травы, но с годами такая жизнь начала его тяготить. Он стал выпивать и исчезать из дома. Предполагаю, что он перестал питать какие-либо теплые чувства к его преосвященству, хотя тот все же избавил его от смерти. Когда мой ненастоящий отец вместо очередного предписанного мне наказания рассказывал мне истории из своей прежней жизни, думаю он таким образом изливал свою тоскующую душу единственному благодарному слушателю. А когда я позже вдруг обратился к нему с такой необычной просьбой, у него наверняка мелькнула шальная мысль по-своему отплатить его преосвященству, ведь он знал, чьим сыном я в действительности являюсь.</p>
   <p> И он весьма преуспел на поприще моего обучения, в том числе подключив к этому делу кое-кого из бывших дружков, с кем он снова втайне сошелся. Думаю, нетрудно догадаться откуда "папаша" доставал ларцы и шкатулки и прочие штуки для моего обучения. Возможно, он так же рассказал обо мне своему дружку Тощему, который, судя по всему, не стал бы с таким рвением заниматься моей персоной, кабы не разделил точку зрения своего друга, что вырастить из сына епископа отъявленного мошенника будет весьма недурной шуткой.</p>
   <p> Когда же я, узнав что он мой ненастоящий отец, обратился к нему за разъяснениями, он не дал мне ответа. Трудно сказать почему. К тому времени воздействие винных паров уже сильно изменило его. Он отправил меня добывать сведения в епископских архивах, а сам отдалился от меня окончательно.</p>
   <p> Узнав правду, я смог улучить момент, когда "папаша" случайно оказался достаточно трезв, и рассказал ему о том, что мне удалось выяснить. Он реагировал достаточно меланхолично. "Теперь ты знаешь все", — сказал он совершенно бесцветным голосом. — "Можешь пойти и броситься на шею своему папаше, хотя что-то мне подсказывает, что он будет совсем не рад такому повороту событий. Только имей в виду, мой мальчик, что эта тайна мне может стоить головы, а тебе — пожизненного заточения в каком-нибудь монастырском каменном мешке. Впрочем, я вижу тебя и так к нему усердно готовили. А теперь оставь меня. Мне все здесь ненавистно. Может быть, кроме тебя, ведь ты еще больше меня оказался заложником обстоятельств и, как я погляжу, испытываешь такое же отвращение к этим ханжам и бубнежу в облаках ладана. Если хочешь послушаться доброго совета — беги отсюда, иначе ты погибнешь. Если не телом, так разумом. В тебе живет неуемная тяга к свободе, хотя ее и пытались вытравить всеми способами, с пеленок делая тебя монахом и телом и душой.</p>
   <p> Больше я с моим ненастоящим отцом не разговаривал. Вскоре он умер. Говорили, что от пьянства, но по-моему епископ просто замял скандал, когда "папаша" с двумя приятелями попался на месте преступления и был убит при оказании сопротивления.</p>
   <p> Потом все стало происходить словно лавина, скатывающаяся с высокой горы. Не знаю, горевал ли я о том, кого долгие годы принимал за отца, и который все это время открывал мне другой мир кроме круглосуточного религиозного заточения — мир пусть и далекий от добродетели, но являвшийся спасительной отдушиной для моего угнетаемого разума. Возможно, как я уже говорил, после всего что я узнал мои чувства притупились, и я стал утрачивать веру в человечность. Помню, как у меня разразился ужасный скандал с матерью, когда за какой-то проступок я должен был отбывать многочасовое наказание, а я вдруг наотрез отказался ей в лицо. Сначала она не поверила своим ушам, а потом разразилась невероятно гневной речью о моей неблагодарности, доброте окружающих людей, и повествованиями о поджидающих меня адских муках. Я думаю, подобную песню вы много раз слышали из уст фанатично религиозных людей. Тогда я вдруг не удержался. Само по себе противопоставление того, что мою собственную жизнь представляют сплошной чередой греховности и непослушания, за которые я денно и нощно должен был замаливать свои грехи и на коленях ползать перед моими якобы благодетелями представилось мне просто откровенным издевательством в сравнении с тем фактом, что всей моей виной было незаконное рождения вследствие связи епископа и моей матери. Люди, которые гнобили меня могильно-тяжелым камнем религии, непрерывно твердя мне о добродетелях и наказании, сами погрязли в грехе дальше некуда. Я сильно разозлился и выпалил в лицо матери все, что мне было известно, после чего предложил ей сначала помолиться о собственных грехах и грехах его преосвященства, а уж потом указывать мне на мои. Она смертельно побледнела и схватилась за сердце. Потом попыталась что-то сказать, но не смогла, и быстро ушла прочь.</p>
   <p> На какое-то время меня оставили в покое. Я все так же наведывался в дом епископа для выполнения своих обязанностей, но мать больше не заставляла меня убивать все свободные часы на прежние занятия с книгами, чтением молитв и покаянием в том, что мне никогда не было понятно по своему отношению ко мне.</p>
   <p> Спустя пару недель она позвала меня к себе и с каким-то надрывным отчаянием стала рассказывать то, что я в общем-то уже знал и без нее.</p>
   <p> Ко всему прочему, я понял, что ежедневное созерцание плода ее греха, которому она продолжала предаваться, так сильно угнетал ее совесть, что она фактически стала пытаться искупить свою вину перед Богом заставляя меня едва ли не с пеленок замаливать этот грех за нее. С колыбели делая из меня какого-то монаха, она заглушала голос собственного прегрешения, думая, что поступает единственно верно, готовя из меня будущего затворника, который все свои дни должен будет провести в келье, молясь за искупление грехов и даже не понимая, какой и чей этот грех на самом деле. Она думала, что отдавая ребенка служению Богу сможет обрести покаяние и утешение.</p>
   <p> Можете резать меня на части, но я никогда не мог понять, как можно заставлять других людей искуплять свои собственные ошибки, особенно если эти "другие люди" — ни в чем не повинные дети. Моей любви к человечеству в целом это отнюдь не прибавило, равно как и в частности.</p>
   <p> Мы долго говорили. Я сказал, что не питаю к ней дурных чувств, но и обращаться с собой так как прежде более не позволю. Она пыталась мне сказать, что его преосвященство очень разгневается. Я сказал, что его преосвященство может убираться к дьяволу вместе со своими проповедями. Мне тяжело было быть участником этой сцены, когда мать, прежде всегда такая выдержанная, жесткая и суровая, металась по комнате с рыданиями, заламывая руки и умоляя меня простить их и забыть обо всем. Простить я мог, но забыть и сделать вид что ничего не произошло, и жить так как я жил прежде, было невозможно. Я сказал ей об этом без всякой злобы или из чувства мести или обиды. Я просто сказал правду, хотя мир вокруг меня продолжал стремительно рушиться.</p>
   <p> Она слегла в нервной горячке. Доктора твердили, что это не опасно, и, насколько я мог судить, она действительно должна была поправиться. Просто душевные терзания достигли своего апогея, вырвавшись наружу в минуту моего признания, но при этом облегчив ее собственную совесть, которую годами грызло чувство затаенной вины. Но случилось непредвиденное.</p>
   <p> После смерти "папаши" к нам продолжал захаживать один из его дружков, косматый тип с подозрительным выражением коровьих глазок из-под низких бровей и угловатыми чертами лица с бычьей челюстью. Должно быть, он имел на мою мать какие-то виды, а может просто предполагал, что мой "папаша" где-то в доме спрятал богатую заначку. Так или иначе, он периодически появлялся у нас, а мать, не прогоняла его но и не приближала. Может быть, после смерти "папаши" и отсутствия прежнего внимания его преосвященства она боялась остаться одна на всем белом свете, совершенно никому не нужная, раз даже такой подозрительный тип мог составить ей хоть какое-то общество. У меня этот тип не вызывал ровно никакого доверия, однако он оказывал мелкую помощь по хозяйству, где требовалась грубая сила, и поэтому вполне мог рассчитывать на жирную похлебку, некоторое денежное вознаграждение и определенную долю внимания от моей матери, которая заправляла домом для челяди с незапамятных времен.</p>
   <p> Однажды поздно вечером, проходя к себе, я услышал из спальни матери какие-то подозрительные звуки. Подойдя ближе, я понял, что дело неладно. Ворвавшись внутрь, я убедился, что все было совсем плохо.</p>
   <p> Косматый тип, пользуясь болезнью матери и тем, что она почти в беспамятстве лежала на кровати, проник к ней в комнату, обшарил ее и обнаружил ту самую шкатулку, которая некогда вызвала во мне интерес, приведший в конечном счете к познанию правды. Не сумев, как и я когда-то, открыть ее, он стал искать ключ и, должно быть, обнаружил его на шее моей матери. Думая, что она ничего не чувствует, он попытался снять его, и тут она наверняка очнулась.</p>
   <p> Когда я вбежал в комнату, он душил ее своей здоровенной лапищей, а в другой держал сорванный ключ. Неподалеку, завернутые в покрывало, были сложены ее немногочисленные ценности. Мать задыхалась, и лицо ее начинало синеть. Не произнося ни звука, я бросился на косматого. Однако в моем возрасте грубой силой справиться с таким здоровенным типом было почти нереально. Он отшвырнул меня левой рукой прочь, а сам удвоил усилия чтобы побыстрее расправиться со своей так некстати очнувшейся жертвой и заняться мной.</p>
   <p> Я отлетел к одному из кресел, упав на пол и довольно чувствительно ударившись копчиком. Что-то мягко упало мне на голову. Это был один из кожаных чулков-шоссов. Когда-то они принадлежали моему настоящему отцу. Кроме того, что он был до женской части настоящим греховодником, а так же частенько предавался чревоугодию вместе с некоторыми своими приближенными священниками, он был еще и настоящим модником, мой отец. Явно не просто так он писал, что только "там" он чувствует вкус жизни. Когда он являлся к моей матери, то сбрасывал с себя епископское облачение и наряжался в мирские вещи, и любил при этом покрасоваться в них если уж и не перед всем миром, то хотя бы перед зеркалом и своей женщиной. У него было много красивых вещей… Должно быть, моя мать, после того как он оставил ее своим вниманием, хранила его вещи в своей комнате так, словно он вот-вот придет и все будет по-прежнему. Может быть, таким образом они скрашивали ее болезненно переживаемое одиночество, и эти чулки на кресле были одним из напоминаний о счастливых днях.</p>
   <p> Глаза мои сузились. Я схватил чулок в руки, обмотав один конец вокруг кулака, и как ястреб бросился к косматому. У меня были хорошие учителя. Косматый и глазом не успел моргнуть, как я, прыгнув на него со спины, накинул импровизированную удавку на его бычью шею и затянул что было силы, поворачивая концы под углом, и обхватив его ногами. Выпустив мою едва не задохнувшуюся мать, он вцепился руками в что есть силы затягивавшийся в смертельной хватке чулок, пытаясь отодрать его от своей шеи. Но у него ничего не вышло. Я действовал почти рефлекторно, плохо отдавая себе отчет в происходящем. Косматый хрипел и дергался, а я лишь усиливал хватку, подводя ее исход к неизбежному.</p>
   <p> Когда я понял что он мертв, то бросил чулок и отошел от него на несколько шагов, а затем в какой-то прострации обвел взглядом комнату. Едва живая мать приходила в себя на кровати, возле которой на полу лежала бездыханная груда косматого. Привычный мир окончательно рухнул. Потом что-то рухнуло и у меня в мозгу.</p>
   <p> Я смутно помню, как до раннего утра брел куда-то прочь, почти не глядя под ноги и плохо понимая, что происходит вокруг. Так я едва не столкнулся у городских ворот с молочницей, спешившей с рассветом в город продать свой свежий товар. "Эй, сынок, разуй глаза! Ты едва не сбил бедную женщину!" — сказала она довольно добродушно. Потом посмотрела на меня и ужаснулась. "Да что с тобой? На тебе лица нет! Что случилось? Кто ты? Откуда ты?" — сыпала она вопросами. Я не отвечал. "Да очнись ты наконец!" — она встряхнула меня за плечи. — "Как тебя зовут?". Перед глазами у меня все еще плавала комната матери и в своих руках я видел туго затягиваемый кожаный чулок. "Шосс", — ответил вдруг я, и в этот момент Антуан умер. "Шосс? Что за странное имя? Такого не может быть", — закудахтала эта полная но явно добрая женщина. — На-ка вот, выпей!" — она быстро налила мне кружку молока и едва ли не сунула в рот. Я выпил, утер губы и поднял голову. Мои глаза снова были ясными, а в голове просветлело. Я поблагодарил добрую женщину, мягко, но уверенно высвободился из ее рук и зашагал прочь. Прочь из города. Какое-то время она еще беспокойно смотрела мне вслед, а потом пошла дальше по своим делам. Больше я никогда не был в родном доме.</p>
   <p> Может я и был один во всем мире, но я не был оставлен без средств к существованию. Должно быть, не отдавая себе отчета, я, уходя из дома, извлек свою, годами скапливаемую, заначку, потому что в кармане у меня звенели деньги. Кроме того, я был обучен достаточно прибыльной профессии, которая, положа руку на сердце, отнюдь не вызывала любви и уважения у добропорядочных горожан. Боюсь, я уже был достаточно равнодушен к мнению окружающих.</p>
   <p> Обладая весьма неплохими навыками и природными качествами, я довольно быстро пошел в гору на избранном поприще, а сноровка и сообразительность, которую я теперь смело могу назвать умом позволяли мне не попадаться, оставляя этот удел на долю менее удачливых или более жадных и менее ловких собратьев по ремеслу. Моя практика ширилась, равно как и вера в свои возможности и таланты. Я не удовольствовался тем, что имею. Взрослея и путешествуя по свету, я совершенствовал свои таланты, выискивая мастеров в интересующих меня областях и перенимая у них навыки, когда за звонкую монету, когда за оказанную услугу…</p>
   <p> Однажды я прослышал про одно прибыльное, но опасное дельце, на котором погорело уже несколько авантюристов. Словно почувствовав вызов, я решил заняться им и преуспел. Дело действительно оказалось прибыльным, и заказчик оказался доволен. Более того, оценив мои таланты и философию, он сказал, что хочет представить меня одному влиятельному человеку, знакомство с которым может оказаться выгодным для всех сторон. Так я познакомился с фон Фогельманом.</p>
   <p> Клаус быстро оценил, какой материал попал к нему в руки. Его влияние окончательно поставило точку в моем мировоззрении. Пользуясь моими талантами, он сам волей или неволей помогал развиваться и мне. Поняв, что из себя представляет Клаус, я стал перенимать принципы его деятельности, начав создавать собственную сеть осведомителей и верных людей, преданность которых щедро оплачивалась, а измена и трусость жестоко карались. Я научился владеть речью и манипулировать людьми, хотя, разумеется, и не всеми. Клаус же, предлагая мне раз от раза все более серьезные поручения, заодно познакомил меня с некоторыми своими другими специалистами. Помню одного немца, великого механика. Он еще сказал, познакомившись со мной: "Сынок, ты думаешь, что много понимаешь в механизмах и мнишь себя большим специалистом по части затворов? Позволь мне показать тебе, что, на самом деле, ты не знаешь ни черта!". Тысяча чертей, он оказался прав!</p>
   <p> Клаус, не будь дураком, узнал обо мне больше, чем я рассказал, и мое истинное происхождение не было для него тайной, и для него одного из немногих я был не только Шоссом. Помню, как в разговоре с доверенными людьми кто-то возмутился: "Клаус, не жирно ли будет этому приблудному д'Эбре от такого куска?! Ты слишком много ему позволяешь." Помню как я ответил: "О ком это вы говорите, почтеннейший? Имена некоторых мертвецов опасно упоминать тем, что они могут придти за вами". Этот человек посмотрел на меня удивленно, потом хмыкнул и отмахнулся.</p>
   <p> Когда вскоре он бесследно пропал, поначалу никто не связал его исчезновение со мной, но вскоре несчастный случай приключился еще с одним мерзавцем, который имел неосторожность вспоминать мое данное при рождении имя. До тех немногих, что все еще его знали, быстро дошло, что Шосс — это Шосс, и никто другой.</p>
   <p> Клаусу нравилось, что среди его многочисленных молодцев есть я. Он говорил, что мне еще многому надо учиться, но по всему уже давно было видно, что я превзошел его ожидания, и он готов поручать мне самые сложные дела. Но я точно знал, что моя независимость, от которой я не собирался отказываться, здорово его злила. Я наотрез оказывался от любых вещей, которые могли эту независимость поколебать, равно как и не брался за дела, которые мне по каким-либо причинам не нравились. Я жил самостоятельной, ничем не отягощенной жизнью вне отравляющих совесть религиозных предрассудков, надуманных ценностей и несуществующих идеалов. К общественной морали я относился с достаточной насмешкой, ибо мне было известно, что сплошь и рядом скрывается за напускной добродетелью, показной верой и прочей ерундой…</p>
   <p> Клаусу очень не нравилось — я это чувствовал —  что я не принадлежу ему, однако он находил достаточно плюсов в нашем взаимовыгодном сотрудничестве. С его помощью я реализовывал редкую или просто очень дорогую добычу, заодно снабжая его разного рода интересными сведениями, а он отвечал тем же, заодно постоянно предлагая мне разного рода работенку. Хитрый лис быстро смекнул, что я с известным азартом берусь за наиболее сложные дела, где мало кто вообще может преуспеть. Сказать мне "невозможно" иной раз смахивало на то, что делает с быком матадор на арене, раззадоривая его перед схваткой. Правда, я никогда не терял голову и если дело мне по каким-то причинам не нравилось, я наотрез отказывался, не смотря на обещанное вознаграждение. Однако и число выполненных достаточно трудных дел росло, и Клаус иной раз не без основания называл меня одним из своих лучших специалистов.</p>
   <p> Его истинные цели меня не интересовали, хотя он иногда пытался забросить пробную удочку, чтобы окончательно привлечь меня на свою сторону. Я жил сам по себе. Он был нужен мне, я был нужен ему. На этом наше сотрудничество заканчивалось.</p>
   <p> Моя собственная сеть из разного рода людей росла, и росла не только в Европе. Я бывал и на Востоке, и там провернул ряд довольно удачных дел, заодно обзаведясь друзьями и преданными людьми. На Востоке я познал множество тайн про яды и разные снадобья, и мой на тот момент и так непростой арсенал пополнился поистине редчайшими по своему эффекту и действию компонентами. Оружие для меня было сделано на заказ, а снаряжение шилось особо доверенными искусными людьми. В известных кругах росла моя репутация, и слухи о моих возможностях. Клаус уже давным-давно передавал мне сторонние заказы разного рода людей, за которые я частенько брался. В качестве своей доли он брал за это не столько деньгами, сколько сведениями. Я давно уже понял, что его в первую очередь всегда интересуют сведения, а лишь потом деньги. Тем более, что денег у него и так хватало. Фон Фогельман обращал сведения во власть и влияние, при этом не брезгуя и денежными поступлениями.</p>
   <p> Мое благосостояние росло. Я мог позволить себе почти что угодно, хотя наслаждений особо не искал, предаваясь им в перерывах между тем, что я называл приключениями только в качестве ненавязчивого отдыха. Хотя и на этом отдыхе у меня бывало достаточно приключений, но уже совсем другого рода. Однако, думаю, рассказ об этом никому не интересен и к делу совершенно не относится.</p>
   <p> Однажды я провернул на Востоке одно очень прибыльное — я бы даже сказал, баснословно прибыльное мероприятие. Вернувшись в Европу, я встретился с Клаусом, а затем оказался вовлечен в одно дело, с которого началось мое знакомство с орденом "Кары Господней". Дальше вы знаете…"</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <empty-line/>
   <p> Дон Мигель мрачно молчал, теребя пальцами перевязь своей шпаги. Монах с задумчивым выражением лица словно смотрел куда-то вдаль, и как будто находился сейчас не здесь, а где-то в другом месте.</p>
   <p>— …И недавно я навестил старого пройдоху и ядовитую лисицу фон Фогельмана в его поместье Данхофф, — продолжал Шосс видя, что его никто не прервал и вопросов не задает. — Да-да, Данхофф, дон Мигель. Там у нас состоялся конфиденциальный разговор касательно его грешков, который оказался с его стороны тем более откровенен, что он больше не мог рассчитывать на своего бретера Алехандро, свидание с которым у меня состоялось чуть ранее при лунном свете на большой поляне.</p>
   <p> И Шосс поведал Магистрам о своей последней встрече с Клаусом, который был явно не готов к ночному свиданию со своим опасным знакомым, от которого он столь опрометчиво и неудачно попытался отделаться.</p>
   <p> — …Теперь мир избавлен от этого человека, а для меня закончилась целая эпоха моей жизни, — сказал Шосс, заканчивая свой рассказ. — Жалею лишь об одном — что ничто не заставило меня проделать подобное раньше.</p>
   <p>— Значит, он… — выжидательно сказал дон Мигель, не оканчивая фразу.</p>
   <p>— Он никогда вас больше не побеспокоит, — холодно отрезал Шосс, отводя взгляд и решив не посвящать присутствующих в детали последнего акта ночной драмы в Данхофф. — Из его секретера я прихватил кое-какие бумаги, которые оказались зашифрованы, и я пока не сумел их прочесть. Поскольку наш почтенный брат Антоний был занят гостившим у него важным шпионом, мне вызвался помочь алхимик Нектарус, скопировав и переслав бумагу по почте одному из своих знакомых дешифровальщиков ордена.</p>
   <p>— Кстати об этом. Как ты узнал, что Винченцо Спалетти — шпион фон Фогельмана? — спросил монах словно возвращаясь к реальности.</p>
   <p>— С Алехандро я снял золотой перстень с головой льва. У фон Фогельмана оказался точно такой же, и, более того, он предлагал мне его принять как знак принадлежности к его клике, суля власть и богатство. Должно быть, такие перстни носят самые доверенные его лица и верхушка. Кроме того, он, не таясь, упомянул что в ордене было много шпионов и один очень высокопоставленный, который поддался искушению и предал своих братьев в обмен на посуленные ему герцогский титул и кардинальскую шапку.</p>
   <p>— Спалетти имел сан простого священника, — задумчиво пробормотал брат Антоний. — Да, увы, мне и прежде казалось, что его не устраивает такое положение вещей и что он тайно завидует князьям церкви, их положению и влиянию. Однако для ордена по ряду обстоятельств было удобнее не выдвигать Спалетти слишком явно. Но, кажется, пост Магистра, который должен был служить людям, но который приносил мало жизненных благ и суетной славы, шел вразрез с его меркантильными интересами.</p>
   <p>Шосс и испанец выслушали рассуждения герцога де Медина не перебивая.</p>
   <p>— Итак, что дальше? — вопросил брат Антоний.</p>
   <p>— Дальше? Ну, признаюсь честно, я скорее из принципа, чем зачем-либо еще, решил пробраться в ваше крыло и полюбопытствовать на вашего гостя, а заодно и послушать, о чем же таком важном вы говорите, что вам настолько не до меня. Даже после того как вам наверняка не терпелось высказать мне касательно моего внезапного исчезновения. Чистый случай привел меня на ту галерею, — пояснил Шосс. — Да, Магистр Спалетти усиленно добивался того, чтобы вы приняли его предложения, и, наконец, вы в том числе собрались поведать ему главное — то, ради чего он явился к вам, по поручению Клауса. А именно, куда вы спрятали архивы ордена, что явилось для предателя полной неожиданностью. Лишь волею случая, я мельком заметил на его пальце этот перстень. У меня достаточно острое зрение, но даже для меня было далековато. Должно быть, в любой другой момент это важнейшее обстоятельство осталось бы мной не замеченным. Но тогда было все иначе. Замерев, я стал что есть мочи следить за рукой Спалетти, чтобы быть уверенным, что этот тот самый перстень. Ведь, согласитесь, если бы я вдруг объявился и по ошибке обвинил ни в чем не виновного Магистра, для меня все могло обернуться совсем не радужно, учитывая мой визит к фон Фогельману, с которым я оказался знаком.</p>
   <p>По лицу Магистров, и особенно дона Мигеля Шосс понял, что в своих предположениях оказался недалек от истины.</p>
   <p>— Но когда вы, святой отец, собрались поведать предателю, где спрятаны архивы ордена, я уже был почти уверен в своем невероятном предположении, и просто не мог больше рисковать, позволяя ему узнать то, чего он так страстно желал. И я выступил на сцену, чем привел вас обоих сначала в немалое изумление, а затем и в сильнейшее негодование. Но я не обращал на это внимание. Я бил Магистра Спалетти, пользуясь его замешательством вследствие этой необычной сцены. Я ударил его именем фон Фогельмана. Я предположил, что именно ему была посулена кардинальская шапка и понял, что попал не в бровь, а в глаз. Я блефовал, бросая на стол бумагу из секретера Клауса, где якобы Спалетти фигурировал со всеми потрохами. Я понятия не имею, о чем там написано, но этого мог не знать и Спалетти, а вот шифр Клауса он мог узнать. И сказав, что в этой бумаге нет ни малейшего упоминания о нем так же выдал бы себя с головой. И я представился своим именем. Шосс. Он должен был слышать обо мне, раз носил знак высшего отличия Клауса и принадлежности к его клике. Носил, надо сказать, весьма неосмотрительно. И он проиграл. Я бил его одним ударом за другим, хотя, быть может, в других обстоятельствах он отвел бы эти удары, а я оказался бы в крайне затруднительном положении. Но он поддался эмоциям и панике. Чувства взыграли верх, и он решил, что лучшим выходом из ситуации будет немедленно устранить меня, чтобы потом придумать правдоподобную байку и оправдаться в ваших глазах. Однако было уже поздно. Судя по вашим тогдашним лицам, вы уже верили мне, а не ему.</p>
   <p>— Дело не только в тебе и твоих словах, — мрачно пояснил брат Антоний. — Я просто моментально сложил два и два. Все эти необъяснимые потери наших ресурсов. Недоступность руководящего состава ордена, с которым я один за другим стал терять связь, и странная временная недоступность канцлера де Врие. Все, что тревожило и беспокоило меня с каждым днем все больше, и что Магистр Спале… И что Винченцо Спалетти предлагал решить, лишь бы собраться вместе и все обсудить, а он-де уже облечен доверием остальных сейчас недоступных лиц и все устроит — все это мгновенно представилось мне в новом свете, и я понял, какой страшный удар нанес нам этот человек. Человек, которого мы считали своим братом…</p>
   <p>— Да, Альба, ты чуть не наделал глупостей, — каким-то смущенным тоном сказал дон Мигель. — К счастью, я избавил тебя от необходимости мараться об этого мерзавца. Жаль правда, что теперь не удастся допросить его.</p>
   <p>При последних словах Шосс отвернулся, чтобы испанец чего доброго не заметил выражения его лица и не разозлился.</p>
   <p>— Во всем этом есть еще кое-что, — продолжил монах. — Если исходить из предательства Спалетти, то его открытое ношение тайного знака может быть и вовсе не пустым бахвальством, а скорее свидетельством того, что мы в смертельно опасном положении. Я думаю, Шарль… Шарль поведал нам достаточно, чтобы цель визита Спалетти была ясна как день.</p>
   <p>— Он вообще много чего поведал, — словно опомнившись, хищно сказал дон Мигель, немедленно поворачиваясь к Шоссу и привставая, снова хватаясь за шпагу. — Это человек совершил немало преступлений, и я давно говорил, что он самый настоящий негодяй. Теперь у меня есть все основания заняться его персоной.</p>
   <p>Шосс оставался совершенно безучастным, словно ему было все равно.</p>
   <p>— Сядь, Мигель, — спокойно ответил монах. — Я сказал, сядь, —повторил он с ноткой неудовольствия, когда испанец удивленно воззрился на него.</p>
   <p>Проворчав что-то не очень лестное себе под нос, испанец пожал плечами и нехотя уселся обратно.</p>
   <p>— Тебе прекрасно известно, что в нашем ордене есть люди, совершившие в прошлом немало вещей, о которых они впоследствии раскаялись. И которые теперь преданно и беззаветно служат нашему общему делу. Тебе напомнить об этом поименно, чтобы ты мог обойти их всех и каждому бросить в лицо, что он негодяй и мерзавец?</p>
   <p>Дон Мигель выругался, почесал в затылке, а потом, покраснев от раздражения, сказал:</p>
   <p>— Что ж мне теперь, может в ножки ему упасть?</p>
   <p>— Я думаю, у нас еще будет время обсудить дальнейшие действия, и то, что поведал нам Шарль. Мне кажется, он наконец рассказал мне обо всем, что в глубине души его давно терзало, и, не смотря на суть его слов и многие действительно тяжелые вещи, я верю, что он сказал правду, как она есть. Я решу, что с этим делать. А пока что слушайте мой приказ — мы немедленно покидаем поместье Селеш! Кому куда отправиться из наших людей, я укажу. А пока что, Мигель, брат мой, извести всех о том, чтобы немедленно собирали вещи. Боюсь, что время играет против нас, и не исключено что где-то неподалеку находятся силы врага. Спалетти мог приехать не один, в расчете на успех, но зная, что и под пыткой я не скажу ни слова, решил добиться от меня сведений хитростью и предательством, а не грубой силой. Ставки были слишком высоки, чтобы он мог рисковать навсегда потерять надежду заполучить для своих хозяев наше наследие.</p>
   <p>— Куда же мы теперь отправимся? — озадаченно спросил дон Мигель, снова вставая.</p>
   <p>— В Константинополь.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 7 –</p>
   </title>
   <p> Сборы были очень стремительными. Шосс потом неоднократно вспоминал об этом, придя к выводу, что брат Антоний заранее подготовился к чему-то такому. Однако пункт назначения был неожиданностью и для самого монаха. Как позже выяснилось в пути, он вынужден был принимать новое срочное решение ввиду открывшегося предательства Магистра Спалетти.</p>
   <p> В дороге участникам небольшой группы — брат Антоний разделил находившихся в Селеш людей — оставалось только беседовать друг с другом. По большей части они говорили о чем-то отвлеченном, стараясь не тревожить охватившие их болезненные мысли, однако время от времени речь заходила и о недавних событиях, напрямую связанных с незавидной судьбой рушащегося на глазах ордена.</p>
   <p>— Куда же мы все-таки едем, брат мой? — насупившись, в очередной раз спросил дон Мигель, недружелюбно поглядывая на пристроившегося в уголке кареты Шосса.</p>
   <p>— Я уже много раз отвечал на это, Мигель, — улыбнулся монах.</p>
   <p>— Да какого черта, Альба! Ты же прекрасно знаешь, что я имею в виду. Твоя идея направиться в Константинополь нам хорошо известна, однако я и не подозревал что у тебя там есть надежное укрытие. И мне очень бы хотелось знать, где же ты намерен остановиться. Если ты доверяешь этому разбойнику, то просто возмутительно, что ты не доверяешь мне! И вообще, почему именно Константинополь?</p>
   <p>— На последнее ответить проще, — отозвался монах после некоторой паузы. — Сейчас мы лишились почти всех ресурсов, а связь с остальными братьями ордена для нас практически утеряна. Теперь придется очень хорошо потрудится, чтобы отыскать не замешанных и не пострадавших людей и наладить с ними сообщение. Поскольку поместье Селеш стало для нас смертельно опасным, надо искать новое убежище. Однако я больше не могу доверять ни одному из своих запасных вариантов — Спалетти мог организовать дело так, что за моими посланцами следили, и потихоньку выяснить, с кем я общаюсь и где расположены мои адресаты. Не удивлюсь, если он уже успел побывать по каждому адресу и проверить, не там ли я припрятал столь интересовавшее его наследие ордена. Презренный предатель! Каждый раз когда я об этом вспоминаю, меня охватывают гнев и горечь, и мне едва удается с ними справиться! Так о чем это я?.. Да, поскольку нам срочно понадобилось искать новое пристанище — и, как оказалось, небезосновательно — то наше отбытие из Селеш стало само собой разумеющимся. Однако мы все еще орден Кары Господней. И все еще в силах попробовать закрыть одно давнее и важное дело, тем более что все необходимое у нас с собой. И поэтому мне не пришлось долго думать, чтобы совместить наш скоропалительный отъезд с попыткой довести его до конца.</p>
   <p>— Ты имеешь в виду дело Наследия? — уточнил дон Мигель.</p>
   <p>— Разумеется, — пожал плечами брат Антоний. — Учитывая складывающиеся обстоятельства, чем скорее мы попробуем с ним покончить, тем лучше. Кроме того, тот, в чьи руки перешли изыскания по этому вопросу и с помощью кого мы добились определенных успехов едет с нами, как вам хорошо известно. Нектарус только рад, что мы наконец-то едем в Константинополь, где предположительно должны найти… Кого-то или что-то. Можно просто бежать, как застигнутые врасплох зайцы, а можно попытаться быть собой и продолжать делать свое дело, если для этого есть возможность. Я выбрал последнее, — закончил монах.</p>
   <p>Испанец как следует обдумал сказанное собратом-магистром и не нашелся что возразить. Тем не менее, было видно, что его все еще гложут сомнения.</p>
   <p>— Ладно, с этим я согласен, — наконец сказал дон Мигель. — Однако я все же не пойму, как можно ехать вот так, наобум. Тем более, когда у нас есть некоторые сложности с местом пребывания, которое должно эти сложности учитывать.</p>
   <p>При этих словах он снова глянул на Шосса, делавшего вид что все это его не касается.</p>
   <p>— Или же у тебя в Константинополе есть очередное тайное укрытие? В таком случае, Альба, ты более скрытен, чем я мог бы предположить. Даже от меня! — добавил испанец.</p>
   <p>— Нет, брат мой, нету. Константинополь город хоть и христианский, но не католический, и у нашего ордена там нет ни ресурсов ни людей. Впрочем, сейчас это и к лучшему — никто не додумается искать нас там.</p>
   <p>— Тогда ты хочешь сказать, что мы едем попросту наугад? — изумился испанец и даже Шосс недоуменно взглянул на монаха.</p>
   <p>— Нет. Я стараюсь ничего не делать наугад, если этого можно избежать, — нахмурился брат Антоний. — У одного из наших братьев там есть знакомые, с которыми он состоял в длительной переписке и с которыми он даже пару раз встречался на почве… э-э-э… своей профессиональной деятельности. Он уверяет, что там мы найдем все необходимое как минимум до тех пор, пока не решим, что делать дальше.</p>
   <p>— И кто же этот брат? — пытливо поинтересовался испанец. — Не вот этот ли молодчик, из-за которого у нас столько неприятностей? — дон Мигель кивнул на Шосса.</p>
   <p>Шосс отвернулся в окно, делая вид что не слышит слов испанца.</p>
   <p>— Мигель, брат мой, ты по меньшей мере несправедлив. Этот, как ты выражаешься, молодчик, пока что избавляет нас от уймы бед, некоторые из которых могли оказаться просто фатальными. Неужели это видно лишь одному мне? — укоризненно покачал головой герцог де Медина.</p>
   <p>— Это если не принимать во внимание, что у него может быть свой собственный план, и с каждым шагом он все больше заманивает нас в свою ловушку. То, что он нам наболтал может быть и содержит в себе некоторую долю истины, но так же вероятно, что он попросту избавился от своих хозяев чтобы самому наложить лапы на наши тайны, — проворчал дон Мигель. — Ты слишком доверчив, брат мой, я много раз повторял тебе это. Это же отъявленный разбойник! Он сам признался.</p>
   <p>— Эту тему мы уже обсуждали. Или ты на самом деле хочешь, чтобы я напомнил тебе всех братьев, которые прежде вели не самый благочестивый образ жизни? — сухо отрезал монах.</p>
   <p>— Не стоит. Но братья ордена — это братья ордена. А этот? Он не из их числа.</p>
   <p>— Послушайте, дон Мигель, — не выдержал наконец Шосс. — Какие такие планы я по вашему вынашиваю? Дались мне ваши архивы. Как я понимаю, это единственная ваша величайшая ценность. Ведь, я надеюсь, вы не страдаете манией величия чтобы подозревать меня в намерениях выкрасть вашу драгоценную персону?</p>
   <p>На щеках испанца незамедлительно появились красные пятна, но он сдержался.</p>
   <p>— Внимите голосу разума, брат мой, — успокаивающим тоном сказал монах. — Если Шарль нас подслушивал, то он мог преспокойно подождать, пока я сообщу предателю Спалетти месторасположение наших архивов, а затем тихо удалиться, избавиться от Винченцо и заполучить желаемое. Однако он прервал нас до того, как я поведал где они находятся. И правильно сделал, ибо еще неизвестно, каким мог быть исход дела, а Спалетти узнал бы то, к чему так стремился.</p>
   <p>Испанец не нашелся что ответить, закусив губу. Однако чтобы хоть что-то сказать, он вдруг выпалил:</p>
   <p>— А какого черта вы все еще называете этого молодчика Шарлем, если вам нынче прекрасно известны и другие его имена, которые присущи ему куда больше?!</p>
   <p>— Хотя бы потому, что называть его этим прозвищем… Шосс… я наотрез отказываюсь! А он сам не хочет, чтобы его называли Антуаном. Поэтому я зову его прежним известным нам именем.</p>
   <p>— Мало ли чего он не хочет, — проворчал испанец. — И вообще, какие у вас основания верить в его историю? Ишь чего порассказал! Бросить такую тень на епископа д'Эбре! Как у него только язык повернулся!</p>
   <p>— Архиепископа, — поправил брат Антоний спокойным голосом. — Д'Эбре почил будучи уже архиепископом. Однако, не смотря на всю невероятность того, что мы услышали, у меня есть некоторые основания допускать, что поведанное нам может быть правдой. Но я не собираюсь об этом распространяться. Пусть мертвые лежат в своих гробах, а у живых и без того хватает забот, чтобы понапрасну тревожить их прах. Скажу лишь, что у меня имелись кое-какие сведения о д'Эбре, и они косвенно подтверждают то, что рассказал нам Шарль. Во всяком случае, не исключают. Но на этом тема об архиепископе закрыта!</p>
   <p>— Однако, брат Антоний, вы так и не назвали нам имя брата, который обещал устроить все в Константинополе лучшим образом, — снова встрял в разговор Шосс, переводя направление беседы.</p>
   <p>— О, он хорошо известен вам обоим, — улыбнулся монах.</p>
   <p>— Даже так? — недоуменно подняли брови и Шосс и испанец.</p>
   <p>— Это наш алхимик — Нектарус. У него есть свои связи, и я более чем уверен, что шпионы вроде Спалетти и Бертье не удосужились заниматься мелкими, с их точки зрения сошками вроде него. Поэтому если у Нектаруса есть знакомые в Константинополе, которых он рекомендовал нам, то о них наверняка ничего не известно ни шпионам, ни их хозяевам.</p>
   <p>— А Нектарус что-нибудь рассказывал об этих своих знакомых? — осторожно поинтересовался дон Мигель.</p>
   <p>— Разумеется. Более того, о них я слышал от него и прежде, и даже очень давно. Как я понимаю, в Константинополе есть некая группа людей, именующих себя братством "Наблюдателей". Нектарус говорит, что они посвятили себя созерцанию и изучению этого мира без каких-либо намерений вмешиваться в суть его течений. Что-то вроде ученых, которые изучают, познают, овладевают знанием, но не применяют его, чтобы своими действиями не нарушить естественный ход вещей. Вроде бы, именно поэтому, они и называют себя "Наблюдателями". Может быть это несколько странно, но, учитывая, что Нектарус общался с ними на свои, довольно скользкие темы, я могу только одобрять, что они никогда не применяют свои знания на практике. Так или иначе, Нектарус заверил меня, что мы сможем найти необходимое нам сейчас пристанище, а он заодно получит возможность повидаться со старым знакомым, с которым уже очень давно не виделся.</p>
   <p>— Что ж, надеюсь Нектарус заслуживает того доверия, которое вы оказывали ему все эти годы, — пожал плечами дон Мигель, откидываясь на сиденье.</p>
   <p>Шосс не преминул для себя отметить, что при случае надо будет побеседовать с алхимиком на тему этого братства, ибо, учитывая область деятельности Нектаруса и его специализацию, разговор может оказаться весьма любопытным.</p>
   <p> В условленном месте небольшой отряд, возглавляемый лично братом Антонием, догнал сэр Томас с группой воинов.</p>
   <p>— Ну, что? — с тревогой в голосе хором спросили оба Магистра.</p>
   <p>— Мы разнесли засадный отряд в пух и прах. Потеряли двоих. Двое ранены, но смогли продолжать путь, — ответствовал рыцарь, спрыгивая с коня.</p>
   <p>— О чем это вы? — спросил Шосс, крутившийся поблизости.</p>
   <p>— Когда мы отбывали из Селеш, я так и подозревал, что Спалетти явился не один. Добыв интересующие его сведения, предатель собирался захватить поместье и всех нас — для пущей верности. К счастью, сэр Томас и его люди — лучшее, что было в распоряжении дона Мигеля за все время. Неожиданная атака, которую они предприняли, прикрывая наш отъезд, увенчалась успехом, — пояснил монах.</p>
   <p>— Вы льстите нашему ратном искусству, — отозвался сэр Томас, чуть порозовев от удовольствия. — Но противника и взаправду было втрое больше. Кроме того, был как минимум еще один отряд, который не успел придти на помощь — должно быть, они хотели окружить поместье. Когда мы неожиданно ударили, смяв врага и обратив его в бегство, в результате чего он понес очень большие потери, то к ним устремилась подмога. Но опоздала. Вы успели проехать, а мы, быстро оценив ситуацию, увели погоню в другую сторону.</p>
   <p>— А как обитатели Селеш? — с беспокойством спросил монах.</p>
   <p>— Все устроилось лучшим образом, — сказал сэр Томас. — Снабженные необходимыми средствами, все слуги покинули поместье вместе с семьями. Учитывая, что наши преследователи до сих пор не отличались особой сноровкой, я вполне уверен, что все они благополучно доберутся до места назначения. В поместье теперь ни души, и пусть враг сколько хочет изливает там свою бессильную злобу — у него не найдется для этого ни единой жертвы.</p>
   <p>— Вы и Селеш полностью эвакуировали? — удивился Шосс.</p>
   <p>— А ты как думал? — в голосе брата Антония послышались наставительные нотки. — Это мы знаем, что слуги, годами жившие при Селеш, не имеют к нашей деятельности ни малейшего отношения. Что они обычные люди. Но те наемники, которых привел с собой Спалетти, этого не знают. Страшно представить, что они могли сделать с обитателями Селеш, упустив нас и допытываясь, куда мы подевались.</p>
   <p>Шосс понял, что монах совершенно прав, и вопросов больше не задавал.</p>
   <p>— Славная была заварушка, сэр Томас? — предпочел он спросить рыцаря.</p>
   <p>— Да так себе, — ответил тот, хитро прищуриваясь. — Лично мне толком и меча-то скрестить ни с кем не удалось. Мои воины сделали за меня всю работу, а мне оставалось только командовать.</p>
   <p>Шосс окинул рыцаря беглым взглядом и по характерным вмятинам на его доспехах заподозрил, что сэр Томас здорово преуменьшает свои личные заслуги.</p>
   <p>— Надеюсь, за бокалом вина вы будете более разговорчивым, — коварно подмигнул он.</p>
   <p>— Да, черт побери! Ой, простите, брат мой… От хорошего вина я бы сейчас не отказался! Во рту пересохло дальше некуда — мы ведь в пути старались нигде не задерживаться.</p>
   <p> На привал монах отвел более суток, чтобы догнавшие их воины смогли как следует передохнуть. Наблюдая, как Шосс о чем-то оживленно толкует с сэром Томасом, подкрепляя это дело бутылками с вином, он только усмехался уголками глаз. Дон Мигель ревниво маячил поблизости, однако не счел для себя возможным присоединиться к разговору — и потому, что считал это слишком почетным для разбойника Шарля, и потому, что его доблестный рыцарь явно наслаждался заслуженным отдыхом и внимательным слушателем, а лишить его всего этого было бы по меньшей мере несправедливо.</p>
   <p> Когда отдых был закончен, увеличившийся и теперь до зубов вооруженный отряд продолжил свой путь. Пользуясь случаем, Шосс перебрался в экипаж, где ехал Нектарус, и принялся приставать к нему с расспросами. Однако алхимик проявил невероятную скрытность, отделываясь общими фразами и не рассказывая ничего существенного. Шосс удвоил усилия и Нектарус наконец был вынужден прямо сказать, что не хотел бы об этом говорить, так как знакомство с братством "Наблюдателей" связано с его профессиональной деятельностью, а его специфика такова, что он не любит распространяться о ней с непосвященными людьми. Каков же профиль его занятий, настойчивый собеседник с некоторых пор и сам прекрасно знает, поскольку именно ему, Нектарусу, и его изысканиям он обязан явным продвижением в деле о Наследии "Волчьего глаза". Чтобы понапрасну не сердить алхимика, Шосс наконец отстал. В конце концов, скоро они прибудут в Константинополь и остановятся в одном из особняков этого самого братства, а там он вполне сможет удовлетворить свое любопытство. Ему ведь не привыкать добывать сведения, особенно тщательно скрываемые.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Шоссу не было нужды рассказывать про Константинополь. Ему случалось бывать там и прежде, однако эти визиты носили кратковременный характер и теперь он радовался возможности познакомиться с этим городом поближе. Городом, который, как он чувствовал, становится судьбоносным в его дальнейшей жизни.</p>
   <p> Накануне прибытия, отряд остановился в относительной близости от городских ворот по просьбе Нектаруса. Подозвав к себе Шосса, он отправился с ним на ближайший пригорок и там затеял какие-то хитрые манипуляции с изумрудом, который велел достать, но которого старался не касаться. Алхимик орудовал какими-то подозрительными предметами, один из коих несколько смахивал на увеличительное стекло, вот только оправа имела овальную форму, а в центре вместо выпуклой линзы был вставлен какой-то прозрачный кристалл. Нектарус, снова нацепив на себя свой черный, расшитый серебряными знаками балахон, что-то бубнил себе под нос, крутясь вокруг изумруда то так, то эдак, временами сверяясь с чем-то начертанным на одном из многочисленных свитков. Шосс с удивлением заметил, как только что прозрачный кристалл несколько помутнел и приобрел какой-то непонятный оттенок.</p>
   <p>— Проклятье, прошло слишком много времени, — наконец выдохнул Нектарус, заканчивая свои загадочные манипуляции.</p>
   <p>— А что это, собственно, было? — осторожно поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Связь, которую мы установили тогда, в оазисе, сильно ослабела и продолжает ослабевать. Как я уже сказал, прошло слишком много времени. Впрочем, я еще тогда был готов провести соответствующий ритуал снова. Похоже, он нам все же понадобится, — отозвался алхимик.</p>
   <p>— М-м… Но ведь речь шла об уточнении места, разве нет?</p>
   <p>— И это тоже. Но… Видишь эту штуку? — Нектарус показал на кристалл в оправе с длинной ручкой. — Она показывает, что установленная тогда связь ослабла дальше некуда. Она же не будет держаться вечно! Теперь я сомневаюсь, что ты найдешь то что ищешь, даже если пройдешь мимо.</p>
   <p>— Это как понимать? — не на шутку обеспокоился Шосс.</p>
   <p>— Не паникуй. Я просто должен был проверить. Кстати, я делал это и раньше. Только не счел необходимым посвящать в это кого-то еще. Пока мы не выбрались из пустыни, у меня даже не было необходимости приближаться к тебе, настолько сильно кристалл реагировал на твой изумруд после ритуала. Однако уже по прибытии в Селеш связь значительно ослабла, а теперь и вовсе угасает.</p>
   <p>— Я не это хотел услышать!</p>
   <p>— Прибудем к город, устроимся, и тогда видно будет. Походишь по городу. Поищешь… что-нибудь, что вызовет у тебя необычные проявления. Не знаю что — ты сам должен понять. Потом, если все будет тщетно, проведем ритуал по новой — я же заранее запасся всем необходимым и на несколько раз моих запасов вполне хватит. Заодно и узнаем, действительно ли именно здесь находится то, что мы ищем.</p>
   <p>— А что это за штука? — поинтересовался Шосс, указывая на кристалл в оправе.</p>
   <p>— Не важно. Но в твоем случае я могу определить по ней, насколько еще сильна установленная связь, — сухо ответил алхимик, пряча подозрительный кристалл куда-то в складки мантии. — А теперь давай вернемся к остальным. И избавь меня от ненужных расспросов, если хочешь, чтобы я и дальше тебе помогал.</p>
   <p> Всю ночь — последнюю ночь в пути — Шосс проворочался в какой-то полудреме. Ему снилось что-то непонятное — какие-то смутные образы, контуры людей, лица которых было совершенно невозможно разобрать. Отдаленно и глухо звучали слова, словно произнесенные на неведомом языке, и понять их смысл было нельзя. Ему казалось, словно он уже в городе и ходит между домами и лавками, толкаясь среди прохожих и ныряя в узкие улочки. Он ищет и ищет, но никак не может ни найти, ни даже понять, что и кого он ищет. От этого ощущения непонимания у него начала болеть голова, и болела тем сильнее, чем дольше он бродил по замусоренным проулкам. Когда же он, отчаявшись, попытался выбраться из лабиринта городских трущоб, то не смог этого сделать. Заметавшись по ним в отчаянии, он плутал все больше и больше, пока, наконец, не заблудился окончательно. Случайные прохожие торопливо исчезали за дверями раньше, чем он успевал спросить, где находится. Он метался из стороны в сторону и даже предпринял было отчаянную попытку влезть на здание повыше, чтобы оттуда посмотреть, в какую сторону ему двигаться. Карабкаясь вверх, он вдруг сорвался и полетел вниз, отчаянно стараясь сгруппироваться в полете. С треском прорвав натянутое полотнище какого-то навеса, он грянулся оземь, ударившись грудью обо что-то твердое и угловатое. Всем своим существом готовясь встретить болевую волну, он вдруг понял, что боли вовсе и нету, а грудь лишь отзывается странным теплом, исходящим из одной, наиболее горячей точки, словно он упал на зажженную лампадку. Проведя по груди рукой, он вдруг почувствовал, как что-то, словно крупный камешек-голыш, заскользило по ней прочь и упало где-то в сторонке. Стремительно пытаясь ухватить ускользающий от него предмет, Шосс рванулся за ним, вытягивая руку с растопыренными пальцами и… проснулся. Проснулся и неожиданно чихнул, так как запах благовоний сильно щекотал ему ноздри. Благовония? Откуда здесь благовония?! Шосс встряхнул головой и провел рукой по носу. Обычные запахи, никаких благовоний и в помине, что и неудивительно. Мерещится всякое… Шосс повернулся было на бок и вдруг почувствовал, как что-то перекатилось по груди и скользнуло на землю, сверкнув зеленой искоркой. Черт побери, это же изумруд! Каким-то образом он выскользнул у него из-за пазухи и оказался открытым всему свету. Шосс поскорее схватил его, чтобы спрятать обратно, и неожиданно ему показалось, что камень излучает тепло. Оторопев, он сжал его посильнее, но чувство ушло так же быстро, как и появилось. Он даже не был уверен, что оно вообще было. Внимательно прислушавшись к своим ощущениям, Шосс не нашел более ничего не обычного. Приподнявшись на локте, он огляделся по сторонам. Кругом, кто на чем, спали люди. Поодаль слышались тихие шаги часового. Полумгла палатки скрадывала немногочисленные предметы внутреннего убранства, но ни малейшая деталь или звук не вызывали тревогу. Шосс шепотом чертыхнулся, снова завернулся в одеяло и провалился в сон.</p>
   <p> Поздним утром возглавляемый братом Антонием отряд вступил под сень городских ворот.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Пока Нектарус отправился договариваться с кем-то из братства Наблюдателей, брат Антоний разместил отряд в двух крупных гостиницах, расположенных в прямой видимости друг от друга, разделив людей примерно на равные части. Чтобы не выглядеть совсем уж воинственно, воины часть своего оружия завернули в тряпки и дорожные мешки, выдавая себя за охрану одного из караванов, хозяином которого предполагался дон Мигель, прибывший в Константинополь по коммерческим делам. Эта байка была поведана городской страже. Лица путешественников несли на себе благородный отпечаток, который трудно было бы встретить у разбойников, прибывших в город с дурными целями. Стража пропустила "людей знатного испанца" вместе с почтенным святым отцом без каких-либо препятствий, тем более что испанец оказался весьма щедр, интересуясь, где бы они могли с комфортом остановиться.</p>
   <p> — И что теперь? — спросил дон Мигель, когда они расположились в гостинице.</p>
   <p>Шосс, выразив молчаливое согласие с вопросом, уставился на брата Антония.</p>
   <p>— Нектарус сейчас все уладит. Он обещал нам пристанище, которое должно удовлетворить все наши потребности. Думаю, там мы остановимся меньшей частью отряда, состоящей, главным образом, из его невооруженной части. Для сэра Томаса с его людьми надо будет арендовать что-нибудь поблизости. Мне не хотелось бы привлекать в нашему будущему пристанищу ненужное внимание, что от посторонних, что от того же братства, с которым водит знакомство Нектарус.</p>
   <p>— Надеюсь, у него получится все, что он наобещал, иначе мы рискуем оказаться в довольно щекотливом положении, — заметил испанец, покачивая головой.</p>
   <p> Нектаруса не было что-то уж очень долго, учитывая, что он собирался разрешить дело довольно быстро. Лишь под вечер он наконец объявился с новостями.</p>
   <p>— Все в порядке, — сказал алхимик. — Мы можем остановиться в одном очень подходящем особняке, принадлежащим братству Наблюдателей. Собственно, его я и имел в виду, когда предлагал вам эту идею. Мой старый приятель, с которым я вел некоторые дела, как-то сказал мне, что я в любое время смогу воспользоваться его гостеприимством, ежели у меня возникнет в этом необходимость. Так что мы прямо сейчас можем перебираться туда. Или когда пожелаем это сделать.</p>
   <p>— Отличные новости, — воскликнул дон Мигель. — Отправляемся туда немедленно?</p>
   <p>— Мы же никуда не опаздываем, — отозвался монах, чуть нахмурясь. Предлагаю сначала сходить и осмотреть этот особняк. Я хочу лично убедиться, что это действительно то, что нам нужно. Мигель, позови пожалуйста сэра Томаса. Возьмем его, на всякий случай. И сходим впятером, посмотрим, что нам так любезно предлагают.</p>
   <p> Испанец не нашел ничего предосудительного в желании сначала посмотреть дом, прежде чем вселяться в него, и отправился за рыцарем.</p>
   <p>— Мне кажется, ты не очень-то доволен результатами своей миссии, брат Нектарус, — заметил монах, когда дон Мигель удалился.</p>
   <p>— А? Что? Да нет, все в порядке. Просто я рассчитывал что встреча с давним знакомым будет протекать не совсем так, как она прошла. Казалось, что он вовсе не был рад моему визиту. Мне пришлось очень долго прождать, прежде чем он, наконец, освободился, но даже тогда не вышел лично, а мы лишь обменялись сообщениями через посыльного, — сказал алхимик задумчиво потирая висок и глядя куда-то в сторону, словно прямо сейчас воскрешал в памяти подробности.</p>
   <p>— Правда? Это очень странно.</p>
   <p>— М-м. Может и нет. Если он ставит какой-то опыт, то действительно может быть несколько не в форме, чтобы принять меня. Он ни разу не отказался от своего обещания предоставить мне помощь и убежище, хотя все же мне кажется, что он не так уж и рад моему появлению и что я вспомнил об этом обещании.</p>
   <p>— Так ты так и не видел его лично?</p>
   <p>— Нет. Он передал мне ключи от дома. Сказал, что навестит нас или сегодня поздно вечером или завтра. Мне даже показалось, что он колеблется, и хотел бы чтобы мы прождали все это время в гостинице. Впрочем, я его не виню — он не ожидал, что нас прибудет так много.</p>
   <p>— Я так и не пойму, ты доволен результатом или нет? — спросил монах, внимательно изучая Нектаруса.</p>
   <p>— И да, и нет, — отозвался тот после небольшой паузы. — Бесспорно хорошо, что нам предоставили обещанным мной особняк. Но… мой приятель как будто изменился. Правда, последние годы мы очень мало общались, чтобы я мог судить об этом с уверенностью, но… какой-то он стал другой. Правда прошло достаточно много лет. Может быть, у него сейчас своих дел хватает, о которых я ничего не знаю. Впрочем, чего это я? Самое позднее завтра мы, наконец, увидимся, и поговорим от души. А сейчас лучше осмотреть особняк. Уверяю, что он прекрасно нам подойдет.</p>
   <p> Особняк Геликон стоял в тихом, утопающем в садах отдаленном от центра квартале. От неширокой, тихой улочки его отделяла высокая, искусно выкованная металлическая ограда, увенчанная декоративными, но весьма острыми пиками. Из-за пышных зарослей буйно разросшихся вековых деревьев выглядывал верхний этаж дома под красной черепичной крышей. Особняк был обращен фасадом к воротам, которые, увенчанные затейливыми завитушками, как будто превращавшимися в некий символ, с тихим скрипом пропускали нечастых гостей. От ворот вела выложенная камнем, несколько заросшая травой дорожка, на которой опавшая листва выложила загадочный разноцветный узор. Гладкие, красноватые стены особняка проглядывали сквозь пышную листву, через резные ладошки которой падали на землю золотистые лучи заходящего солнца. Над главным входом нависал длинный балкон, забранный густой плетеной решеткой.</p>
   <p> Открыв ворота большим, позеленевшим от времени ключом, Нектарус пропустил четырех своих спутников, после чего тщательно запер из снова и пригласил всех следовать за ним.</p>
   <p>— Ты бывал здесь прежде, не так ли? — спросил его брат Антоний словно между делом.</p>
   <p>— Только один раз и очень давно, — казалось, алхимик смутился. — Меня пригласили принять участие в одном эксперименте… Ничего особенного — чисто научный опыт. Но этого было более чем достаточно, чтобы я составил собственное мнение об особняке и был уверен, что он нам подойдет.</p>
   <p>— Любопытно, что это был за опыт, если особняк годится для нашего особого гостя, — пробормотал монах бросив взгляд на Шосса, который озирался вокруг с живейшим любопытством.</p>
   <p>Нектарус скроил постное лицо и сделал вид, что не слышал слов Магистра де Медина.</p>
   <p> Отперев парадную дверь, дверные ручки которой выступали из ее лакированной поверхности головами невиданных чудищ, Нектарус первым зашел внутрь и зажег светильники у входа.</p>
   <p>— Как вы можете заметить, у поместья большие красивые окна, которые пропускают достаточно света. Однако это только днем. Когда зайдет солнце, тут станет темно, как в глубоком подземелье, так что нелишне будет заранее зажечь кое-где свет, — пояснил он свои действия удивленно поднявшим брови спутникам. — Берите лампы. Они стоят вон в том шкафу. Думаю, нам стоит начать с подземелья, чтобы вы могли убедиться — это поместье нам более чем подходит.</p>
   <p> Из коридора между центральным холлом и обширной гостиной с большим, но давно не топленным камином, через неприметную дверь, ведомые Нектарусом, гости попали на широкую винтовую лестницу, которая вела куда-то вниз. Спустившись по ней довольно глубоко, они оказались в затхлых подземельях под особняком Геликон.</p>
   <p>— Здесь братья Наблюдатели ставили некоторые свои опыты, — пояснил Нектарус. — Учитывая их… э-э-э… необычную специфику, им ни к чему были посторонние глаза и ненужные расспросы. Поэтому подземелье пользовалось большой популярностью. Странно только, что на всем этом я явственно вижу печать запустения. Ведь братство явно было довольно большим, хотя я никогда точно не знал его численность… Очень странно. Впрочем, об этом я завтра же смогу расспросить своего старинного приятеля. А сейчас — сюда! Идите за мной.</p>
   <p>Нектарус отвел группу в дальнюю часть оказавшегося довольно обширным подземелья и продемонстрировал небольшую залу, внутри которой вдоль стен сохранились какие-то этажерки и столики, а на стене виднелись подозрительные ржавые следы словно от находившихся там когда-то железных колец и цепей. При детальном осмотре несколько железных колец обнаружилось в каменном полу просторной комнаты. Дверь, которой запиралось это помещение, не вызывала никаких нареканий — ее было бы не под силу сломать даже впавшему в бешенство могучему слону.</p>
   <p>— Занятно. Очень занятно, — время от времени хмыкал монах, озираясь по сторонам и прищуриваясь на некоторые казавшиеся ему особо подозрительными детали интерьера.</p>
   <p>Шосс, как спущенная с поводка гончая, шнырял тут и там, удовлетворяя свое разыгравшееся любопытство. В целом он находил подвальные помещения особняка действительно более чем подходящими, но его, как и брата Антония, занимал вопрос, чем конкретно тут занимались братья Наблюдатели. Однако непосредственно Шосса так же интересовало почему они неожиданно прервали свою практику. На всем, как уже было отмечено, лежала печать запустения, однако запустение это было необычным. Алхимические приборы и реагенты были разложены так, словно братья на минуточку куда-то отлучились, но по каким-то необъяснимым причинам так и не вернулись назад. Кое-где на столах лежали раскрытые книги и развернутые свитки, в бутылках осталось недопитое вино, а в одной комнате Шосс нашел под покрывалом истлевшие останки вороны и разложенные вокруг инструменты сомнительного назначения. Несмотря на то, что находка вызывала некоторые неприятные подозрения, в первую очередь больше всего смущало то, что, чем бы ни занимались здесь братья Наблюдатели, они, по крайней мере, должны были прибраться после своих опытов, однако это сделано не было. Все это являлось очень странным, однако свои наблюдения Шосс решил держать при себе, чтобы ставший последнее время слишком осторожным монах чего доброго не решил перебраться куда-нибудь в другое место. Место, которого у них пока что попросту не было.</p>
   <p> Осмотр подземелья закончился более-менее удовлетворительно для всех, тем более что все пятеро сошлись на одной главной мысли — указанное место надежно укроет носителя "Волчьего глаза" в период вынужденной трансформации. Однако брат Антоний хмурился и не собирался скрывать этого.</p>
   <p>— Безусловно мы благодарны братству Наблюдателей за предоставленный особняк, — сказал он, когда группа выбралась обратно наверх. — Однако, если бы не всем вам хорошо известные обстоятельства, я вынужден был бы отклонить его, поскольку у меня есть серьезные сомнения касательно того, чем они тут занимались. Тем не менее, сейчас мы не в том положении, чтобы сильно привередничать, а все вокруг говорит, что если тут и происходило что-то, претящее моим убеждениям, то это не практикуется и по нынешний день. Во всяком случае здесь. Давайте теперь осмотрим все остальное.</p>
   <p>Нектарус, по лицу которого можно было заподозрить, что его как раз и волнует это самое "не по нынешний день", с готовностью принялся показывать надземную и, можно сказать, официальную часть особняка. Шосс по-своему разделял беспокойство алхимика, однако не подавал и вида. Для себя он сразу отметил, что будет довольно любопытно и не лишено смысла завтра же взглянуть на старинного приятеля Нектаруса, что позволит ему получить некоторое представление о братстве Наблюдателей.</p>
   <p> Жилая часть особняка оставила на всех самое благоприятное впечатление. Красивая мебель, изящная, но без крикливости и напыщенности, просторные светлые комнаты. Светлые, впрочем, явно днем, ибо, как и предупреждал Нектарус, по мере наступления темноты их начал окутывать почти кромешный мрак. Кухонная утварь была под стать мебели, на полу и стенах красовались мягкие ворсистые ковры, в которых утопали ноги. Сама кухня, казалось, могла удовлетворить требования самого прихотливого повара. Библиотека тоже была достойна всяких похвал — брат Антоний даже задержался там дольше обычного, любовно поглаживая корешки аккуратно и заботливо расставленных по полкам книг и фолиантов.</p>
   <p>— Кто бы ни были эти люди, в книгах они точно знали толк, — сказал монах, и в его голосе отчетливо прозвучала неприкрытая грусть. — Лишь в Рабле да в Цитадели я видел нечто похожее…</p>
   <p> На верхнем этаже среди прочих оказалась комната без крыши, посередке которой стоял внушительных размеров телескоп, а на стенах были мозаикой выложены созвездия и какие-то непонятные знаки.</p>
   <p>— Здесь велись наблюдения за звездами, чтобы некоторые производимые опыты происходили точь-в-точь в нужное время, — пояснил Нектарус.</p>
   <p>Шосс, опередив всех, тут же прильнул глазом к телескопу, но не смог ничего разглядеть.</p>
   <p>— Между прочим, им уже очень давно не пользовались, — заметил он, бросив взгляд на алхимика. — Верхняя линза, судя по всему, покрылась толстым слоем грязи — ни черта не видно. Кстати, хорошо еще что водостоки не замусорились, иначе дожди затопили бы весь особняк, угробив его отличное убранство. Кстати о нем — меня очень удивляет, что все эти приличные вещи до сих пор не расхищены, ведь, как я могу судить, здесь постоянно никто не живет, не так ли?</p>
   <p>— Похоже, что так, — озадаченно ответил Нектарус. — Однако братья говорили, что насчет грабителей они давным-давно приняли необходимые меры.</p>
   <p>— Какие еще меры? — живо спросил Шосс.</p>
   <p>— Откуда мне знать? — сухо отозвался алхимик. — Однако, судя по всему, довольно действенные.</p>
   <p> Когда группа вернулась в гостиницу, было уже за полночь. Шосс, не теряя времени, впился зубами в принесенный ужин, с риском для жизни одновременно пытаясь влить в битком набитый рот стакан весьма недурного вина. Всем своим видом он пытался дать понять, что, в отличие от остальных, лично ему размышления не мешают одновременно принимать пищу и (вообще) вести полноценную жизнь. Пожав плечами, сэр Томас последовал его примеру, предоставив Магистрам делать выводы самостоятельно. Нектарус к еде не притронулся, сославшись на отсутствие аппетита, и ограничился тем, что не торопясь потягивал вино, глядя куда-то в сторону и думая о своем.</p>
   <p>— Давайте закругляйте побыстрее свою трапезу да живо отправляйтесь спать. Завтра с утра мы переезжаем, — неожиданно подвел черту под ушедшие сутки брат Антоний.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> День прошел в хлопотах. Новые обитатели Геликона с самого утра принялись приводить в порядок свое пристанище, что оказалось довольно непросто, учитывая что особняк на поверку оказался куда больше, чем им показалось на первый взгляд. Сэр Томас вместе с доном Мигелем отправились искать по соседству подходящий дом, где предполагалось разместить часть воинов. Не смотря на то, что особняк оказался способен вместить куда большее число людей чем требовалось, брат Антоний решил придерживаться старого плана. Хотя бы потому, что наружное наблюдение и внешняя охрана особняка таким образом должны были быть более эффективны, если предполагаемый враг, обнаружив их местопребывание будет думать, что все они находятся внутри особняка. Впрочем, думать об этом никому не хотелось.</p>
   <p> Старый знакомец Нектаруса явился только к вечеру, когда солнце уже скрывалось за многочисленными крышами Цареграда. Это был отмеченный старостью человек с лысиной смахивающей на тонзуру и короткой седеющей бородой. Длинная серая туника скрывала узкие штаны до самых пят, заправленные в мягкие кожаные башмаки. Плечи визитера покрывал длинный темно-синий плащ с белой окантовкой.</p>
   <p> Пришелец важно приветствовал вышедших к нему навстречу, раскланиваясь с нарочитой медлительностью. Лицо его хранило несколько странное выражение, то ли желающее показать кто в этом особняке настоящий хозяин, то ли некоторый избыток достоинства. А может быть просто вечерние тени вели свою причудливую игру на его немного морщинистом лице.</p>
   <p>— Нектарус, старина! Рад тебя снова видеть, — улыбнулся поздний визитер, заметив появившегося алхимика, и немногочисленные морщины на его лице разгладились.</p>
   <p>— Аврелий! Сколько лет, сколько зим!.. — Нектарус распростер объятия и бросился было к гостю, но, пройдя всего пару шагов, в изумлении остановился. — Пресвятая Дева! Да ты отлично сохранился! — вырвалось у него.</p>
   <p>Удивление алхимика граничило с откровенной оторопью.</p>
   <p>— Аврелий! Ты же гораздо старше меня, а выглядишь так, словно… У меня нет слов! — вытаращив глаза, поразился Нектарус.</p>
   <p>— Понимаю твое удивление, — мягко улыбнулся тот, кого назвали Аврелием. — Более того, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предвидеть такую реакцию. Но все, увы, очень просто и банально, друг мой, хотя мне и хотелось бы поведать тебе красивую легенду про почти открытый эликсир вечной юности. На самом деле во время одного алхимического опыта по оздоровлению кожи лопнула одна из колб и ее содержимое попало мне на лицо. Я здорово обжегся и даже боялся, что навсегда останусь уродом. Однако когда ожоги прошли, то выяснилось, что никаких существенных повреждений я не получил. Лишь позже стало ясно, что выплеснувшееся зелье что-то сделало с моим лицом. Оно стало стареть гораздо медленнее меня. Иногда я ощущаю свою кожу словно прилепленную маску. Это очень неприятное чувство, но со временем я к нему привык. Теперь мое лицо действительно выглядит гораздо моложе моих лет, но во всем остальном я уже скорее дряхлый старик. Впрочем, не такой дряхлый, как мог бы быть — здесь мне жаловаться все-таки не пристало.</p>
   <p>Преодолев замешательство, Нектарус таки горячо обнялся со старым знакомцем.</p>
   <p>— Очень рад тебя снова увидеть, — сказал он искренне.</p>
   <p>— Да, я тоже очень рад нашей встрече, — с неизменной улыбкой ответствовал Аврелий, но Шоссу, внимательно за ним наблюдавшему, показалось, что в его глазах мелькнуло какое-то другое чувство, сродни тревоге или чему-то еще.</p>
   <p>— Ты представишь меня своим друзьям? — спросил Аврелий, когда они закончили, наконец, обниматься.</p>
   <p>— Ах да, конечно, где моя голова, — спохватился алхимик.</p>
   <p>Он принялся поочередно знакомить своего старого приятеля с присутсвующими.</p>
   <p>— Счастлив, что мой старый друг нашел покровителя в лице служителя церкви, — сказал Аврелий, когда очередь дошла до брата Антония.</p>
   <p>Чуть прищуренными глазами он внимательно уставился на простой деревянный крест, висевший у того поверх коричневой рясы.</p>
   <p>— К сожалению, разногласия между нашими церквями не только не устранены, но и, кажется, продолжают множиться, что, безусловно, налагает свой отпечаток на сложности во взаимоотношениях наших культур и народов. Надеюсь, между нами это не послужит причиной возможных недоразумений.</p>
   <p>— Разумеется, нет, — ответствовал монах самым благожелательным тоном. — Я достаточно здраво отношусь к этому вопросу. Более того, с моей стороны было бы попросту черной неблагодарностью выражать какое-либо недовольство людям, оказавшим нам гостеприимство.</p>
   <p>Когда с короткой официальной частью было покончено, Нектарус, ухватив Аврелия под локоть, сказал:</p>
   <p>— А теперь, если позволите, я похищаю моего старого приятеля. Мне о стольком хочется с ним побеседовать!</p>
   <p> Шоссу очень хотелось подслушать этот разговор. Он немного покрутился возле комнаты, куда Нектарус уволок своего гостя, и даже подумывал пробраться на балкон, надеясь оттуда услышать что-нибудь интересное, однако тут его позвал монах и поручил помочь разбирать подвальные помещения. С затеей немного пошпионить пришлось распрощаться.</p>
   <p>— Как вы находите хозяина особняка? — спросил он между делом у монаха, который возился с какими-то коробками в углу небольшого зала, где предполагалось ограничивать ярость проклятого изумруда.</p>
   <p>— Трудно сказать, — задумчиво ответил брат Антоний. — Потом расспросим Нектаруса. Мне кажется, у него самого есть множество вопросов.</p>
   <p>— Не у него одного, — заметил Шосс. — Он говорил, что братство Наблюдателей довольно многочисленно, однако за вторые сутки мы смогли лицезреть лишь одного из них, заняв их пустующее поместье. Да и то потому что, как мне кажется, этот Аврелий попросту не мог проигнорировать встречу с нашим алхимиком.</p>
   <p>— Да, во всем этом есть нечто странное, — кивнул монах.</p>
   <p> Аврелий ушел только под утро, всю ночь проболтав с Нектарусом у камина. Побеседовать с самим алхимиком уже не получилось, так как тот немедленно завалился спать. Явился он, слегка помятый и отчаянно зевающий, лишь к обеду.</p>
   <p>— Ну, как прошла встреча со старым другом? — поинтересовался брат Антоний.</p>
   <p>— В целом, неплохо, — ответил Нектарус, усаживаясь за стол. — Хотя за последние годы, надо признать, он здорово изменился. Иногда мне казалось, что я попросту не узнаю его, а уже через минуту передо мной был все тот же Аврелий. Все-таки время не щадит людей, и годы берут свое.</p>
   <p>— Гм. Ты наверное понимаешь, что мной движет отнюдь не праздное любопытство, — кашлянул монах. — Нам неплохо бы знать, можно ли доверять людям, которые предоставили нам на длительное время этот особняк. От нас не укрылось твое собственное беспокойство, и если раньше я доверял твоему поручительству, то теперь хотелось бы услышать, что ты и сам уверен в том, что предложил нам.</p>
   <p>— Ах, вы об этом… — Нектарус пожевал губами. — Ну, что же, думаю, я смогу развеять ваши сомнения…</p>
   <p> За обедом Нектарус поведал, что братство Наблюдателей, увы, теперь не то, что прежде. Число братьев прилично сократилось, и интерес к знаниям стал угасать, когда они случайно поссорились с одной могущественной фамилией, которая, прознав про их род занятий, хотела использовать братство в своих целях. Трудно сказать, во что вылилась бы эта вражда, если бы братство не сумело обрести покровительство в лице одного могущественного вельможи. Однако большая часть братьев все же предпочла покинуть Константинополь и поселиться в его пригородах, перенеся свои изыскания и научные труды в отдаленные поместья. Из-за появившейся напряженности, братство почти перестало принимать в свои ряды новичков, и его численность с годами естественным образом сократилась, а некоторые и просто предпочли уйти на покой. Сейчас наступил период некоторой стабильности, которая позволяет оставшимся братьям спокойно заниматься своим делом, храня традиции братства Наблюдателей, однако в Константинополе их почти не осталось. Лишь Аврелий да еще двое братьев следят за принадлежащими Наблюдателям домами и имуществом, и обеспечивают связь из столицы. Вроде бы, теперь их оставили в покое и в будущем можно будет надеяться, что братство снова вернется в Константинополь и займется своими изысканиями в привычной атмосфере, ибо там где они сейчас пребывают далеко не так удобно, как в городе, где у них было все необходимое, веками хранимое и передаваемое. Из особняка Геликон братья уже вынесли все что имело для них интерес, так что можно не бояться повредить что-нибудь ценное — братья совершенно искренне разрешают чувствовать себя здесь как дома. Раньше в Геликоне проводились кое-какие опыты по части некоторой природы вещей, но теперь те, кто этим занимаются, проводят их совершенно в другом месте, вдали от города. Аврелий не называл ни имен, ни мест, но я его вполне понимаю — зачем нужны чужие тайны, особенно если эти тайны столь болезненны для братства, что они говорят о них лишь в случае необходимости.</p>
   <p> Нектарус рассказал несколько интересных сведений о Наблюдателях, упомянув о нескольких великолепных экспериментах, о которых они минувшей ночью беседовали с Аврелием. Алхимик выразил уверенность, что, не смотря на постигшие их трудности, ученые мужи братства продолжают заниматься своим увлекательным делом — познанием тайн бытия. Мирские заботы их волнуют очень мало, тем более что братья получают приличный доход от торговли лечебными снадобьями и бальзамами и чем-то еще, что Аврелий назвал их коммерческим секретом. Сам Аврелий действительно здорово сохранился, но всему виной несчастный случай во время алхимического опыта, о котором он упоминал при всех и о котором детально рассказал ему ночью. Кстати сказать, из научного любопытства Аврелий уже неоднократно пытался воссоздать тот состав, но пока что ему это так и не удалось.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Несколько дней люди потратили на обустройство своей жизни на новом месте. Поместье Геликон действительно оказалось для них как нельзя более подходящим, и Нектарус несомненно радовался этому обстоятельству. Шосс, которому пока что не рекомендовали отлучаться за пределы поместья, все свободное время проводил с алхимиком. Тот разбирал оставшиеся от Наблюдателей фолианты и приводил в порядок алхимические приборы и реагенты. Любопытства ради перелистав несколько книг, Шосс нашел, что брату Антонию, пожалуй, лучше не знакомиться с их содержимым, чтобы не вызывать излишне негативную реакцию. Он сообщил о своих наблюдениях Нектарусу и тот сказал, что думает точно так же, и именно поэтому решил заняться приведением подвалов в подходящий благопристойный вид, где на глаза достопочтенному Магистру не могло бы попасться что-нибудь сомнительное. Поэтому он не откажется в этом деле от самой активной помощи. А затем, когда все будет приведено в порядок и жизнь войдет в свое русло, они — он и Шарль — немедленно отправятся в город, чтобы найти… то, что ищут.</p>
   <p> Нектарус каждый день не упускал случая поколдовать над "Волчьим глазом" своим кристаллом в оправе на длинной ручке и каждый раз все сильнее качал головой.</p>
   <p>— Без повторения ритуала "Глас крови" скоро вся наша затея станет совершенно бессмысленной, — сокрушенно повторял он. — Чувствуешь хоть что-нибудь с тех пор, как оказался в Константинополе? Ну хоть что-нибудь?</p>
   <p>— Все как обычно, — ответствовал Шосс, который даже приблизительно не понимал, что он должен почувствовать.</p>
   <p>— Меня это совершенно не удивляет. Что ж, отложим возню с Наследием до будущей недели.</p>
   <p> Когда, наконец, все житейские вопросы были улажены, Шосс с Нектарусом отправились в город. Монах хотел было отрядить с ними двух воинов, но парочка наотрез отказалась от этого сопровождения. Оба не хотели привлекать к себе ненужного внимания, а Шосс выразился в том духе, что, мол, если что и случится, то либо он справится сам, либо всего два воина все равно погоды не сделают.</p>
   <p> Целые дни напролет Шосс и Нектарус блуждали по городу, забредая в самые разные его части, однако так и не обнаружили ни малейшего намека на какую-либо необычную активность изумруда. Зато в ходе этих прогулок они неплохо познакомились со старинным городом, история которого многими веками уходила в прошлое. Все здесь казалось необычным — во всяком случае Нектарусу. Шосс был более привычен к самым разным мировым культурам, поэтому являл собой куда большее хладнокровие и невозмутимость в отличие от его спутника, который время от времени озирался вокруг с откровенным любопытством. Хотя предполагалось, что алхимик по меньшей мере один раз уже бывал в Константинополе, хотя бы и много лет назад, Шосс сделал вывод, что фактически город тот видит впервые. Во всяком случае — днем. Словно невзначай, он спросил об этом Нектаруса и тот признался, что, действительно, во время своего прошлого визита он дни напролет проводил внутри дома, по большей части отсыпаясь, а по ночам принимал участие в работе Аврелия, либо же они выбирались куда-либо за стены дома, но всегда неизменно ночью. Однако вопросов касательно их деятельности Нектарус ловко избегал, каждый раз переводя тему или отвлекаясь на окружавшие их достопримечательности.</p>
   <p> Так прошло несколько бесплодных дней. Во время небольшого привала в тенистом садике, пока Шосс созерцал видневшийся неподалеку купол Святой Софии — самого величественного собора Византии, Нектарус, покружив вокруг с самым озабоченным видом, вдруг подсел рядом и без обиняков сказал:</p>
   <p>— Завтрашней ночью необходимо провести ритуал "Глас крови" заново, или, боюсь, все наши дальнейшие поиски будут попросту бессмысленными — связь угасла окончательно.</p>
   <p>— Очень необыкновенный собор, — отозвался Шосс, словно никак не реагируя на услышанное. — Я перевидал их великое множество, но этот кажется каким-то особенным. Впрочем, это неудивительно, когда думаешь, что ему около тысячи лет. Только представь, сколько поколений людей перевидали эти стены и сколько событий мирового океана цивилизации омывали их своими волнами, сколько штормов пронеслось мимо, сокрушивших не одну империю — а он все стоит как ни в чем не бывало, и лишь его седые своды быть может еще помнят тех, кто давно сгинул из людской памяти.</p>
   <p>— Чего? — удивился Нектарус. — А… Ты про Святую Софию. Да, собор действительно великолепен. Разумеется, куда больше внутри, чем снаружи. Хотя по мне так у нас есть и более волнующие сооружения.</p>
   <p>— Слова истинного католика, — улыбнулся Шосс, подмигивая алхимику. — Что бы там ни говорили люди про твои интересы.</p>
   <p>Нектарус немного нахмурился.</p>
   <p>— Какое это имеет отношение? — спросил он суховато. — Впрочем, ученые, ищущие знаний, всегда подвергаются нападкам.</p>
   <p>— Насчет меня можешь не волноваться, — усмехнулся Шосс. — Впрочем, даже наш достопочтимый брат Антоний относится к тебе с достаточным уважением. Однако что-то мне подсказывает, что область исследований братства Наблюдателей далеко не так безобидна, как ты пытаешься нам представить.</p>
   <p>— Может и так, — неожиданно согласился алхимик, присоединяясь к Шоссу в созерцании собора. — Я же имел с ними дело только касательно моих общих с Аврелием интересов. А об остальном он не распространялся. Хотя у меня были основания предполагать, что им известно очень и очень многое о тайнах бытия.</p>
   <p>Нектарус поведал Шоссу о том, как познакомился с Наблюдателем Аврелием, и как их знакомство принесло свои плоды в его собственной деятельности. История оказалась достаточно увлекательной, чего обычно никак не ожидаешь от взаимоотношений двух погруженных в свои изыскания ученых-алхимиков. Шосс слушал с интересом, делая для себя кое-какие пометки в памяти.</p>
   <p> — Ладно, хватит об этом, — сказал наконец Нектарус, закончив свой рассказ. — Теперь идем к дому. Мне надо будет хорошенько подготовиться — завтрашней ночью будем проводить ритуал.</p>
   <p>— Значит, завтра у нас что-то наподобие выходного дня? — уточнил Шосс. — Отлично. Тогда я, пожалуй, побываю в этом соборе. Надо признаться, я никогда там не был, и мне почему-то очень захотелось это сделать. Кто знает, может быть иной возможности у меня вовсе не представится.</p>
   <p>Незаметным движением Шосс потеребил на шее тонкую золотую цепочку, на которой под одеждой притаился "Волчий глаз".</p>
   <p> Уже подходя к дверям особняка Геликон Шосс интуитивно почувствовал царящую вокруг нервозность. Может быть это проявилось в едва слышных шумах, или стража на своих постах чем-то выдавала себя, но, отворяя двери, он уже точно знал, что за время их отсутствия что-то произошло. Едва они зашли внутрь, как из-за ближайшей двери появился монах.</p>
   <p>— А, вы, наконец-то, пришли. Прошу вас пройти со мной — мне надо сообщить нечто очень важное.</p>
   <p>Шосс и Нектарус переглянулись и молча последовали за братом Антонием, лицо которого им показалось очень и очень серьезным.</p>
   <p> Усевшись вокруг круглого, покрытого красивой расшитой скатертью столика в комнате отведенной для монаха, они молча ждали, пока магистр де Медина заговорит. Брат Антоний некоторое время молчал. Его лоб избороздили глубокие морщины, как бывало, когда он о чем-то глубоко задумывался.</p>
   <p>— Нектарус, ты сможешь временно взять на себя всю работу по делу о Наследии? — совершенно неожиданно спросил вдруг монах.</p>
   <p>— В каком смысле? — недоуменно ответил алхимик. — Я же и так этим занимаюсь.</p>
   <p>— Я имею в виду, ты сможешь продолжать работу самостоятельно? У тебя есть все необходимое?</p>
   <p>— Почему бы нет, — пожал плечами Нектарус. — Ведь мы уже следуем предложенному мной плану, а значит я лучше кого бы то ни было понимаю его суть и что нам надо делать. У меня есть надежный помощник и практически все что мне нужно. Разумеется, я не отказался бы от большего, но обстоятельства выше нас и я не в претензии. А почему вы спрашиваете, брат Магистр?</p>
   <p>— Думаю, мне придется на время поручить твоим заботам Шарля, — озабоченно пояснил брат Антоний. Боюсь, нам придется ненадолго отбыть по очень срочному делу.</p>
   <p>— Что-нибудь случилось, святой отец? — не скрывая беспокойства, спросил Шосс.</p>
   <p>Монах замялся, словно подыскивая ответ. Он бросал на Шосса неловкие взгляды и тот вынужден был добавить:</p>
   <p>— Если вы думаете, что я имею что-то против, вы ошибаетесь. Мы с Нектарусом прекрасно справимся и сами, благо что именно его приятель предоставил нам этот особняк. Просто меня и правда беспокоит, что там у вас стряслось, и не нужна ли вам помощь.</p>
   <p>— Нет-нет, не нужна, — с еле заметным облегчением улыбнулся брат Антоний. — Но дело очень срочное и не терпит отлагательств.</p>
   <p>— Что же все-таки случилось?</p>
   <p>— Когда мы покидали Селеш, я оставил в деревне своего человека для связи, — поколебавшись еще немного, пояснил монах. — Я все-таки не мог исчезнуть в никуда, и на случай подобного отступления он должен был перенаправить всю мою важную корреспонденцию по новому адресу. Я и представить себе не мог, что срочное сообщение придет почти вслед за нами — ведь мы едва прибыли сюда. А суть этого сообщения такова, что оставить его без внимания я просто не имею права.</p>
   <p>Монах замолчал. Шосс и Нектарус все так же молча смотрели на него и ничего не говорили, ожидая продолжения.</p>
   <p>— В этом послании говорится о канцлере де Врие, — наконец продолжил магистр. — Кажется, негодяй Спалетти лгал нам с самого начала. Канцлера держат в заточении в одном из тевтонских замков люди, которые озабочены возможностью получения выкупа. Пленители де Врие совершенно далеки от того, кто он такой и какие люди в первую очередь могли бы заинтересоваться его персоной. Хозяин замка очень алчен, и, судя по всему, больше следует своей выгоде, нежели уставу своего ордена. После того как тамплиеров объявили вне закона, он устроил на них настоящую тайную охоту, пленяя богатых рыцарей и шантажом рассчитывая вытянуть из них немалые суммы денег, в случае отказа угрожая выдать их французским властям. Среди тех, кто случайно попал в его руки, оказался и Робер де Врие, который как раз оказался в тех краях после падения Цитадели по поводу… это неважно. Случайно — потому что его личность была похитителям неизвестна, и он попал в заточение только как дворянин, сопровождающий некую другую важную особу. Однако видимо обстоятельства складывались так, что он был вынужден подкинуть похитителям какую-то легенду, обещая за себя богатый выкуп. Судя по всему, всех "лишних" пленников, которые были не в состоянии заплатить кругленькую сумму за свою свободу, решили выдать суду французского короля. Не исключено, что так же за звонкую монету. А может быть просто в назидание богатым узникам. Де Врие удалось убедить своего пленителя в том, что он в состоянии заплатить за себя, и он сумел послать весточку. К сожалению в том послании что я получил некоторые детали указаны весьма сумбурно или отсутствуют вовсе и их приходится додумывать самостоятельно. Ясно одно — канцлер все еще жив и находится в большой опасности, и мы просто обязаны попытаться выручить его.</p>
   <p>Брат Антоний вскочил и в волнении заходил по комнате. По всему было видно, что он преисполнен душевных терзаний.</p>
   <p>— А вы не думаете, что это послание — ловушка? — осторожно спросил Шосс.</p>
   <p>— Этого я не исключаю, — с тяжелым вздохом ответствовал монах. — Но мы просто обязаны попытаться использовать этот шанс.</p>
   <p>— А нельзя ли послать кого-нибудь другого?</p>
   <p>— Кого? Мы потеряли связь со всеми людьми. Теперь я могу рассчитывать только на дона Мигеля, сэра Томаса и их воинов. Они, разумеется, уже в курсе и вовсю готовятся к отбытию. Ведь не могу же я подключить к военной операции еще остающуюся в нашем распоряжении ученую часть ордена… Того, что осталось от ордена…</p>
   <p>— Не подумайте, что я вас отговариваю, — настаивал Шосс. — Но хорошо ли вы все обдумали? Если это ловушка, то с вашим пленением орден будет окончательно уничтожен.</p>
   <p>— Это Робер де Врие, — твердо сказал брат Антоний. — Человек, которому я всем обязан. Человек, который сделал для ордена больше, чем кто-либо другой. И, возможно, еще сделает. Я просто не имею права не попытаться вызволить его, даже ценой огромного риска. Это не обсуждается. Но потому я и спрашиваю брата Нектаруса, сможет ли он в наше отсутствие беспрепятственно продолжать запланированную работу по делу о Наследии. Ведь у меня есть перед тобой, Ан… Шарль, определенные обязательства, и мне бы очень не хотелось вот так пренебрегать ими.</p>
   <p>— Мы справимся, святой отец, — улыбнулся Шосс. — Делайте, что считаете нужным. Полагаю, наш уважаемый алхимик прекрасно знает, что делает, не так ли?</p>
   <p>Нектарус горячо закивал и подтвердил, что его, Нектаруса, и его помощника Сола вполне достаточно для всего запланированного.</p>
   <p>— Я знал, что могу на тебя рассчитывать, — не скрывая радости, сказал монах. — Ну, раз так, то препятствий к отъезду я более не вижу. Я оставлю с вами двух воинов и своего секретаря — Себастьяна. Просто для поддержания связи. Вместе вам будет в Геликоне не так одиноко. Через Себастьяна вы будете иметь сообщение со мной, а я с вами. Воины так же не будут обузой — мало ли что. Это отважные, опытные люди. Они жизнь положат за вашу безопасность. Обо всех ключевых моментах в ходе дела Наследия отписывайте мне незамедлительно. А пока все — идите. Мне надо собираться.</p>
   <p>Поняв, что аудиенция окончена, Шосс и алхимик удалились.</p>
   <p>— Вот так дела, — заметил Шосс, когда они спускались по лестнице.</p>
   <p>— Да, неожиданно. Впрочем, брату Магистру виднее. А что касается лично моего мнения, то нам действительно особо никто и не нужен для того, чтобы спокойно заниматься "Волчьим глазом" дальше, — ответил Нектарус. — Завтра ночью проведем ритуал и будем надеяться, что на этот раз он точно выведет нас на то что мы ищем. Или кого. Было бы здорово, если к возвращению Магистров мы уже стояли в одном шаге от разгадки.</p>
   <p>— Твоими бы устами… — пробормотал Шосс едва слышно.</p>
   <p> Рано утром Геликон опустел. Брат Антоний со сборами не затягивал, и, едва горизонт позолотили первые лучи восходящего солнца, они выступили в далекий поход. Шосс провожал их до ворот особняка. Остальные уже ушли вперед, но монах ненадолго задержался.</p>
   <p>— Надеюсь, у вас все будет хорошо. Мне кажется, Нектарус хорошо знает, что делает. Он достаточно опытный ученый муж, чтобы я мог на него положиться. А за нас не беспокойся, Антуан — мы справимся. Я знаю, что ты очень хочешь помочь нам, но тебе лучше остаться здесь. Ведь и дело Наследия давно пора разрешить. Надеюсь, когда мы вернемся с добрыми вестями, то и от вас услышим не менее добрые вести. Благослови тебя Бог, — сказал монах и осенил провожавшего крестным знамением.</p>
   <p>Шосс заметно напрягся, когда монах назвал его старым именем, и от Магистра это не укрылось.</p>
   <p>— Послушайте, святой отец… Я, конечно, искренне желаю вам успеха и действительно сожалею что мой опыт и услуги вам не понадобятся! Привозите сюда поскорее вашего канцлера. Но… Что-то вы взяли моду меня так называть. Спасибо что хоть не на людях! — насупился он, закусив губу.</p>
   <p>— Вот что я тебе скажу, Антуан, — спокойно, но твердо сказал Магистр де Медина. — Не надо жить прошлым — живи будущим. Ты не сможешь спрятаться за множеством имен. Во всяком случае — от себя самого. Думаешь, смерть фон Фогельмана освободила тебя от ноши былых лет? Ничего подобного. Ты сам должен это сделать. Кем бы ты не назвался, ты всегда остаешься самим собой и груз всех твоих поступков не уходит вместе с именем. Он уйдет только если ты сам себя простишь. И простишь других.</p>
   <p>Монах еще раз осенил его крестным знамением и поспешил вслед приостановившемуся в ожидании отряду. Шосс молча смотрел ему вслед и еще долго стоял у ворот, даже когда братья ордена давно скрылись из виду.</p>
   <p> Заперев ворота, он зашагал по мощеной дорожке обратно к дому.</p>
   <p>— И ни о чем я не сожалею! — хмуро пробормотал он, злобно пиная носком кожаной туфли валявшийся на дороге камешек.</p>
   <p>Это была ложь, и он это прекрасно сознавал. И от этого злился еще больше.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 8 –</p>
   </title>
   <p> Весь день Нектарус, как ни в чем не бывало, готовился к ритуалу вместе с другим оставшимся алхимиком, которого звали Сол. Шосс, собиравшийся было посетить собор Святую Софию, передумал, и, мрачный как туча, бесцельно слонялся по особняку, по большей части занимаясь дегустацией вина в графинах. Настроение у него было весьма паршивым, и он совершенно не пытался это скрыть. Иногда он ловил себя на том, что бормочет себе под нос, словно выговаривая что-то невидимому собеседнику. Впрочем, в качестве невидимого собеседника выступал воображаемый монах, который в данный момент был уже далеко от города, и которому непременно хотелось что-то доказать.</p>
   <p>— Волнуешься? — спросил пробегавший мимо Нектарус, несколько превратно истолковавший поведение Шосса. — На-ка, выпей это.</p>
   <p>— Это еще что за адское снадобье? — спросил Шосс, подозрительно косясь на бутылочку.</p>
   <p>— Ничего серьезного, но штука полезная, — усмехнулся алхимик. — Я это принимаю, когда надо отдохнуть, а голова забита всякими мыслишками. Помогает успокоиться и расслабиться. Чего тебе, на мой взгляд, сейчас совершенно не повредит.</p>
   <p>Шосс нечасто прибегал к помощи подобных штучек, но теперь проглотил содержимое бутылочки одним махом.</p>
   <p>— Вот и отлично, — констатировал Нектарус, принимая обратно в руки пустой флакон. — Чем тут болтаться без дела, пошел бы прогулялся в саду. Хотя он больше смахивает на кусочек парка, учитывая деревья и буйные заросли. Там есть великолепная беседка и даже фонтан! Кстати, ты принимал сегодня свое снадобье?</p>
   <p>Шосс молча кивнул.</p>
   <p>— Вот и отлично. А вообще действительно иди, прогуляйся в сад. Если ты еще не видел эту беседку, то много потерял. Очень живописный уголок, в котором можно отлично отдохнуть и развеять мрачные мысли. Или отправляйся вздремнуть. Сегодня ночью нам предстоит потрудиться.</p>
   <p> Вскорости снадобье алхимика подействовало. Шосс почувствовал, что тягостные мысли притупляются, уступая место расслабляющему спокойствию и невозмутимости. Решив, что с прогулками вполне можно обождать, он пошел к себе в комнату и завалился спать до самого вечера, убаюканный действием микстуры, которая, надо было отдать должное, удалась Нектарусу на славу.</p>
   <p> Когда часы показывали десять вечера явился алхимик. С удовлетворением оглядев развалившегося Шосса, он потеребил его за плечо:</p>
   <p>— Вставай, лежебока. Нам предстоит хорошенько потрудиться. Время уже позднее, а нам еще надо выбраться из города на подходящее возвышение. Надеюсь при выходе у нас не будет проблем со стражей.</p>
   <p>Шосс, который прекрасно слышал как вошел Нектарус, хотя и не подал виду, мигом вскочил на ноги.</p>
   <p>— Я-то давно готов, — сказал он.</p>
   <p> Из города они выбрались без приключений, хотя время для прогулок было действительно неподходящее. Вскорости вся троица, состоявшая из Шосса и двух алхимиков, устроилась в некотором отдалении от городских стен и посторонних глаз, но так, чтобы город был хорошо виден. Шоссу хорошо запомнился тот ритуал, проведенный в затерянном оазисе, к которому сейчас усиленно готовились оба алхимика. В качестве помощи его отрядили на поиски хвороста для костров, так как их снова было необходимо разложить вокруг пентаграммы. Поленья помимо всего прочего были припасены в достатке в маленькой тележке, в которую был запряжен маленький длинноухий ослик, однако алхимики посчитал что этого недостаточно.</p>
   <p>— Послушай, Нектарус, а ты не боишься, что нас здесь кто-нибудь увидит? — поинтересовался Шосс, в очередной раз возвращаясь с охапкой хвороста.</p>
   <p>— Разумеется, есть такая неприятная вероятность, — ответил тот, не отвлекаясь от дела. — Однако что ты предлагаешь? Провести ритуал в саду поместья, на радость нашим соседям? Это зрелище они никогда не забудут. Но главное — и много мы там разглядим? А отсюда мы сможем увидеть куда ударит свет. Разумеется в том случае, если мы вообще не перепутали место назначения и то что мы ищем находится именно в Константинополе.</p>
   <p>Сочтя слова алхимика более чем разумными, Шосс больше не приставал к нему с расспросами. Место было выбрано достаточно удачно и его уединенность позволяла надеяться, что они не будут побеспокоены случайными визитерами.</p>
   <p> Приготовления заняли много времени, и было уже далеко за полночь, когда Нектарус, удовлетворенно осмотрев все вокруг, наконец сказал:</p>
   <p>— Ну, кажется все готово. Можно приступать.</p>
   <p> Шосс думал, что на этот раз его нельзя будет взволновать никакими выходками, потому что он отлично помнил все, что произошло в оазисе. Однако когда запылали свечи, пентаграмма едва заметно замерцала зеленоватым светом, а Нектарус в своем черном, расшитом серебряными знаками балахоне принялся проводить зловещие манипуляции над "Волчьим глазом" он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Когда глаза алхимика снова стали двумя черными бездонными провалами, Шосс отвернулся, не в силах более смотреть на его изменившееся лицо.</p>
   <p> Стена огня вокруг пентаграммы уже доходила до пояса. Шосс молча созерцал ее, стараясь не глядеть в сторону Нектаруса. Тот все больше входил в транс, целиком и полностью поглощенный набиравшем силу ритуалом. Шосс смотрел и думал, что происходящее слишком непостижимо, чтобы к нему можно было вот так запросто привыкнуть, и ему в очередной раз казалось, что это всего лишь наваждение, сон, и что утром он очнется в своей постели и поймет, что это ему лишь только пригрезилось. Ведь как такое возможно в том мире, который еще не так давно представлялся ему в совершенно ином свете.</p>
   <p> "Волчий глаз" ослепительно вспыхнул. Вырвавшаяся из центра пентаграммы воздушная волна смела огненную стену и ярко горящие в направлении ее лучей костры заплясали зеленым пламенем, с сильным гулом прямо на глазах вырастая все выше и выше. На этот раз волна вернулась в считанные секунды. Не успевший спрятаться Сол кубарем полетел на землю, когда налетевшая воздушная волна в мгновение ока погасив все костры что есть силы ударила его в спину.</p>
   <p>— Смотри внимательно! — успел выкрикнуть Нектарус в невероятном напряжении.</p>
   <p>С яростным свистом воздух устремился в центр пентаграммы и исчез в недрах изумруда. Пентаграмма засияла. Столб ослепительного зеленого пламени ударил в небо из лежавшего в ее центре "Волчьего глаза". Он бил в небесную высь и буквально в нескольких милях от троих затрепетавших от сильнейшего волнения людей точно такой же столб ударил где-то в Константинополе. Несколько секунд две колонны зеленого света яростно сверкали от земли до небес. Зрелище было поистине фантастическим. Потом все исчезло.</p>
   <p> — Уф, — наконец выдохнул Нектарус. — Потрясающе! В тот раз мы были далеко от цели, и финальная стадия ритуала была все же не такой стремительной и… Вы видели эти два столба света?! Я чуть не ослеп, до того ярко они сияли, и тем не менее не мог оторвать от них глаз! Теперь сомнений быть не может — наша цель действительно в Константинополе, и очень-очень близко.</p>
   <p>Алхимик выхватил из недр своей мантии уже знакомый кристалл в оправе на длинной ручке. Кристалл немедленно окрасился в фиолетовый цвет и начал усиленно мерцать.</p>
   <p>— Какая мощь! — изумился Нектарус открыв рот. — Невероятно! Должно быть, близость установившейся связи вызывает такое возмущение. Никогда такого не видел!</p>
   <p>В совершенном восторге он крутился вокруг, то так то эдак вертя в руках свой кристалл. Шосс, выйдя за пределы кострищ, молча смотрел в громаду ночного города. Теперь он точно знал, что где-то там есть то, к чему они так долго шли. И, быть может, Свобода. Свобода от того кошмара, который нес в себе зловещий изумруд, с неумолимой периодичностью порабощая своего носителя. От того кошмара, который перевернул всю его жизнь, окунув в вихрь событий, поверить в которые не смогло бы даже самое смелое воображение, не лицезрев их собственными глазами. Свобода и прежняя свободная жизнь. Но она уже никогда не будет прежней!</p>
   <p> Шосс встрепенулся, опомнившись. Вернувшись к пентаграмме, которая теперь была черна и безжизненна, он подобрал изумруд, одел его и тщательно спрятал под одеждой.</p>
   <p>— Я думаю, нам лучше поскорее отсюда уйти, — сказал он. — Мало ли кто мог наблюдать со стороны этот танец огней. Кстати, я вот о чем подумал — а как возможные многочисленные свидетели отнесутся к тому, что рядом с ними в землю бьет такой мощный столб зеленого света?</p>
   <p>— Скорее всего, никак, — отозвался Нектарус. — Связь могут видеть и чувствовать только непосредственные участники ритуала и те, кто, собственно, связан. Так что самое большее что могли видеть случайные свидетели — это огни наших костров, которые ненадолго очень ярко разгорелись зелеными огнями, а потом разом потухли.</p>
   <p>— Если это так, то хорошо, — отозвался Шосс. — Лишнее внимание нам ни к чему, а после того что я только что видел избежать его хотя бы в некоторой степени не удалось.</p>
   <p>— Ты видел куда ударил второй столб? — живо спросил алхимик.</p>
   <p>— Кажется, да.</p>
   <p>— Кажется?!</p>
   <p>— В том смысле что я примерно понял куда завтра же направлю свои стопы, — пояснил Шосс.</p>
   <p>— Завтра? — удивился алхимик, поддаваясь порыву нетерпения.</p>
   <p>— Разумеется. Ты же не думаешь, что бродить по ночному городу, пугать случайных прохожих и привлекать внимание стражи это отличная идея, не так ли?</p>
   <p> На ночь они устроились на постоялом дворе, расположившимся на развилке двух дорог почти подле самых городских ворот. Шосс проворочался до утра, снедаемый сильнейшим волнением. Лишь перед самым рассветом ему удалось на пару часов забыться беспокойным сном.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Войдя в город утром, Шосс неожиданно изъявил желание дальше идти в одиночестве. Нектарус откровенно возмущался, но Шосс был неумолим. Он совершенно четко дал понять, что алхимикам надо возвращаться в Геликон и ждать там. Убедить Нектаруса было очень трудно, но Шосс приложил к этому максимум усилий. Они препирались с четверть часа, пока Шосс, наконец, не сумел уговорить алхимика отступиться. Шосс напирал на то, что присутствие посторонних мешает ему сосредоточиться и уловить что-то, что он должен почувствовать. Кроме того, его душа просто требует уединения, поскольку дело слишком личное и он хочет самостоятельно придти к тому, что может являться его судьбой. Скрепя сердце, Нектарус согласился удалиться в особняк и даже пообещал не следовать тайно за Шоссом, хотя по всему было видно, что он очень недоволен таким поворотом событий.</p>
   <p> Шосс действительно чувствовал неодолимое желание остаться одному, поэтому не очень кривил душой, когда заявил об этом алхимику. Правда при этом он присовокупил, что, возможно, это так начала проявляться связь, аккурат после чего Нектарус навострил уши и стал прислушиваться к его словам более внимательно. В груди у Шосса действительно бушевали самые разнообразные чувства, и его нервное напряжение просто зашкаливало. Может быть от проведенного ночью ритуала, который показал, что цель их поисков действительно очень-очень близко. Может быть от того, что теперь он более чем когда либо поверил в то, что вся затея не так безнадежна, как иногда ему начиналось казаться, особенно когда очередной приступ неумолимо приближался все ближе и ближе. А может быть потому, что "Волчий глаз", тихо покоившийся на груди под складками одежды, явственно стал излучать тепло.</p>
   <p> Ноги словно сами вели Шосса вперед. Мимо проходили люди, но он не видел их лиц. Лишь светлые размытые пятна в обрамлении одежд и эхо их речи в ушах. Обычно внимательный ко всему, сейчас он практически ни на что не обращал внимания, настолько его мысли были прикованы к своим ощущениям. Он шел через весь город и казалось, что с каждым шагом зловещий изумруд нагревается все сильнее и сильнее. Свернувшие в боковую улочку алхимики давно уже остались позади. Нектарус, беспокойно и ревниво смотревший ему в след, сейчас, должно быть, уже подходил к Геликону, но Шосс все еще не достиг цели своего путешествия. Это было и неудивительно — он должен был пересечь почти весь Константинополь от ворот на западе и до самой Святой Софии — ведь именно где-то рядом с ней ударил в землю второй зеленый столб яркого света. Шосс шел и думал, каким любопытным оказывается это совпадение — совсем недавно он хотел посетить этот собор, и вот теперь сама судьба ведет его прямо к его стенам. Хотя, кто-нибудь, вроде брата Антония, наверняка попытался бы усмотреть в этом некую волю провидения.</p>
   <p> Собор был уже совсем близко. Шосс, доселе не очень-то рассматривавший городские достопримечательности и прохожих стал предельно внимательным. Улица, по которой он шел, неожиданно раздалась и уперлась в небольшую мощеную красноватым камнем площадь, на которую фасадами выходили красивые двухэтажные дома с лавками на первых этажах. В центре площади в мраморном обрамлении сверкал алмазными искрами искрящихся в солнечных лучах водами небольшой, но очень живописный фонтан. С площади выходили две другие улицы, одна из которых прямиком шла к собору. Между выходившими к ним домами проглядывала пышная зелень. Окинув пытливым взглядом площадь и проходивших мимо людей, Шосс прошел мимо фонтана, чувствуя, что камень прямо-таки раскалился. Теперь сомнений быть не могло — изумруд активно реагировал на кого-то, кто должен был теперь находится очень-очень близко. Пройдя площадь, Шосс углубился в улицу, ведущую к собору, до которого теперь оставалось рукой подать, но вдруг спустя несколько десятков шагов почувствовал, как "Волчий глаз" явственно стал остывать. Он по-прежнему был горяч, но на площади с фонтаном он точно был куда более жгучим. Недолго думая, Шосс повернул обратно и тут же явственно отметил, что камень снова нагрелся еще сильнее. Когда он опять вышел на площадь, изумруд снова начал напоминать выскочивший из кузнечной печи уголек.</p>
   <p> Шосс предпринял попытки удалиться с площади в разных направлениях и каждый раз отмечал, что камень под его одеждой начинает явственно остывать, в то время как на площади он поистине закипает, проверяя на прочность болезненный порог его кожи. Покрутившись вокруг, Шосс понял, что его цель находится где-то в пределах этой площади, и, скорее всего, в одном из выходивших или примыкавших к ней домов.</p>
   <p> С сильно бьющимся сердцем он стоял у фонтана, всматриваясь в открытые окна, двери лавок, пытаясь уловить какие-то звуки и разговоры. Ему было очень жарко. Пот ручьями стекал с лица, капая с носа и затекая за шиворот. Нижняя рубашка промокла насквозь так, словно он только что искупался в дразнящем своей прохладой и свежестью фонтане. Вскоре он понял, что совершенно не в состоянии концентрировать внимание. Он чувствовал себя так, словно его поджаривали на медленном огне, и не надо было быть семи пядей во лбу чтобы догадаться, что является причиной этого состояния — изумруд раскалился так, что нестерпимо жег его тело под одеждой, словно задался целью испепелить своего носителя. Шосс понял, что более не в силах выносить неукротимый жар, который "Волчий глаз", казалось, с каждой минутой источал все более и более яростно. Должно быть, человек падающий в жерло вулкана мог испытывать нечто подобное.</p>
   <p> Шосс поспешил прочь с площади, и тут же почувствовал, как нестерпимый жар, охвативший все его тело, ослабевает, а невыносимо раскалившийся изумруд заметно остыл и с каждым шагом становится все более прохладным, все еще продолжая сохранять тепло, которое перестало пытаться сжечь его дотла. С этим надо было что-то делать. Ему очень хотелось вернуться на площадь и найти источник сильнейшего возмущения в изумруде. Найти ту самую связь, о которой говорил Нектарус, проводя ритуал "Глас крови", однако он понимал, что не сможет продержаться там достаточно долго хотя бы для того, чтобы определить свою цель. Не говоря уже о том, чтобы что-то предпринять. Ходить с кусочком расплавленной магмы на шее было не самым приятным занятием, и даже восточные факиры, бегающие босыми ногами по горячим углям, вряд ли выдержали бы в таких условиях хоть сколько-нибудь приемлемое время. Тем более что нестерпимый жар, источаемый изумрудом, имел природу далекую от сущности самого обычного пламени, которое согревает домашний очаг и раскаляет кузнечную печь.</p>
   <p> Нектарус практически вцепился в Шосса, едва тот переступил порог особняка.</p>
   <p>— Ну, что? — с жаром выдохнул он, сверля глазами.</p>
   <p>— Кажется, у меня небольшая заминка, — хмуро отозвался Шосс, подходя к большому зеркалу в причудливой медной раме и с стаскивая с себя одежду выше пояса.</p>
   <p>Увиденное лишь подтвердило его опасения. Вокруг сохранявшего тепло и таинственно поблескивавшего своими зелеными недрами изумруда расползался довольно крупный ожег. Шосс потрогал его пальцами и болезненно поморщился.</p>
   <p>— Ого! — выпучил глаза алхимик, уставившись на это зрелище.</p>
   <p>— Вот тебе и ого. Надо сказать, ваша теория, кажется, работает, — кряхтя, отозвался Шосс. — Причем настолько эффектно, что я и четверти часа не могу выдержать в месте предполагаемой цели наших поисков. Так что, судя по всему, я вплотную приблизился к кому-то, кто вызывает такую реакцию, однако более мое тело не стерпело. Подозреваю, что еще минут десять, и я бы неплохо прожарился прямо в собственной шкуре — хоть на стол подавай!</p>
   <p>Шосс коротко пересказал про переход через город и свои ощущения. Алхимик слушал с горящими глазами, ежесекундно переводя взгляд с лица рассказчика на изумруд, ожег и обратно.</p>
   <p>— Послушай, Нектарус, — сказал наконец Шосс, закончив свое короткое повествование. — Надо что-то с этим сделать. Мало того что меня жжет так, словно кто-то попытался заклеймить меня как племенного быка, так еще и вернуться туда мне представляется не самой удачной идеей, пока этот изумруд раскаляется как адское пекло. Впрочем, если он несет в себе его частичку — я совершенно не удивлюсь.</p>
   <p>— Побудь здесь, — коротко отозвался Нектарус и убежал.</p>
   <p> Вскоре он вернулся с какой-то баночкой, в которой оказалась подозрительного вида мазь с не менее сомнительным запахом.</p>
   <p>— Нечего нос воротить, — усмехнулся алхимик. — Это отличное средство от того, что натворил твой камень. Давай намазывайся. Или тебе помочь?</p>
   <p>Проворчав себе под нос что-то не очень лестное, Шосс принял баночку, брезгливо зачерпнул из нее и принялся втирать густую массу в грудь. Ему полегчало на удивление быстро. Краснота, практически до волдырей выступившая на груди в области висевшего на цепочке изумруда, стала спадать, а болезненные ощущения почти полностью ушли.</p>
   <p>— Отличное средство, уважаемый алхимик, — одобрительно отозвался Шосс, теперь с куда большим уважением разглядывая содержимое баночки. — Жаль у меня в арсенале не водилось чего-то настолько же эффективного от ожогов.</p>
   <p>— На самом деле, это не совсем средство от ожогов, — хмыкнул Нектарус. — Ведь то, от чего ты пострадал вызвано не всем известной природой пламени. Не могу похвастаться, что это лично мое изобретение, но я все же внес туда кое-какие изменения. И я рад что оно так хорошо и быстро тебе помогло.</p>
   <p>— Да, теперь мне намного легче, — удовлетворенно отозвался Шосс, с явной неохотой отдавая баночку обратно. — Так что, теперь я смогу вернуться туда?</p>
   <p>Алхимик отрицательно покачал головой.</p>
   <p>— Нет, — сказал он задумчиво. — Для этого нам понадобится нечто иное. Конечно, можно обождать, пока связь снова ослабнет настолько, чтобы ты безболезненно мог приблизиться к ее источнику, однако, как я понимаю, это будет очень нескоро. А ждать ты явно не намерен, не так ли? Значит, мне надо что-то придумать.</p>
   <p>— И как долго?</p>
   <p>— Гм, — алхимик призадумался. — Думаю, пару дней. Придется обуздать свое нетерпение.</p>
   <p>Шосс не скрывал своей досады и замысловато выругался, однако делать было нечего — приходилось соглашаться.</p>
   <p> В следующие два дня, пока Нектарус трудился в подвалах Геликона вместе со своим помощником Солом, Шосс страдал от вынужденного бездействия. Его подмывало снова отправиться на ту площадь, однако он понимал, что может сделать себе только хуже, и уж лучше подождать обещанного алхимиком средства, чтобы потом спокойно найти то, что он ищет. Поскольку заняться было совершенно нечем, Шосс мало-помалу погрузился в раздумья. Мысли в его голове теснились самые разнообразные. Ожег быстро проходил, давая надежду на то, что уже совсем скоро от него не останется и следа. Мазь действительно была поистине чудодейственной. Шосс хотел было пристать к Нектарусу с расспросами о ее природе, однако алхимик отличался большой скрытностью, и навряд ли удовлетворил бы его любопытство. Впрочем, для людей его профессии, учитывая все обстоятельства, это было далеко не лишнее качество.</p>
   <p> Помимо всего прочего, Шосса занимала мысль о той связи, которая вызывала в проклятом изумруде такую реакцию. Интересно, так и должно было быть, или же камень с очередным носителем столь яростно реагирует на близкое присутствие крови потомка древнего мудреца. Ведь когда-то вор, укравший камень, пролил эту кровь, и тем самым обрек себя и всех последующих владельцев изумруда на страшное проклятие. Так что же на самом деле его жгло? Последствия ритуала "Глас крови" или же месть, которую сама сущность камня несла в себе алчным человеческим рукам. Надо бы спросить об этом Нектаруса. Хотя, впрочем, он-то откуда может знать ответ?</p>
   <p> На третий день, не выспавшийся и очень уставший, но явно довольный алхимик выбрался из подвала и нашел Шосса за изучением недр графина с вином.</p>
   <p>— Развлекаешься? — хихикнул он, держа что-то в руках.</p>
   <p>— Коротаю время. Есть для меня добрые вести? — мигом отозвался Шосс, вскакивая на ноги.</p>
   <p>— Надеюсь, да. Мы тут с братом Солом кое-что придумали, — сказал Нектарус, хитро подмигивая и протягивая что-то лежавшее на открытой ладони.</p>
   <p>Это был довольно крупный металлический футляр. В другой руке у алхимика был зажат пузырек с какой-то густой почти прозрачной массой.</p>
   <p>— Что это? — с сомнением в голосе спросил Шосс.</p>
   <p>Нектарус с охотой объяснил. Этот футляр, куда надлежало поместить изумруд, алхимики в поте лица изготавливали больше суток, взяв за основу некий таинственный сплав. Его надо будет как следует намазать изнутри приложенным составом, а потом спрятать в нем изумруд. Предполагается, что состав будет постепенно испаряться, и поэтому время от времени надо будет доставать "Волчий глаз" и как следует обрабатывать футляр. Он должен будет блокировать большую часть возмущений, вызываемых в камне источником связи. Причем эта блокировка должна быть достаточно эффективной, чтобы более не вызывать такой мощной обжигающей реакции. Однако есть и негативная сторона — спрятав камень в футляр носитель настолько ослабит существующую связь, что, скорее всего, будет чувствовать ее только вблизи. С другой стороны, ведь он уже установил почти точное местонахождение предполагаемой цели, значит и сложностей с этим возникнуть не должно. На близком расстоянии связь по-прежнему будет улавливаться. Тем более, в случае чего, достаточно будет просто вынуть камень из футляра.</p>
   <p>— Что ж, звучит неплохо, — сказал Шосс, принимая и футляр и пузырек с мазью. — Во всяком случае, попробуем.</p>
   <p> Едва он проделал все указанные манипуляции и замкнул камень в футляр, который повис на груди наглухо скрыв под собой зловещую притягательность большого изумруда, как Шосс почувствовал, что камень более не излучает тепла.</p>
   <p>— Кажется, работает, — констатировал он, с интересом рассматривая висевший на груди футляр с камнем.</p>
   <p>— Узнаешь, когда вернешься на ту площадь, — заметил Нектарус. — Может быть я схожу с тобой.</p>
   <p>Шосс поднял на него глаза и отрицательно покачал головой.</p>
   <p>— Я должен сам… Я тебе очень благодарен за твою бесценную помощь, но прошу тебя — не настаивай.</p>
   <p>Нектарус сокрушенно вздохнул.</p>
   <p> Ближе к вечеру Шосс с сильным трепетом в сердце возвращался на ту вымощенную красноватым камнем площадь с фонтаном, где "Волчий глаз" попытался сжечь его дотла своими раскалившимися гранями. Изумруд, надежно запертый в тонком футляре из неизвестного сплава, молчал, и лишь подойдя к площади очень близко Шосс почувствовал, как он снова начал излучать тепло. Кажется, сделанная алхимиком защита работала так, как и предполагалось. Что ж, свою работу он делает просто великолепно.</p>
   <p> На этот раз Шосс не торопился — камень более не пытался прожечь его насквозь, наполняя все тело нестерпимым жаром. Теперь можно было собраться с мыслями, сконцентрировать внимание и спокойно, шаг за шагом, обнаружить источник связи. Не теряя времени, Шосс занялся окрестными домами. Не привлекая к себе внимания, до вечера он сумел обойти только около половины всех выходящих на площадь домов и лавок, и временно вычеркнул их поля своего внимания. Временно — потому что не знал, проявит ли себя камень еще как-то при сближения с предполагаемой целью вплотную.</p>
   <p> По мере приближения темноты лавки стали закрываться, а жители запирать окна и двери. Поняв, что на сегодня его похождения здесь закончены, Шосс удалился восвояси.</p>
   <p> Сон его был беспокойным. Ему снова снилось что-то неразборчивое и тревожное. Словно не только он один, а еще кто-то хотел найти потомка древнего мудреца. Но зачем? Явственно ощущалось чье-то злое присутствие, и несколько раз где-то в темноте даже сверкнули чьи-то недобрые, полные хищного вожделения глаза, однако Шосс как не силился что-либо понять в том вихре смазанных событий, которые ураганом проносились мимо него, так ничего и не уразумел. Казалось, все вокруг происходит с такой скоростью, что даже сила мысли не может поспеть за ходом событий. Голоса, люди, образы — все смешивалось и летело в какой-то бешеной скачке, поводья которой он пытался натягивать что есть силы и никак не мог остановить ни себя, ни творящееся вокруг.</p>
   <p> Проснувшись утром с первыми петухами, Шосс отер со лба капельки холодного пота и понял, что абсолютно ничего не помнит из того, что ему снилось. Лишь чувство невнятной тревоги крохотными иглами покалывало его сердце.</p>
   <p> Шосс снова вернулся на площадь. Уже подходя к ней, он снова почувствовал горячее возмущение изумруда. Казалось, оно было даже сильнее, чем в прошлый раз.</p>
   <p> Людей было еще мало. Почти все лавки были закрыты, а редкие прохожие быстро спешили по своим делам. Освежившись в прохладных струях фонтана, Шосс огляделся вокруг, как бы решая, откуда он продолжит свои сегодняшние поиски, и вдруг заметил невдалеке на одной из выходивших к площади улиц девушку, тащившую тяжелую амфору. Пронеся ее пару десятков шагов, она ставила амфору на землю, останавливалась, чтобы перевести дух, потом поднимала и снова упрямо несла свою тяжелую ношу вперед. То ли потому, что вокруг еще почти не было людей, то ли жители этого квартала не отличались стремлением помочь своему ближнему, но желающих оказать бедняжке помощь на горизонте не появлялось Покачав головой, Шосс не удержался и направился по улице прямо к ней. Идя вперед он вдруг почувствовал, как волчий глаз из-под своего футляра явственно нагрелся еще сильнее, и снова стал горячим. Шосс быстро отметил дома, мимо которых проходил, и решил что сегодня непременно начнет с них, так как возмущение было слишком очевидным.</p>
   <p> Подойдя к тащившей явно непосильную ношу бедняжке, Шосс нашел, что девушка очень привлекательна. Золотистые волосы тяжелыми прядями спадали на плечи и спину, время от времени сползая на лицо и заставляя свою хозяйку раздраженно смахивать их в сторону. Голубые глаза с отчаянным упорством смотрели вперед, лицо раскраснелось от напряжения, а грудь сильно вздымалась от частого дыхания. Девушка была одета в легкую шелковую тунику голубого цвета с золотой окантовкой. На стройных маленьких ножках пристроились изящные, затейливо расшитые туфли. Через приоткрытый рот виднелись острые белоснежные зубки. На вид — лет девятнадцать. Роста девушка была довольно невысокого, от чего ее борьба с большой тяжелой амфорой приобретала несколько комический характер.</p>
   <p>— Разреши, я помогу, — сказал Шосс, вырастая возле нее, когда она в очередной раз остановилась передохнуть.</p>
   <p>Расстояния, которые она преодолевала между перерывами, явно сокращались, и по всему было видно, что девушка окончательно выбилась из сил.</p>
   <p>— Нет-нет, я сама, — мотнула она головой, и вихрь золотистых волос мелькнул вокруг ее головы.</p>
   <p>Шоссу пришлось приложить некоторые усилия, чтобы убедить упрямицу сдаться и позволить ему помочь в схватке с тяжелым сосудом.</p>
   <p>— Хорошо, здесь осталось совсем недалеко, — сказала девушка, показывая вперед. — Вон там, в том доме моя лавка. За этим товаром вскоре прибудет покупатель, а Якоб заболел. Я с раннего утра побежала выяснить, почему амфора до сих пор не доставлена. Вот, думала что смогу дотащить ее сама — не беспокоить же больного? Кажется, я несколько переоценила свои силы.</p>
   <p>Она смущенно улыбнулась, глядя как нежданный помощник легко взвалил тяжелый сосуд на плечо.</p>
   <p>— Разве можно так надрываться? — укоризненно спросил Шосс. — Надеюсь, ты не тащила свою ношу от самого порта?</p>
   <p>Девушка отвела глаза в сторону и Шосс понял, что недалек от истины. Черт побери, чем думала эта крошка, когда впряглась нести такую тяжесть? Можно подумать, что для этой цели нельзя было найти пару рук и спину покрепче.</p>
   <p>— Значит, в лавку? — спросил он, просто чтобы поддержать непринужденный разговор.</p>
   <p>— Да, вон там. Совсем близко. Она смотрит окнами прямо на тот красивый фонтан.</p>
   <p>— Ты там что же, работаешь?</p>
   <p>— Нет. Это моя лавка, и мой дом. Достались от родителей. Теперь я сама веду все дела.</p>
   <p>Шосс неловко замолчал. Должно быть, не очень приятно говорить посторонним людям что ты сирота.</p>
   <p>— Ну, для того чтобы таскать тяжести существуют мужья, — наконец сказал он, пытаясь преодолеть затянувшуюся паузу. — Самое для них подходящее занятие.</p>
   <p>Девушка засмеялась.</p>
   <p>— Возможно. Однако я не замужем. Оказывается, самостоятельная женщина нравится не всем. А тем кому вроде бы и да, так, по мне, им больше нужна моя лавка и дом. Да ты не думай, что я сама все время вот так надрываюсь — просто сегодня так получилось, а я решила что справлюсь самостоятельно.</p>
   <p>Он шла рядом, обмахиваясь ладошкой и явно радуясь тому, что ноша перешла к добровольному помощнику. Шосс находил, что она весьма мила, и даже огорчился, когда вскоре они достигли дверей лавки.</p>
   <p> Хозяйка повозилась ключом в замочной скважине и внутри с лязгом упали хитроумные запоры.</p>
   <p>— Заходи! — просто сказала она, пропуская вперед Шосса.</p>
   <p>Следуя ее указаниям он пробирался вперед и вскоре оказался в лавке, где было довольно светло из-за просачивавшегося снаружи через щели в ставнях света.</p>
   <p>— Ставь сюда, — сказала девушка, показывая пальчиком под стойку. — А я пока сниму ставни.</p>
   <p>Шосс быстро избавился от амфоры по указанному месту и присоединился к ней, помогая открывать окна от тяжелых деревянных заслонов. В процессе этого мероприятия он словно невзначай расспрашивал ее об окружающих торговцах и жильцах, кто имеет удовольствия обитать вокруг этой чудесной площади. Девушка охотно отвечала, не находя в любопытстве своего нежданного помощника ничего предосудительного.</p>
   <p> Когда со ставнями было покончено, лавка наполнилась светом, и Шосс обратил внимание на ее убранство. Поглощенный собеседницей, он только теперь понял, что помещение насквозь пропитано разнообразными ароматными запахами.</p>
   <p>— А-а, так ты продаешь…</p>
   <p>— Масла, благовония, специи, — откликнулась девушка. — У меня не очень много товара, зато он как правило редкий и очень ценный. Недостатка в покупателях никогда не было, так что жаловаться мне точно не на что. Уф. Кажется, все. Гм, что-то мне подсказывает, что ты не станешь брать деньги за свою помощь.</p>
   <p>— Да ты что! За такую ерунду еще и требовать вознаграждения, — возмутился Шосс без малейшей наигранности.</p>
   <p>— Ладно, думаю у меня все же найдется, чем тебя отблагодарить, — сказала девушка. — Обожди минутку.</p>
   <p>Она упорхнула прочь, а Шосс подумал, что это золотоволосое создание уж слишком доверчиво, чтобы пускать в свой дом совершенно постороннего человека, да еще оставлять его одного в лавке. От своих мыслей ему почему-то стало очень неловко, тем более что он сам фактически и являлся подозрительным незнакомцем с весьма темным прошлым. Шосс прекрасно отдавал себе отчет, что типов вроде себя не подпустил бы к своему имуществу на арбалетный выстрел. Хотя у него и в мыслях не было чем-нибудь поживиться, он вдруг почувствовал себя совсем уж смущенно.</p>
   <p>— Вот, — сказала вдруг появившаяся из внутренних покоев девушка, неся в руках покрытую паутиной бутыль темного стекла и стакан. — Это очень старое и хорошее вино. Надеюсь, оно тебе понравится. Оно не из тех, что вот так запросто можно получить в таверне или на постоялом дворе.</p>
   <p>Шосс решил не капризничать и с интересом посмотрел на бутылку, которая выглядела очень и очень старой.</p>
   <p>— Мой отец коллекционировал вина, — сказала девушка, наливая рубиновый напиток. — Так что у меня еще много хорошего вина.</p>
   <p>Она протянула стакан Шоссу.</p>
   <p>— Вот, угощайся.</p>
   <p>Вдруг она смущенно покраснела. Загорелые под лучами теплого византийского солнца щеки пошли ярким румянцем.</p>
   <p>— Как неловко. Я же так и не спросила как тебя зовут. Да и сама не представилась, — она была явно огорчена такой нетактичностью. — Меня зовут Елена. А тебя?</p>
   <p>— Ша… То есть, Шо… Гх-м! — Шосс нервно прикусил губу, совершенно и неожиданно сбитый с толку бесхитростной манерой общения девушки.</p>
   <p>Он вдруг понял, что не имеет ни малейшего желания представляться Шоссом, за которым призрачной тенью вставала вся мрачная вереница его прошлых похождений, или Шарлем, ибо это имя было для него лишь пустым звуком. Брови девушки стали удивленно изгибаться.</p>
   <p>— Антуан, — выдавил он наконец, словно через силу.</p>
   <p>— Рада знакомству, — улыбнулась девушка, сверкнув белоснежными зубами, и снова протянула ему стакан с вином.</p>
   <p>Шосс взял его, осторожно пригубил и понял, что ему предложили действительно весьма недурную вещь. Свое одобрение он незамедлительно высказал в слух, и Елена явно обрадовалась, что ее угощение пришлось по сердцу. Не скрывая удовольствия, Шосс, не торопясь, допил свой стакан и протянул его назад, глядя девушке прямо в глаза.</p>
   <p>— Хочешь еще? — спросила она.</p>
   <p>Ее пальцы, принимая стакан, легли поверх его руки, и за мгновение до того, что произошло, Шосс вдруг понял, что все это время изумруд неудержимо бесновался в своем новом футляре, пытаясь раскалить и расплавить его во всю свою неукротимую мощь. Потом в его сознании взорвалась ослепительная вспышка и мир вокруг разорвался миллионами огней, завертевшихся вокруг в каком-то неистовом хороводе.</p>
   <p> В лицо ударило жарким знойным воздухом. Перед глазами пронеслись вереницы величественных пирамид, бескрайние горячие пески, древние постройки, расписанные иероглифами. Кругом ходили люди, говорящие на давно забытом языке и кипела жизнь. Неожиданно на окружающее надвинулась массивная каменная постройка, и сухой зной палящего солнца сменился благодатной прохладой каменных сводов. Кругом были разложены циновки, а на низеньких столиках громоздились горы папирусов. Молча сидевшие на циновках люди что-то чинно писали, а в дальнем конце длинной комнаты какой-то старый человек с лицом, отмеченным великим умом и мудростью что-то негромко говорил, поясняя свои слова жестами. Его старческая фигура словно дышала невообразимой энергией и жизненной силой, которую просто невозможно было ожидать от сухого, несущего на себе печать времени тела. В глазах старика горела мысль и ясность ума, а движения были бодрыми и энергичными, словно у двадцатилетнего юноши. Быстрым движением старик поправил цепочку на шее, и на его груди колыхнулся большой прекрасный изумруд, притягивающий взор своей непостижимой и волнующей красотой. Казалось, его недра издают какое-то загадочное мерцание, и оно становится все сильнее и сильнее. Вот оно уже заполонило собой всю комнату, но почему-то ни старик, ни выводившие письмена на папирусах люди этого не замечали. Вот оно уже ослепительно сияло до боли в глазах, заставляя зажмуриться что есть мочи. Однако, даже закрыв глаза, оказалось что могучего, исходящего из самых недр камня света самым непостижимым образом не удается избежать. Лучи били прямо в сознание, ослепляя его своей мощью и великолепием. Камень сиял, и его сияние пронизывало все существо, наполняя его до самых мельчайших пор. А потом где-то над всем этим зажглись два огромных зеленых глаза. Сверкнув неукротимой яростью, они вонзились прямо в сердце своим нечеловеческим, пробирающим до костей взглядом, и уши до боли в барабанных перепонках наполнил дикий, чудовищный рев. Мир вокруг завертелся и стал разваливаться на части, и лишь яркое зеленое сияние несколькими искрами еще некоторое время виднелось в быстро образовывающейся вокруг черной бездне непроглядного мрака.</p>
   <p> С вытаращенными глазами Шосс пришел в себя, тяжело дыша. По его вискам крупными каплями катился пот. Он поднял глаза на взволнованную Елену и в это мгновение понял, с кем свела его судьба.</p>
   <p>— Антуан! Антуан, что с тобой? — девушка с явным беспокойством следила за выражением его лица.</p>
   <p>— А? Что? Да нет, все в порядка, — вымученно улыбнулся Шосс, стараясь взять себя в руки и принимая непринужденный вид.</p>
   <p>— Ты так побледнел. И выражение лица у тебя было такое странное… Как будто ты увидел привидение.</p>
   <p>— Я думаю, это вино ударило мне в голову. От старого вина такое иногда случается, — сказал Шосс немного смущенно. — Но, главным образом, я думаю дело еще и в запахах. Они весьма приятные, но аромат от всех благовоний и масел стоит очень густой. Думаю, я выпил вина и голова у меня пошла кругом. Даже неловко, что так получилось.</p>
   <p>— Да, наверное, — согласилась Елена. — Я-то давным-давно привыкла, и даже не замечаю этого. Кстати, пора открываться.</p>
   <p> Елена открыла лавку и свежий, еще не нагретый ярким солнцем, воздух с площади устремился внутрь, разбавляя действительно сильные ароматы внутри. Шосс, пока еще совершенно не представлявший что ему теперь делать дальше, завязал с девушкой разговор. Он говорил обо всем — о товаре, выставленном на полках и за прилавком, о жизни в Константинополе, о своих путешествиях, ибо сразу признался, что он нездешний, и о самой хозяйке лавки и всего дома. То ли девушка действительно скучала от вынужденного одиночества, то ли ей приглянулся этот загорелый незнакомец с короткой бородкой и внимательными, умными карими глазами, но она весело поддерживала разговор и даже не подумывала изгнать Шосса из своей торговой обители. Когда в лавку заглядывали посетители, Шосс отходил в сторонку и делал вид, что занят изучением товара, чтобы не мешать хозяйке вести дела.</p>
   <p> За тяжелой амфорой явился тучный человек, отиравший струившийся со лба пот шелковым платком. Елена приветливо улыбнулась, приветствуя его. Толстяк важно ответил и высыпал в чашку для денег обещанную плату. Шосс, недолго думая, нырнул за прилавок, поднял амфору и с самым любезным выражением лица сунул ее толстяку. Тот даже охнул от неожиданности, а глаза его выпучились от непривычной тяжести. Колени его задрожали, и ноша едва не выскользнула у него из рук. Однако у тучного господина оказался слуга, которого он незамедлительно позвал на помощь. Слуга оказался дюжим расторопным малым, и амфора благополучно перекочевала в его здоровенные ручищи. Поминая Богородицу и целый сонм святых, толстяк покинул лавку, отдуваясь после непривычного испытания.</p>
   <p>— Ты это нарочно? — спросила Елена, хитро прищуриваясь.</p>
   <p>— Разумеется, — ничуть не смущаясь, тут же ответил Шосс.</p>
   <p> Шосс проторчал в лавке до самого закрытия. Лишь вечером он раскланялся с хозяйкой и удалился восвояси, прихватив свою покупку — бутыль ароматного масла для светильника. Кажется, он просто не хотел производить впечатление какого-то проходимца, у которого нет средств к существованию. В особняк Геликон он возвращался неохотно, так как все мысли его были сейчас там — в лавке на площади, и крутились вокруг голубоглазой Елены.</p>
   <p> Едва он переступил порог особняка, как в него тут же снова вцепился подскочивший Нектарус.</p>
   <p>— Ну, что? Рассказывай! Подействовало? Что-нибудь нашел?! — восклицал он, преграждая дорогу пытавшемуся обойти его Шоссу.</p>
   <p>Шосс вообще успел запамятовать о его существовании, настолько он позабыл про все на свете. Теперь вид алхимика совсем не вызывал у него энтузиазма, так как перед глазами непрерывно висела площадь, выложенная красноватым камнем, тихая, немного затемненная лавка, насыщенная ароматами всевозможных масел и благовоний, и хозяйка лавки, весело улыбавшаяся голубыми глазами, посверкивая при этом белоснежными зубками. Шосс буркнул Нектарусу что-то, что должно было быть приветствием, и попробовал проследовать к себе, но алхимик не отставал. Пришлось поделиться с ним событиями нынешнего дня, опуская некоторые подробности.</p>
   <p>— Нашел?! Вот это да! Значит, все-таки сработало! — радовался Нектарус так, словно до сих пор не был уверен, что предложенное им действительно подействует. — И что она?</p>
   <p>— А что — она? — пожал плечами Шосс.</p>
   <p>— Ну, что теперь думаешь делать?</p>
   <p>— А я знаю? — Шосс даже рассердился. — Вот ты мне и ответь, о светоч древней мудрости.</p>
   <p>Нектарус даже растерялся. Он озадаченно посмотрел на Шосса, который деловито заправлял светильник из купленной бутылки.</p>
   <p>— Это чего это у тебя?</p>
   <p>— Масло. Купил. Светильник. Хорошо пахнуть, — ответил Шосс, возмущенный глупостью вопроса.</p>
   <p>— Это я и без того вижу, — с обидой в голосе сказал алхимик. — Я имею в виду, чего это тебе пришла в голову такая блажь?</p>
   <p>— Я проторчал там целый день. Надо же было как-то обозначить свои интересы. Или ты думаешь, что я должен был развлекать ее историями про чудесный изумруд и прочие ужасы? Кстати, может быть мне даже придется завалить этот особняк товарами из ее лавки. К счастью, денег у меня все еще достаточно для крупных непредвиденных расходов.</p>
   <p>Алхимик умиротворяюще замахал руками. Он нашел состояние своего подопечного несколько странным и нервозным, но приписывал это событиям сегодняшнего дня и установлению объекта искомой связи.</p>
   <p>— Вообще невероятно, что потомки древнего мудреца все еще живы, добавил он после того, как ему удалось умиротворить Шосса и спокойно завершить начатую еще у входных дверей беседу. — Во всяком случае, у тебя есть хорошие шансы.</p>
   <p>— Шансы на что? Помнится, иероглифы из гробницы говорили, что Последний из рода уже проделывал такой опыт, и у него, насколько мы можем судить, ни черта не вышло, — заметил Шосс, разваливаясь на кровати.</p>
   <p>— С Божьей помощью, нам повезет больше, — сказал алхимик. —Будем думать, будем искать.</p>
   <p>— Вот ты и думай, уважаемый, — предложил Шосс, зевая. — А я устал как собака и собираюсь как следует выспаться.</p>
   <p> На следующий день Шосс спозаранку явился в лавку к Елене. Она встретила его милой улыбкой.</p>
   <p>— Здравствуй, хозяюшка, — сказал Шосс. — У тебя отличный товар. Моя комната сегодня пахла как нельзя лучше. Мне даже приснилось, что я попал в благоухающие райские кущи. Пожалуй, я присмотрю себе еще что-нибудь.</p>
   <p>— Рада, что тебе понравилось. Если ты не надумал только лишь мне польстить, то тогда возьму на себя смелость рекомендовать…</p>
   <p> Шосс умудрился проторчать в лавке еще один день, откланявшись лишь на закате. Елену, кажется, ничуть не тяготило его настойчивое присутствие. Наоборот, она с явным интересом слушала истории его путешествий, которые он тщательно отбирал для ее ушей, стараясь не сболтнуть что-нибудь неприглядное, чего, разумеется, в этих историях так же хватало. Заодно ему удавалось по мелочи расспрашивать и о ее жизни в Константинополе. Он старался не быть навязчивым в своих расспросах, предоставляя ей самой возможность говорить о том, что она захочет.</p>
   <p> Итого целых два дня он почти ни на шаг не отходил от девушки, с которой судьба столкнула его столь непостижимым образом. "Волчий глаз" под одеждой просто заходился в своем футляре, но Шосс, утопив его в подсунутой алхимиком мази дальше некуда, махнул на него рукой. Однако дальше так продолжаться не могло. Шосс понимал, что он не сможет вечно вот так являться в лавку и болтаться там целый день. Надо было придумать что-то другое. Что-то, что могло позволить ему как можно больше находиться поблизости от Елены. Кроме того, Шосс пытался размышлять на тему, что же ему предстоит предпринять дальше. Ну нашел он эту девушку, а что теперь? Здесь его голова совершенно отказывалась работать. То ли он был просто слишком взволнован, чтобы мыслить спокойно и хладнокровно, то ли что еще, но пока что он просто находился подле девушки и был вполне удовлетворен этим обстоятельством. Он вел занимательные разговоры, непринужденно слонялся по лавке, уделяя внимание товару, слушая пояснения хозяйки и вставляя туда комментарии из своей жизни, и был вполне доволен, видя, что Елене его общество явно не в тягость. Но сколько так может продолжаться? При этом у Шосса даже отдаленно не мелькало мысли предпринять какую-нибудь авантюру вроде той, к которой он прибег в случае с Габи для того, чтобы совершенно открыто проникнуть в замок Гензенау. Шосс ворочался с боку на бок, вдыхая аромат горевшего неподалеку изящного светильника, и в полудреме ему казалось, что он и сейчас находится в лавке и болтает что-то о своих похождениях…</p>
   <p> С утра пораньше он снова явился в лавку к золотистоволосой девушке. Он уже открыл было рот, чтобы поприветствовать ее, снабдив это приветствие комментарием по поводу своего появления, однако вдруг заметил, что Елена немного бледна и, кажется чем-то взволнована.</p>
   <p>— Что-нибудь случилось? — спросил он, подходя ближе.</p>
   <p>— Нет-нет, ничего. Просто плохо спала, — качнула головой девушка.</p>
   <p>— Гм, — с сомнением в голосе сказал Шосс.</p>
   <p>— Уверяю тебя, что все в полном порядке, — улыбнулась она, встряхивая головой так, словно пыталась отогнать воспоминания о дурном сне. — Кстати, доброе утро. Ты, я вижу, тоже ранняя пташка, Антуан — я открыла пять минут назад, а ты уже тут как тут.</p>
   <p>Спохватившись, Шосс поздоровался, и, немного помявшись, тут же приступил к делу. Он поинтересовался, не найдется ли у очаровательной хозяйки какой-нибудь работы.</p>
   <p>— Тебе нужна работа? — откровенно удивилась Елена, бросив на Шосса недоуменный взгляд. — Ты нуждаешься в средствах?</p>
   <p>— Я похож на человека, который нуждается? — хмыкнул Шосс, и в его поясе тяжело звякнули монеты явно не медного достоинства.</p>
   <p>— Тогда я ничего не понимаю, — покачала головой девушка.</p>
   <p>— Вот как раз я и хотел уточнить, что имею в виду…</p>
   <p>Шосс незамедлительно пояснил. Как оказалось, он терпеть не мог сидеть без дела. Частые путешествия по миру, приключения, разного рода дела — его жизнь всегда была полна и насыщена. Он обладал самыми разнообразными навыками и иногда мог взяться за какую-нибудь работу просто для того, чтобы чем-нибудь заняться и не быть праздношатающимся зевакой, коих и без него просто пруд пруди. Однако теперь у него образовалась некая длительная пауза — его друзья уехали, и уехали надолго, и, увы, он не может поехать с ними. Более того, он и сам не может отправиться в другое место, так как обязательно должен дождаться их здесь. Впрочем, теперь скучное ожидание уже не кажется ему таким уж неприглядным, после того как он встретил очаровательную хозяйку лавки. Но, как раз в свете этого, он хотел спросить, не найдется ли у нее для него какого-нибудь дела. Он совсем не хочет выглядеть болтливым бездельником, тем более если может найти применение своим рукам. Он может помогать в чем угодно — быть продавцом, носильщиком, охранником — и все в одном лице. Елена засмеялась, когда Шосс заявил, что мог бы дать отпор целой шайке разбойников, если бы они надумали заявиться сюда. Ей и в голову не пришло, что собеседник говорит совершенно серьезно и отнюдь не бахвалится, стараясь произвести на нее впечатление. Также, Шосс выразил удивление, что Елена здесь совсем одна. Собственно, в том числе и поэтому он и предложил идею насчет своей персоны.</p>
   <p>— На самом деле, раньше в лавке был продавец, а кем-то вроде носильщика у меня работал Якоб. Но он сейчас болен. А тот, кто работал продавцом, недавно переехал в отдаленную провинцию к родственникам. Я поняла, что прекрасно справляюсь и сама, тем более что у меня полно свободного времени. Хотя отсутствие Якоба конечно несет в себе кое-какие трудности. Как раз сегодня мне бы надо забрать кое-какой товар из порта, и я уже думала нанять для этой цели кого-нибудь из портовых грузчиков.</p>
   <p>— Ну, для этой цели и я могу вполне сгодиться, — сказал Шосс. — А что, ночью нет никакой охраны?</p>
   <p>— Это благополучный район, — ответила Елена. — Ночная стража хорошо патрулирует окрестности и достаточно бдительна. Так что случаи грабежа у нас достаточно редки, и вор обычно попадается.</p>
   <p>— Гм. Кажется мои шансы стать продавцом, носильщиком и охранником в одном лице существенно снижаются, — уныло заметил Шосс, не скрывая разочарования.</p>
   <p>Девушка не ответила. Шосс поднял на нее глаза и вдруг снова увидел на ее лице выражение смутного беспокойства.</p>
   <p>— Не знаю, еще вчера я бы, наверное, ответила вежливым отказом, но сегодня… — она заколебалась.</p>
   <p>— Но сегодня — что? — осторожно спросил Шосс, затаив дыхание.</p>
   <p>— Не знаю. Что-то очень странное. Сквозь сон мне показалось, что кто-то осторожно ходит по крыше, а потом в садике позади дома. Я сплю хорошо, но чутко, и обычно слышу все необычные звуки. Звуки были едва слышными, но очень продолжительными. Словно кто-то уходил, и уходил даже дважды, а затем возвращался. В середине ночи я проснулась попить воды, и вдруг явственно почувствовала, как будто через щель в ставнях за мной внимательно кто-то наблюдает. Я немедленно зажгла светильник и распахнула ставни, однако вокруг не было ни души. Все было так странно, что я даже толком не испугалась. Лишь под утро меня стала снедать неясная тревога, — задумчиво рассказала Елена, нахмурив тонкие брови.</p>
   <p>Шосс внимательно слушал, не говоря ни слова.</p>
   <p>— Не припомню, чтобы раньше я чувствовала что-то подобное. Думаешь, я просто нервная истеричка? — с сомнением в голосе спросила Елена, пытливо глядя на Шосса.</p>
   <p>— Никоим образом, — качнул готовой тот. — Может быть это было какое-то животное?</p>
   <p>— Я тоже так подумала. Но этот взгляд… Я почти уверена, что на меня кто-то внимательно смотрел. Теперь, когда я вспоминаю об этом, мне одновременно кажется, что у меня просто разыгралось воображение, но вместе с тем я отдаю себе отчет, что это было очень странное ощущение.</p>
   <p>— Не хочу ничего утверждать, но лично я привык доверять своим ощущениям, — заметил Шосс совершенно серьезно. — И пока что это шло мне только на пользу.</p>
   <p>Брови Елены вернулись на свое обычное место, а выражение лица снова стало приветливым.</p>
   <p>— Не знаю, с чего это я тебе рассказываю тут подобные глупости, — шутливым тоном заметила она, пряча в глубине глаз некоторую неловкость.</p>
   <p>— Я интересовался насчет работы, — осторожно напомнил Шосс, улыбаясь.</p>
   <p>— Ах да. Н-ну… Как я уже сказала, еще вчера я была бы склонна дать вежливый отказ, но сегодня… Сегодня, пожалуй, я воспользуюсь твоим любезным предложением. Пожалуй, твое присутствие пойдет на пользу моим глупым девичьим страхам.</p>
   <p>Шосс в душе возликовал и в самых изысканных выражениях рассыпался в благодарностях за любезное согласие хозяйки.</p>
   <p>— Тогда у меня для тебя сразу же есть первое задание, — с напускной серьезностью заявила Елена. — Надо забрать из порта кое-какой груз. Сейчас я тебе все объясню. Кстати, платить я тебе много не обещаю, тем более что ты и так кажется далеко не бедствуешь, зато обещаю хорошо кормить, и регулярно угощать отличным вином.</p>
   <p> Шосс потрудился на совесть, вернувшись с грузом товаров из порта после обеда. Елене он, разумеется, умолчал о том, что посредник надумал требовать дополнительную плату, но ему удалось уговорить его удовлетвориться заранее оговоренной суммой. Посредник, к собственному счастью, оказался не самым глупым на свете малым, и в холодных глазах Шосса прочитал, что с этим типом лучше не шутить, а между строк услышал достаточно, чтобы обернуть все дело в недоразумение. Рассчитавшись с ним и удаляясь, Шосс любезно пояснил, что было бы очень печально, если бы достопочтенный посредник вдруг решил отказать его хозяйке в своих дальнейших услугах, сочтя что с ним поступили несправедливо. Потому что, наверняка, это возможно только случае какого-нибудь несчастья, но беда, как говорится, не приходит одна, и он, Шосс, был бы очень огорчен услышать, что с посредником приключилась какая-то неприятность. Человек, с которым Шосс поговорил по душам, повидал в своей жизни лихих людей с горных перевалов, и решил, что если Елене приспичило нанять на работу эдакого типа, то это ее головная боль, и он уж точно не желает осложнений с подобными людьми. Тем более что этот молодец при всей своей вкрадчивой обходительности наверняка в прошлом был главарем разбойничьей шайки.</p>
   <p> Когда Шосс разгружал тюки со специями и множество кувшинов и бутылей со всевозможными ценными жидкостями и маслами, Елена поинтересовалась все ли прошло как ожидалось. Шосс выразил полное удовлетворение. Девушка спросила, хватило ли денег, так как последнее время посредник что-то зачастил с увеличением платы, каждый раз придумывая новую историю. Шосс сказал, что тот был сама любезность и даже не заикнулся о каких-то дополнительных деньгах. Елена, прищурившись, пристально посмотрела на Шосса, но тот был сама невинность, деловито ворочая тюки и кувшины.</p>
   <p>— Ладно, заканчивай пока тут, помощник, — сказала она с легким смешком. — Заканчивай, и иди обедать.</p>
   <p> Вечером, когда Елена закрыла лавку, Шосс явно не собирался никуда уходить.</p>
   <p>— Ты разве не собираешься домой? — спросила Елена, и в уголках ее глаз появились хитрые морщинки. — Кстати, где ты живешь? Раз теперь я твоя хозяйка, мне бы не помешало знать такие вещи.</p>
   <p>— В особняке Геликон, — ответил Шосс, немного поразмыслив и не найдя в этом сообщении ничего предосудительного.</p>
   <p>Он уточнил, где находился названный им особняк.</p>
   <p>— О, это хороший квартал. Тихий и живописный. Там по большей части живут состоятельные люди, — сказала девушка.</p>
   <p>— Ну, это не мой особняк. Там остановились мои друзья. Один из них в отличных отношениях с хозяином.</p>
   <p>— Что ж, значит ты не совсем чужой в этом городе… Так что же, ты не собираешься возвращаться к себе?</p>
   <p>— А как я буду выполнять свои обязанности охранника, если отправлюсь спать сладкими снами в другую часть города? — заметил Шосс совершенно серьезно. — Я вполне могу устроиться прямо в лавке. Кстати, если ты снова услышишь этой ночью какой-нибудь тихий шум в саду — не пугайся, это буду я.</p>
   <p>— Даже так? — удивилась Елена.</p>
   <p>— Угу. В конце концов, мне самому интересно проверить, кто это там шляется по ночам, беспокоя честных горожан. Глядишь, поймаю какого-нибудь особо ценного фрукта.</p>
   <p>— Ты слишком серьезно относишься к моим глупым фантазиям, — заметила Елена, но Шосс без труда заметил, что она явно рада его предстоящему близкому присутствию.</p>
   <p>Похоже, что-то прошлой ночью действительно ее напугало, и, быть может, гораздо сильнее, чем она хотела показать. Возможно именно поэтому она так быстро согласилась на его предложение, хотя Шосс пытался утешить себя тем, что здесь не обошлось и без его обаяния.</p>
   <p> Шоссу постелили в маленькой уютной комнатке на первом этаже, по соседству с лавкой. Елена дала ему ключ от задней двери, ведущей в маленький садик, втиснувшийся между двумя оградами и соседними домами, поскольку Шосс продолжал изъявлять неуклонное желание совершить несколько ночных обходов.</p>
   <p> Ночью Шосс чутко спал в своей комнате, и несколько раз действительно вставал и выходил в сад, всматриваясь в контуры домов вокруг и прислушиваясь к звукам ночи. Большое окно Елены выходило в сад на втором этаже, под самым скатом крыши красной черепицы. Неподалеку виднелся водосток, так что при желании какой-нибудь тип вполне мог бы попытаться забраться по нему на самый верх, и, в том числе, попробовать проникнуть в окно, хотя бы и закрытое ставнями. Шосс уделил ему особое внимание, но не заметил никаких характерных следов ни на самой трубе, ни на земле вокруг. Вообще ничего не говорило о том, что ночью кто-либо беспокоил сон хозяйки дома. Почти ничего…</p>
   <p> Когда утром Елена спустилась вниз, она нашла Шосса в саду, чинно сидящим на маленькой скамеечке промеж двух пышных кустов роз.</p>
   <p>— Доброе утро, — приветствовала она его. — Как спалось? Много злодеев поймал?</p>
   <p>Отвечая на приветствие, Шосс уловил в ее шутливом вопросе скрытую настороженность.</p>
   <p>— Все было тихо, — ответил он. — Можешь быть спокойна.</p>
   <p>Елена сверкнула искорками своих голубых глаз и потянула его за руку — завтракать.</p>
   <p> Прикосновения к ней уже не вызывали у Шосса такой мощной реакции, как было в первый раз. Теперь он лишь едва заметно вздрагивал, словно кто-то колол его булавкой, и только "Волчий глаз" едва ли не взрывался внутри своего футляра, всеми силами стараясь прожечь защитную оболочку и раскаляясь как упавшая с неба звезда.</p>
   <p> На самом деле Шосс несколько покривил душой. Он заметил, что сказанное им явно обрадовало девушку, но вот сам, увы, не мог быть до конца уверенным в собственных успокаивающих словах. Дело в том, что ночью, выходя из дома, ему показалось, что на крыше соседнего дома мелькнула какая-то тень. Даже его кошачье зрение и цепкие глаза не могли убедить его в том, что ему не показалось, так как, тут же уставившись туда, он более ничего не увидел. Это можно было бы списать на разыгравшееся вследствие общения с Еленой воображение — она действительно будоражила его разум и сердце, ведь она… Да, она была живым воплощением легенды. Наверное именно это так воздействовало на него круглые сутки. Однако позже, участив свои вылазки в сад, Шосс готов был поклясться, что чья-то тень еще раз мелькнула в дальнем углу сада, как будто кто-то спустился с соседнего дома и едва не был застигнут врасплох. Выхватив кинжал, Шосс немедленно устремился туда, клянясь себе на ходу, что неведомому визитеру сейчас здорово не поздоровится. Однако он пришел в совершенное удивление, когда никого там не обнаружил. А ведь он был почти уверен, что сейчас схватит за шиворот притаившегося в кустах грабителя! Шосс даже перелез через ограду и убедился, что улица была совершенно пустынна. Со стороны доносился лишь звук шагов стражи, и Шосс незамедлительно перелез обратно, дабы не пришлось давать объяснения, что сам-то он делает тут в столь поздний час. Поэтому, сказав Елене что все в порядке, он отнюдь не разделял этой напускной уверенности, и смутное беспокойство кошачьей лапкой тревожило его грудь.</p>
   <p> Все следующие дни Шосс вживался в свое новое положение. Большую часть времени он неотступно находился подле девушки, и ему очень нравилось такое положение вещей. Правда, он до сих пор даже приблизительно не имел понятия, что делать с этим дальше, но этот ключевой аспект всей затеи почему-то тревожил его разум куда меньше, чем можно было бы ожидать. Елена явно симпатизировала его обществу. Возможно, наймись он к ней как простой работник, ее отношение было бы совершенно иным. Однако то обстоятельство, что он постоянно находился рядом вовсе не из-за жалованья, и при этом не предпринимал явных попыток ухаживания или, тем паче, откровенно не волочился за ней, должно быть, будило в ней интерес к этому немного странному, но явно необычному человеку. Она находила его довольно интересным и привлекательным, и явно была рада разбавить свое одиночество его обществом, которое ни к чему ее не обязывало и не пыталось принудить.</p>
   <p> В последующие несколько дней Шосс бдительно нес свою вахту, однако теперь он был абсолютно уверен, что более ничего не таилось в ночной тьме и не нарушало его обостренные чувства. Елена стала явно спокойнее зная, что кто-то охраняет покой ее сна, причем делает это по собственной доброй воле. Шосс отметил, что ее чело покинул даже след малейшего беспокойства, и она всегда была жизнерадостна и задорно-приветлива. Вместе с тем он все более утверждался в мысли, что ее и впрямь что-то сильно напугало, раз его постоянное присутствие повлияло на нее столь благотворно. Однако по ночам все было тихо, и ни малейшая тень не тревожила его настороженное внимание. Шосс даже начал склоняться к первоначальному предположению о том, что у девушки просто разыгрались нервы и воображение, а он, под влиянием ее слов и реакции, слишком усердно отнесся к своей новой роли и тоже оказался во власти иллюзии.</p>
   <p> Всего через неделю им обоим начало казаться, что они знают друг друга уже очень давно. Так иногда бывает при знакомстве с новым человеком, когда вдруг начинаешь испытывать к нему живейшее расположение, и очень многие люди хоть раз ощущали это чувство в своей жизни.</p>
   <p> Кроме всего прочего, как бы это ни казалось невероятным, Шосс как-то позабыл о существовании особняка Геликон и алхимиков, которые наверняка ожидали от него вестей с растущим нетерпением, ломая голову над тем, куда он запропастился. Точнее, он не то чтобы позабыл совсем, но словно эгоистично задвинул на задний план все остальное, что существовало в этом мире помимо Елены и ее чистенького, ухоженного дома вместе с лавкой на первом этаже, пропитанной душистыми ароматами. Однако он все-таки вспомнил о существовании других людей, когда девушка, рассерженно пытаясь вскрыть большую жестяную банку со специями, сорвавшимся лезвием сильно поранила себе палец. Она жалобно всхлипнула, выронив нож и схватившись другой рукой за пострадавшую часть. Шосс удивленный тем, что ее речь вдруг прервалась совершенно неожиданными звуками, повернул голову и увидел текущую через сжатые пальцы кровь.</p>
   <p>— Что случилось? Ай-яй-яй! — вырвалось у него. — Ну-ка, дай посмотреть! Ну разве можно быть такой неосторожной? Так можно себе и палец оттяпать. Так, сейчас займемся твоим порезом.</p>
   <p>Шосс не без некоторой настойчивости осмотрел ранку и убедился, что она не так глубока, как показалось на первый взгляд из-за обилия брызнувшей крови. Тем не менее ее требовалось как следует обработать, чтобы не допустить осложнений — он достаточно повидал в своей жизни подобных вещей, когда из-за небрежного отношения могла серьезно воспалиться внешне даже пустяковая рана. Он поинтересовался есть ли в доме все необходимое. К счастью, по больше части нашлось то, что его интересовало. Остановив кровотечение, он приложил к пальцу перетертые травы и аккуратно наложил повязку.</p>
   <p>— И не тереби палец, — предупредил он Елену, которая с повышенным вниманием изучала пострадавший палец с красовавшейся на нем повязкой. — Ничего страшного, скоро заживет. Давай сюда эту злополучную банку — я открою. Не хочу чтобы ты еще раз попыталась покончить с собой столь экстравагантным способом.</p>
   <p>Девушка хихикнула и мстительно пнула носком ноги коварную жестяную банку.</p>
   <p>— Кстати, неплохо было бы иметь под рукой одну соль, — заметил Шосс. — Ее кристаллами хорошо присыпать пораненные части тела. Правда, далеко не у каждого она есть, но вот у меня имеется, и у моих друзей — тоже. Жаль только что не с собой, а в особняке. Сходить, что ли?.. Черт побери, сколько же дней я оказывается там не был?</p>
   <p>Шосс быстро прикинул и живо представил себе возмущенное лицо Нектаруса. Ему стало как-то неловко, когда он вспомнил, что алхимик в общем-то понятия не имеет о том, что происходит и где он пропадает, а Шосс до сих пор не подал о себе весточки. Шла бы речь о ком-нибудь другом, Шосса бы это не сильно обеспокоило, но Нектарус все-таки принимал в его деле самое живейшее участие.</p>
   <p>— Надо бы наверное навестить их, а то они же знать не знают, куда я подевался, — он озадаченно почесал в затылке.</p>
   <p>Теперь уже Елена укоризненно покачала головой.</p>
   <p>— Нехорошо ты поступаешь со своими друзьями. Они наверное уже думают, что ты сгинул без вести или лежишь бездыханным в какой-нибудь канаве.</p>
   <p>— Уверяю тебя, не все так плохо, — усмехнулся Шосс. — Но, пожалуй, в самом деле не помешает известить кое-кого о том, что со мной все в порядке.</p>
   <p>— Ну так иди, чего ты ждешь?</p>
   <p>— Вечером схожу, после закрытия твоей лавки. Это не горит. Я же все-таки при исполнении своих обязанностей.</p>
   <p> Когда Елена заперла лавку, Шосс действительно отправился в Геликон, тем более что девушка не преминула напомнить ему о том, что он обещался навестить своих друзей. Шосс решил убить сразу двух зайцев — известить алхимиков, и в первую очередь Нектаруса о том, что у него все в порядке и он теперь занял неотлучный пост подле Елены, и прихватить с собой на новое место обитания кое-чего из своих вещей, что всяко может быть не лишним.</p>
   <p> Однако Шосс явно недооценил реакцию Нектаруса. Алхимик оказался более чем возмущен такой невнимательностью к своей персоне, и не скрывал своих чувств. Он-де старается изо всех сил, а некий неблагодарный подопечный даже не изволит подать о себе весточки, заставляя его, Нектаруса, поддаваться самым невероятным предположениям и беспокоиться понапрасну. Не говоря уже о том, что он попросту вправе знать, насколько эффективно действует придуманное им средство и как продвигается дело Наследия после того, как источник установившейся связи был обнаружен. Шосс находил, что алхимику действительно есть в чем его упрекнуть, и, чтобы его утихомирить и ублажить, остался на ужин и за трапезой поведал Нектарусу, как удачно он устроился подле этой девушки, что позволит ему находиться рядом с ней почти постоянно. А там, глядишь, что-нибудь придумается.</p>
   <p> Разговор незаметно затянулся. Несколько смягчившийся Нектарус пустился в туманные рассуждения о сути вещей, пытаясь нащупать предполагаемый план дальнейших действий, однако, не смотря на то, что от его разглагольствований у Шосса изрядно разболелась голова, он заметил одну явную черту — алхимик, как и он сам, пока что понятия не имел, что им предстоит предпринять далее. Шосс в ответ рассказывал всякую, с точки зрения алхимика, ерунду о том, как он проводит время с Еленой. Нектарус подозрительно косился на него, находя, что речь Шосса несколько отвлечена от темы дискуссии, и подходит больше увлеченному романтическими переживаниями юнцу, нежели взрослому мужу, который сейчас должен быть озабочен лишь проклятием зловещего изумруда. Однако история с порезанным пальцем его явно оживила. Он тут же поинтересовался, не может ли Шарль раздобыть для него немного крови этой девушки, чтобы он смог провести с ней ряд очень важных экспериментов. Учитывая все, с чем они имеют дело, она может оказаться если и не ключом, то подсказкой к окончательному разрешению дела о Наследии. От такого предложения Шосс вначале опешил, а потом не на шутку рассердился. Он спросил алхимика, за кого тот его принимает, и как это вообще, по его мнению, возможно сделать? Попросить Елену не обращать на него внимания, после чего вскрыть ей вену скальпелем и нацедить пинту-другую крови? Может быть дражайшему алхимику следует отправиться куда подальше, прежде чем предлагать ему подобные вещи? Или заняться этим самому. Хотя нет — вот еще! Не хватало еще подпускать к Елене подобного затейника с ножами и самыми подозрительными намерениями. На удивление Нектарус ничуть не обиделся, а лишь заметил, что его собеседником движут слишком откровенные эмоции, и он лично начинает подозревать, что девушка произвела на того совсем не то впечатление, которого следовало бы ожидать для пользы дела. Во всем мире лекари-коновалы только и делают, что отворяют своим пациентам кровь когда надо и когда не надо, ибо попросту не знают других средств. Учитывая богатый опыт и фантазию Шарля запросто можно было бы придумать, как заполучить желаемый компонент, ведь всего-то и надо чтобы Елена чуточку захворала и кто-нибудь под предлогом врачебной помощи отворил ей кровь. Это кажется очевидным даже ему, Нектарусу. В конце концов, учитывая каким путем они продвинулись в деле Наследия и какой ритуал предприняли, и предприняли весьма успешно, кровь этой девушки становится практически обязательной для исследования, ибо наверняка таит в себе если и не всю отгадку, то хотя бы ее часть. Конечно, если эта отгадка вообще существует.</p>
   <p> Умерив действительно некстати всколыхнувшиеся эмоции, Шосс нашел, что алхимик в общем-то прав, но сама по себе мысль о кровопускании ему что-то совсем не нравилась, хотя уж кому-кому, а ему не приходилось жаловаться на отсутствие самой разнообразной практики в этом деле. Однако, чувствуя в словах Нектаруса неумолимую логику, он буркнул в ответ, что подумает, что можно сделать, но пусть алхимик не ждет, что он тут же побежит к Елене со скальпелем. Может быть, как-нибудь… При случае, при удачном стечении обстоятельств… Совсем немного и очень осторожно, чтобы не навредить девушке… Исключительно для пользы дела… Алхимик явно был не очень удовлетворен такими туманными отговорками, пожал плечами и поинтересовался, кому это в первую очередь нужно — самому Шарлю, или же всем остальным. Шосс хмуро огрызнулся, что ему, а посему ему и решать, когда и что надо делать. Если вообще надо. Нектарус, вскинув брови некоторое время внимательно изучал собеседника. Потом, видимо сделал для себя какой-то вывод и, спрятав в бороду улыбку, заметил, что за разговорами время-то уже прошло немало.</p>
   <p> Действительно, за окном давно наступила ночь. Шосс, подойдя к окну, посмотрел в темную массу деревьев, словно не веря своим глазам.</p>
   <p>— Гм, не поздновато ли мне теперь будет возвращаться обратно? — сказал он с сомнением в голове, продолжая глядеть в окно.</p>
   <p>— А кто тебя гонит-то? Приличные люди по ночам не бродят, — заметил Нектарус. — Оставайся уж спать здесь, а утром вернешься к своей ненаглядной Елене. Чай, не помрет она без тебя за несколько часов. Не переоценивай свою значимость.</p>
   <p>Шосс хмуро покосился на шутника, потом махнул рукой и отправился спать.</p>
   <p> Спозаранку Шосс с вещевым мешком за плечами уже подходил к дому Елены. Открыв дверь выданным ему ключом, он тихонько вошел внутрь и сразу направился к себе, чтобы распаковать принесенные вещи. Когда с этим было покончено, он прилег на кровать и прикрыл глаза, отдавшись легкой дремоте в ожидании когда проснувшаяся девушка спустится вниз.</p>
   <p> Было тихо. Шосс наслаждался покоем, будучи уверенным, что к нему нежданно-негаданно не ворвется алхимик с очередной идеей или желанием провести неотложный опыт. За окном вместе с восходящим солнцем пробуждался город. Шосс, словно сонный кот, краем уха прислушивался к доносившимся звукам еще больше подчеркивающим уютную тишину дома. Повернувшись поудобнее, он уткнулся носом в подушку и не заметил как окончательно задремал.</p>
   <p> Когда он проснулся то понял, что прошло слишком много времени. Судя по свету из окна и доносившимся звукам, утро давно было в разгаре. Шосс вскочил на ноги, чувствуя смущение от того, что Елена давным-давно встала и открыла лавку, а он до сих пор спит и в ус не дует. Небось еще заглядывала к нему и, убедившись, что он сладко почивает, не стала его будить, а занялась своими делами. Хорош помощничек, нечего сказать! И как он мог проспать ее появление? Ведь он обычно просыпается от малейшего звука, если кто-то просто появляется поблизости. Досадуя на себя, Шосс ополоснул лицо водой из кувшина и направился прямиком в лавку. К его глубочайшему удивлению, ставни были закрыты, дверь заперта на засов, а в самой лавке не было ни души. Весьма озадаченный этим обстоятельством Шосс подумал, что девушка упорхнула куда-то по делам, однако быстро убедился, что это было невозможно — все двери оказались заперты изнутри, в том числе и та, через которую он пришел сегодня рано утром. Значит, она до сих пор спала у себя в комнате. Спала — потому что оттуда не доносилось ни звука. Шосс усмехнулся, представив Елену сладко спящей на подушках. Видать, и у нее иногда возникает желание вздремнуть подольше и полениться, а не вскакивать все время спозаранку. Рассудив так, Шосс пошел что-нибудь перекусить на кухню. Отрезав себе ломоть хлеба с сыром и ветчиной, он, не торопясь, позавтракал, запивая трапезу вином. Елена, разумеется, угощала его куда более изысканно, но жаловаться на то что она решила поспать подольше было бы с его стороны просто нахальством. Покончив с завтраком, Шосс снова прошел в лавку и некоторое время проторчал там размышляя, стоит ли ему самостоятельно открыть ее для посетителей, или все же надо дождаться появления хозяйки. Решив после некоторых рассуждений не открывать торговлю без Елены, Шосс снова направился к себе, растянулся на диване и, уставившись в потолок, некоторое время провалялся так, изнывая от безделья. Спать ему более не хотелось. Поворочавшись то так, то эдак, он нашел, что это невообразимо скучно. Поскольку в доме заняться ему было решительно нечем, Шосс решил выйти в сад, чтобы, сидя на скамеечке и наслаждаясь теплыми солнечными лучами, дождаться пробуждения хозяйки дома. Отворив дверь в сад, Шосс вышел на улицу, вдыхая ароматы розовых кустов, пышно цветущих подле маленькой скамеечки прямо под окнами девушки. Тихонько притворив дверь, он прошел к облюбованному им месту, уселся и с улыбкой поднял глаза на второй этаж, где за толстыми ставнями в затененной комнате должна была мирно почивать Елена. Поднял и вздрогнул от неожиданности — окно было открыто настежь. Возможно, Елена просто распахнула его навстречу свежему воздуху, однако до сих пор она всегда запирала на ночь глухие ставни. Может быть, в этом не было ничего необычного, однако Шосс вдруг ощутил мощный прилив неведомой, смутной тревоги, которая мелькнула в его душе еще в первую ночь его дежурства в саду. Вскочив, он бросился обратно в дом и стремглав взлетел на второй этаж, прямо к дверям девушки. С сильно бьющимся сердцем он постучал, но ответа не последовало. Он постучал сильнее, но за дверью по-прежнему царила тишина. Шосс, прерывисто задышав, забарабанил в дверь, зовя хозяйку по имени. Поднятый им шум разбудил бы даже глухого, однако в комнате никто не подавал признаков жизни. Недолго думая, Шосс выхватил отмычку и задрожавшими руками принялся отпирать замок. От нервного напряжения он провозился с ним гораздо дольше, чем следовало, но дверь, наконец, отворилась. К счастью, Елена не запирала ее на внутренний засов. Хотя в этом случае он просто вынес бы дверь к чертовой матери, обрушив на нее всю свою неукротимую ярость.</p>
   <p> Вихрем ворвавшись в комнату, Шосс все еще надеялся увидеть оторопевшую и возмущенную Елену, со смущенным и негодующим румянцем на лице приподнимающуюся на локте на своей постели, хотя уже понимал, что случилась какая-то беда. К комнате никого не было. Смятая постель была пуста. Вещи были нетронуты, а через распахнутое окно в комнату вливалось чарующее благоухание цветущего сада. Тонкий полог у кровати был отдернут в стороны, мебель стояла на своих местах, а на ночном столике покоились украшения девушки. Шосс заметался по комнате, чувствуя, как его захлестывает волна растерянности и смятении. Что случилось?! Куда же пропала Елена?! Она же должна быть здесь! Просто должна быть — она не могла выйти из дома! Почему открыто окно? Не могла же она улететь?! Вор? Грабитель? Но ведь ценности на месте! Убийца? Кто? Зачем? И ведь нету тела, ни живого, ни мертвого! Шосс понимал, что происходящее кажется ему совершенно нереальным, словно происходит в каком-то кошмарном сне, и стоит лишь встряхнуть головой, как дьявольское наваждение рассеется. Однако шли томительны минуты, казавшиеся часами, а наваждение все не рассеивалось, становясь непостижимой, пугающей реальностью. Елены не было.</p>
   <p> Вдруг отчаянно метавшийся взгляд Шосса привлекло что-то на постели девушки. Бросившись туда, он нашел маленькое бурое пятнышко засохшей крови на шелковой простыне. Краска отхлынула от его лица. Вздрогнув всем телом, он принялся шарить глазами вокруг и вскоре заметил другое пятно на полу возле кровати. Метнувшись туда, Шосс убедился, что это так же была засохшая кровь. Третье пятнышко он обнаружил у самого окна. Вскинув голову к невидимому небу, Шосс до боли сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и отчаянно застонал.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 9 –</p>
   </title>
   <p> Когда Шосс снова объявился в Геликоне, Нектарус сначала нашел это появление весьма забавным, поскольку его подопечный на этот раз вернулся гораздо быстрее, чем от него можно было бы ожидать.</p>
   <p>— Что, соскучился? — сказал алхимик весело, но тут же замолчал, увидев выражение лица Шосса.</p>
   <p>— Елена пропала! — крикнул тот, блуждая вокруг невидящим взглядом. — Ее нигде нет!</p>
   <p>— Что? — опешил алхимик. — Как так? Да расскажи ты толком! Хватит уже метаться туда-сюда перед глазами как маятник.</p>
   <p> Шосс, которого насилу удалось усадить на стул, вкратце пересказал суть произошедшего. В процессе своего повествования он явно нервничал и делал попытки вскочить, но Нектарус удерживал его на месте. Когда Шосс закончил, теперь уже алхимик беспокойно забродил по комнате, озадаченно теребя подбородок. Шосс следил за ним таким взглядом, словно Нектарус вот-вот должен был одним махом прояснить ситуацию и сказать, куда подевалась Елена. Его молчание явно действовало на него угнетающе.</p>
   <p>— Да, странно. Очень странно, — наконец отозвался алхимик. — Может быть она что-то узнала о тебе и о камне, испугалась и просто убежала?</p>
   <p>— Конечно! Побрызгала вокруг кровью и улетела в окошко. Предварительно рассказав мне историю про то, что она как-то ночью почувствовала на себе чей-то взгляд из щели в ставнях. Причем это был второй этаж! — раздраженно возмутился Шосс такому нелепому предположению.</p>
   <p>— Действительно, прозвучало довольно глупо, — согласился алхимик. — Футляр снимал?</p>
   <p>Шосс тупо уставился на него, сраженный этой очевидной мыслью. Потом рванулся за камнем, едва не порвав на себе одежду и яростно стал срывать футляр с изумруда. "Волчий глаз", снова оказавшийся на воле и очищенный от вязкого вещества, в котором он находился уже который день, всеми силами пытаясь его растопить, немедленно отозвался в ладони тепловым импульсом. Он был слабым, но ощущался совершенно отчетливо. Шосс издал радостный возглас.</p>
   <p>— Ну как? — с беспокойством вопросил Нектарус.</p>
   <p>— Работает! Я нашел ее один раз, найду и второй! — воскликнул Шосс и бросился вон из комнаты.</p>
   <p>Нектарус что-то кричал ему в след, однако Шосс уже ни на что не реагировал — ноги несли его прочь, повинуясь одному единственному желанию. Алхимик только покачал головой, когда за Шоссом с грохотом захлопнулась входная дверь. Кажется, его подопечный совсем потерял голову. Как бы не наделал глупостей. Да только что теперь поделаешь? Не бежать же за ним, тем более, что его наверняка уже и след простыл. Остается только сидеть и ждать, когда непоседливый носитель изумруда снова объявится с вестями. А уж дурными они будут или хорошими — лучше наперед не загадывать.</p>
   <p>— Во всяком случае, девушка все еще жива, раз камень сохраняет свою связь, — пробормотал алхимик, унимая волнение и стараясь рассуждать спокойно.</p>
   <p>Постояв немного в холле, он развернулся и отправился в подвал. Терять время попусту, терзаясь бесполезными предположениями было бессмысленно. Лучше провести время с пользой, занимаясь своим делом, и просто подождать вестей.</p>
   <p> Нектарус засел за алхимический стол, обложился книгами и принялся с чем-то экспериментировать. Однако работа явно не клеилась. Он все время прерывался, опирался подбородком на руки и глубоко задумывался, уставившись в булькающие, распространяющие вокруг сомнительные запахи колбы. Мысли его все время возвращались к "Волчьему глазу", Шоссу и Елене, к установленной между ними связи, и к тому, что произошло этой ночью. И чем больше он об этом думал, тем все большая тревога охватывала его обычно спокойный и ясный ум, ибо ему начинало казаться, что за исчезновением девушки стоит чья-то незримая злая воля.</p>
   <p> Стремглав выскочив из Геликона, Шосс некоторое время бежал по улице, однако, промчавшись едва ли не полквартала, наконец остановился и взял себя в руки. Необходимо было успокоиться и, не привлекая к себе внимания, следовать туда, где изумруд явственно должен становиться все теплее и теплее, пока снова не станет нестерпимо горячим. Для этого надо было как следует покружить по городу, но Шосс готов был сбить ноги в кровь, но отыскать исчезнувшую девушку во чтобы то ни стало.</p>
   <p> Мысли Шосса продолжали вертеться бешеным вихрем, пытаясь найти разгадку произошедшему, и это начинало сильно утомлять возбужденный разум. Понимая, что это может пойти лишь во вред делу, Шосс постарался подавить в себе все эмоции и вернуть себе обычное хладнокровие. Это удалось ему лишь частично. Полностью избавиться от обуревавших его чувств он не смог, однако теперь сконцентрировался лишь на мыслях о том, что он сделает с похитителем или похитителями девушки, когда найдет ее. Злобно осклабившись, он представлял себе самые разнообразные мщения, и случайные прохожие при виде выражения его лица испуганно жались в сторону. Заметив это, Шосс натянул капюшон до самых глаз. Если еще недавно от сознания собственного бессилия, отчаяния и полнейшей неизвестности он был готов выть на луну, уподобляясь дикому зверю, то теперь его действия были вполне осмысленными, и с каждым шагом он медленно но верно приближался к цели.</p>
   <p> До вечера Шосс петлял по городу, повинуясь исходящим от изумруда импульсам, и лишь когда солнце низко склонилось к горизонту оказался подле одного роскошного особняка. Когда он удалялся от него, камень ощутимо начинал остывать, а возле этого строения он наливался сильным жаром. Обойдя вокруг особняка Шосс убедился, что источаемый "Волчьим глазом" жар пребывает здесь в совершенной неизменности. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — Елена была где-то внутри этого богатого дома. На сей раз Шосс, как и в старые добрые времена, решил не пороть горячку, справился со своими эмоциями, отошел в сторонку, спрятавшись в какой-то арке одного из соседних домов, и внимательным взглядом принялся изучать особняк, к которому его привел "Волчий глаз".</p>
   <p> Искомый дом явно принадлежал очень богатому человеку. Верхние окна были ярко освещены, не смотря на то, что солнце еще не село, и оттуда доносились смех, голоса и музыка. Судя по всему, там находилось не менее десятка людей. Иногда у одного из окон мелькала чья-нибудь фигура, а спустя некоторое время у одного из них появились двое людей в богатых одеждах с золотыми чашами в руках. Остановившись у окна и втягивая грудью спускавшуюся на землю прохладу, они продолжали вести разговор, время от времени прерывая его взрывами бурного веселья. Потом они удалились и их голоса смешались с голосами других невидимых отсюда обитателей. В доме, судя по всему, был какой-то прием, и его неизвестный богатый хозяин развлекал гостей.</p>
   <p> Внимательно изучив особняк со всех сторон, Шосс решил, что не будет ожидать неизвестно чего. Шумное празднество проходило на втором этаже большого дома. На первом было достаточно тихо. Крадучись вдоль стен и осторожно заглядывая в окна, Шосс убедился, что в кухне достаточно оживленно, и время от времени двое слуг относят явно наверх блюда с яствами и графины с вином. В кухне трудились повар и двое помощников. Двоих слуг, занимавшихся разносом провизии Шосс уже вычислил. Еще одного он заприметил возле входа поблизости от кухни — слуга то ли ожидал кого-то, то ли просто вышел подышать свежим воздухом. Больше никого заметить не удалось. Возможно, на первом этаже еще кто-то был, но установить его присутствие не представлялось возможным. Крадучись, Шосс вернулся к маленькой дверце черного хода, мимо которой уже несколько раз проходил в той части дома, где совсем не ощущалось признаков жизни. Здесь он остановился и быстро прикинул складывающуюся ситуацию. Наверху идет прием — там развлекаются некие господа. В кухне кипит работа, и слуги время от времени снуют туда-сюда, удовлетворяя аппетиты веселящихся господ. Более никаких звуков или движения замечено не было, значит либо в доме больше никого нет, либо оставшиеся незамеченными люди ведут себя очень спокойно и незаметно. Такое тоже могло быть, ибо неоднократно встречалось в его практике. Кто-то из постоянных обитателей дома, по разным причинам не принимающий участия в приемах хозяина мог находиться в своих комнатах. Но это так же означало, что раз эти люди не показываются на глаза, то пока идет прием они так же не должны оказаться неожиданно объявившейся помехой. Это мог быть кто угодно — неугодная жена, тайная любовница, больные старики… Список можно было продолжать достаточно долго, и все эти люди не должны были сейчас сновать по дому, даже если и находились внутри. Значит, их возможное присутствие надо принять во внимание, но ориентироваться в первую очередь только на тех, чьи роли уже явно определены.</p>
   <p> Но где же может находиться Елена? Точно не там, где сейчас сновали слуги. Значит, служебные помещения той части дома, где на кухне и вокруг нее кипела жизнь, отметаются. Та часть второго этажа, где сейчас играла музыка и слышались теперь уже явно хмельные голоса тоже скорее всего не подходила. Правда, если девушка как раз сейчас там и находилась, то… Шосс сжал кулаки. То тогда веселящимся там людям придется сильно пожалеть о том, что они вообще родились на свет — он искупается в их гнусной крови, выпустив ее из жирных развращенных тел! Однако, умерив всколыхнувшийся и едва не ослепивший его гнев, Шосс предположил, что в данном случае речь идет о чем-то совсем другом. Он не знал о чем, но версия о сластолюбцах и извращенцах на сей раз как-то совершенно не подходила.</p>
   <p> Так же, разумеется, Елену мог караулить и кто-то из слуг, но для этого наверняка подобрали бы более уединенное помещение, нежели одно из тех, где сейчас кипела работа. Это в том случае, если хозяин особняка причастен к ее исчезновению, но сие могло быть и не так. Шосс по опыту знал, что иногда владелец дома или замка оказывался в неведении относительно того, что происходило в принадлежащих ему владениях. Учитывая, что Шосс понятия не имел кто, как и зачем похитил Елену, ему оставалось лишь исходить из того обстоятельства что она была где-то в этом особняке. Ведь "Волчий глаз", который он уже успел спрятать обратно в футляр, не должен был ошибаться — исходящее от него тепло Шосс теперь угадывал даже через защитную оболочку, а это означало, что девушка была очень близко. Так что же в результате получается? Елена сейчас либо находится в беспамятстве, либо, обездвиженная и связанная, пребывает под присмотром какого-то тюремщика-добровольца. Что вероятно и в первом случае. И место ее пребывания либо в одной из тихих комнат первого или второго этажа, либо же в подземной части дома, которая здесь наверняка имелась. И, пока наверху развлекаются гости, вполне возможно проникнуть в особняк и найти где находится девушка, что называется, под шумок.</p>
   <p> Замок поддался отмычке довольно легко и Шосс мигом оказался в полумраке внутри дома. Перед ним открылся узкий коридор с незажженными светильниками на стенах, куда выходил ряд дверей слева и справа. Поскольку поблизости, судя по звукам, не было ни души, Шосс, не долго думая, тут же приступил к делу.</p>
   <p> Помещение за первой дверью было явно не жилым. Кругом царило запустение и толстый слой пыли покрывал скромное убранство открывшейся взору комнаты. Бросив быстрый взгляд, Шосс понял, что сюда уже давно не ступала ничья нога. Прикрыв дверь, он занялся следующей.</p>
   <p> Вскоре он сделал странный, но очевидный вывод — все комнаты, куда он заглядывал, не только не таили в себе притаившихся обитателей, но и совсем наоборот — их давным-давно никто не посещал. Абсолютно все они были не просто не жилыми, но и по всем признаком в них угадывалось продолжительное человеческое отсутствие. Время от времени Шосс прятался в тени, когда где-то в стороне раздавались шаги спешащего наверх или вниз одного из слуг, после чего продолжал свое занятие, и все больше убеждался, что в этой части особняка давным-давно никто не живет.</p>
   <p> Когда Шосс обошел всю тихую часть первого этажа, то убедился, что вся она совершенно необитаема. Оказалось, что даже дверные ручки выдавали то обстоятельство, что к ним редко кто-то прикасался. Что ж, с одной стороны это означало, что шансы наткнуться в особняке на кого-то, кого он еще не вычислил падали еще больше. С другой, это обстоятельство было довольно непонятным. Даже если в особняке никто не жил, обычно кто-то из слуг всегда хоть как-то следит за хозяйской собственностью, и даже самый нерадивый из них проявил бы куда больше заботы, нежели явное многолетнее запустение. Пожав плечами, Шосс решил, что это совершенно не его забота. Может это скупость хозяина. Может, он использует этот особняк только для гулянок — ему-то какая разница? Он должен найти Елену. А далее — по обстоятельствам.</p>
   <p> Шосс вышел к главному входу. Здесь другой коридор смотрел в направлении кухни, а широкая каменная лестница с зеленой ковровой дорожкой вела наверх — туда, откуда теперь гораздо более громко лилась музыка и были слышны хмельные голоса. Он задержался немного, размышляя, куда двинуться дальше — продолжить осмотр первого этажа, или же проскользнуть на второй и заняться теми комнатами, которые не были заняты в общем веселье. О наличии в особняке каких-то подвалов пока приходилось только предполагать.</p>
   <p> Шосс уже почти пересек холл, как вдруг сверху послышались очень отчетливые голоса и явно приближающиеся шаги. Шосс быстро нырнул в ближайшую дверь, за которой оказался чулан, набитый всевозможным хозяйственным инвентарем. Через глухо занавешенное окно свет почти не пробивался, но такие потемки Шосса устраивали как нельзя больше. Притворив дверь так, чтобы оставалась лишь узенькая щелка, он тут же прильнул к ней правым глазом. Место оказалось довольно удачным — отсюда было видно значительную часть холла, большую лестницу и выход из коридора, из которого он только что пришел.</p>
   <p> Вскоре в поле его зрения появились два богато одетых человека, один из которых шел явно пошатываясь, а другой осторожно поддерживал его под локоть. Продолжая о чем-то разговаривать, они спустились вниз и остановились у входных дверей. Это было уже вне поля наблюдения Шосса, однако он, разумеется, продолжал слышать их беседу. Один из людей, судя по репликам, оказался хозяином особняка. Он выражал сожаление, что гость уходит так рано, когда всеобщее веселье в самом разгаре. Подвыпивший гость ответил, что так же испытывает в связи с этим немалое огорчение, и с удовольствием погостил бы как обычно, до утра, однако дела не ждут, и государственная служба превыше всего. Хозяин выразил обеспокоенность, сможет ли уважаемый гость благополучно добраться до места назначения, на что тот с важностью ответил, что чувствует себя превосходно, и что никто в этом городе не осмелиться навредить потомку… Здесь гость начал отчаянно икать, и Шосс не сумел разобрать имя, которое явно хвативший изрядное количество вина оратор пытался произнести с большой напыщенностью. Господа раскланялись и хозяин закрыл за подвыпившим гостем дверь. Шосс думал, что он тут же отправится обратно, однако тот неожиданно остановился у самого основания лестницы, глядя наверх и словно внимательно прислушиваясь в голосам. Это был блондин среднего роста в тяжелых и дорогих шелковых одеждах, богато расшитых золотой нитью и жемчугом. На руках хозяина особняка красовались крупные драгоценные перстни, а на шее висело изысканное ожерелье, сверкающее гранями драгоценных камней. Вдруг он повернул голову, и Шоссу на мгновение почудилось, что хозяин уставился прямо на него, и неведомым образом обнаружил его присутствие. Казалось, на его гладко выбритом лице действительно отразилось некоторое беспокойство. Шосс замер, затаив дыхание. Хозяин постоял так какое-то время, затем вдруг быстрыми шагами прошел мимо лестницы и, казалось, должен был удалиться в тот коридор, откуда пришел Шосс, однако он вдруг свернул прямо к стене под лестницу. Шосс уловил едва слышный щелчок, и вдруг в стене появился черный провал скрытого хода. Хозяин исчез в его распахнувшемся зеве, и спустя мгновение стена снова казалась сплошным монолитом. "Так-так!" — возбужденно подумал Шосс. — "Вот теперь дело становится куда интереснее!" Конечно, утверждать наверняка было нельзя, но Шосс готов был поклясться, что пропавшая Елена находится где-то там, за этой потайной дверью. Он едва сумел подавить в себе желание броситься вслед за хозяином особняка. Лишь справившись с нахлынувшим волнением, он рассудил, что, поскольку наверху продолжали веселиться гости, хозяин рано или поздно туда вернется, и тогда он сможет спокойно проникнуть за скрытую дверь, не опасаясь неожиданного столкновения с ним где-нибудь в самом неподходящем месте. Он, Шосс, конечно справится с ним без особого труда, однако зачем ему лишние осложнения, особенно тогда, когда он еще не знает, что с Еленой. Вот когда он ее найдет, тогда — берегитесь все, кто попадется ему под горячую руку! У Шосса в голове опять завертелись самые невероятные предположения касательно пропажи девушки, однако он нашел в себе силы утихомирить разыгравшееся воображение. Скоро он все узнает и горе тем мерзавцам, которые замыслили причинить ей какой-либо вред.</p>
   <p> Томительное ожидание казалось уже совершенно невыносимым, когда потайная дверь снова отворилась и в холле показалась фигура хозяина. Он быстро проследовал к лестнице и стал подниматься наверх. Внимательно наблюдавший за ним Шосс готов был поклясться, что на его прежде надменном лице разливалось откровенное наслаждение. Прищурившись, Шосс проводил его холодным взглядом, а когда шаги хозяина затерялись в доносившихся сверху звуках, он выскользнул из своего укрытия и молнией метнулся туда, где должна была находиться скрытая дверь. Оказавшись у стены под лестницей, он окинул пространство внимательным взглядом, пытаясь определить, как отрывается потайной ход. Он нашел, что дверь выполнена весьма искусно, и ее было бы трудно обнаружить, заранее не зная о ее присутствии. Припомнив, как стоял хозяин перед тем, как открылся секретный проем, он схватился рукой за торчавший неподалеку светильник, место для которого было не очень подходящим. Едва он потянул за него как раздался тот самый тихий щелчок, и ушедшая внутрь часть стены распахнула перед ним черный зев потайного хода. Вниз, по спирали, вели ступеньки и терялись где-то за поворотом. Недолго думая, Шосс проскользнул внутрь. Дверь за ним бесшумно закрылась и он оказался в кромешной тьме, в которой даже его глаза абсолютно ничего не видели. Это было очень неприятное осложнение, тем более что у него не было с собой фонаря или факела. Было удивительно, что только что здесь прошел человек и при этом он явно не пользовался ничем для того, чтобы осветить себе путь. Поколебавшись, Шосс решил, что хозяин, должно быть, очень хорошо знаком с этим местом, раз может позволить себе разгуливать по нему вслепую, и, скорее всего, ходил куда-то недалеко. Коснувшись рукой шероховатой поверхности стены, Шосс осторожно принялся спускаться вниз. Теперь он уже не сомневался, что движется в правильном направлении, так как "Волчий глаз" снова заходился от излучения в своей защитной оболочке.</p>
   <p> Лестница оказалась не очень глубокой. В самом ее конце глаза Шосса уловили в кромешном мраке слабое свечение. Лестница кончилась коридором. Куда он уходил — Шосс не видел, однако понять, что каменные ступеньки привели его к коридору с низким сводом, куда выходили какие-то двери помог слабый свет, пробивавшийся из-за зарешеченного окошка одной из них. Именно это свечение он уловил, когда лестница, сделав очередной виток, подходила к своему основанию. Другой конец коридора терялся во мраке. Шосс бесшумно поспешил к той двери, из-за которой пробивался свет и осторожно заглянул в окошечко. Убранство открывшейся его взору подземной комнаты тут же перестало его интересовать, когда он явственно увидел на большой кровати привязанную Елену. Дыхание Шосса перехватило. Он потянул на себя дверь, но она оказалась заперта. С какой-то всколыхнувшейся ненавистью к ни в чем не повинному замку, он вонзил в него отмычку и провернул так, что едва не сломал запирающий механизм. Еще секунда — и он оказался в комнате. Кроме Елены там никого не было, иначе дело, учитывая состояние Шосса, наверняка кончилось бы убийством. Едва оказавшись внутри и убедившись что кроме привязанной девушки там не было ни души, он стремглав бросился к Елене. Та в страхе отшатнулась в сторону, насколько позволяли путы. Рот ее был завязан, и она издала лишь испуганное мычание. Однако ее страх вдруг сменился внезапным изумлением, когда она узнала подбежавшего к ней человека. В глазах ее промелькнула надежда.</p>
   <p>— Елена, не бойся, это я! — горячо зашептал Шосс, склонившись над девушкой и окидывая ее цепким и быстрым взглядом, стараясь убедиться, не пострадала ли она.</p>
   <p>Та в ответ что-то промычала, но лицо ее больше не искажалось сильнейшим испугом.</p>
   <p>— Сейчас я выну кляп и освобожу тебя. Умоляю — только не кричи. Нам надо поскорее выбраться отсюда. Ты поняла меня? Кивни, если поняла, — тихо сказал Шосс.</p>
   <p>Елена, вперив в него свои голубые глаза, отчаянно закивала. Шосс быстро снял повязку, затыкающую ей рот. Елена с отвращением тут же выплюнула шелковую тряпку.</p>
   <p>— Развяжи меня поскорее, — сказала она, к счастью негромко, в достаточной мере владея собой.</p>
   <p>Но Шосса не надо было подгонять. Он уже перерезал ее путы выхваченным кинжалом. Елена вскочила на ноги.</p>
   <p>— Тихо! — Шосс приложил палец к губам и спрятал кинжал. — Сейчас мы выберемся отсюда. Не кричи и не шуми и иди за мной. Хотя, я вижу что ты умница и не впадаешь в истерику. Просто прошу на всякий случай.</p>
   <p>— Антуан! Я так рада тебя видеть! — горячо зашептала в ответ девушка, хватая Шосса за руку, от чего он вздрогнул, а перед глазами то ли из-за "Волчьего глаза", то ли еще из-за чего, окружающая комната слегка поплыла. — Я почти ничего не помню. Кто-то проник ночью в мою комнату и набросился на меня. А очнулась я уже здесь. Сюда только что приходил какой-то человек. Мне кажется, что это он похитил меня из дома. Он ничего не говорил, только все время жутко улыбался и словно пожирал меня глазами.</p>
   <p>— После. После расскажешь, — мягко сказал Шосс. — Расскажешь мне все-все, а сейчас надо вывести тебя прочь из этого дома. И, клянусь, потом я заставлю кое-кого дорого заплатить!</p>
   <p> Как оказалось, свет исходил от двух стоявших около стен на столиках больших фонарей. Возможно, похититель не хотел оставлять девушку совсем одну в темном подземелье, и счел, что при свете ей будет не так страшно. Кроме того, в полной темноте она могла начать от ужаса биться в истерике и навредить себе, а это, похоже, вовсе не входило в планы похитителя. Как бы там ни было, Шосс схватил один из фонарей и они с Еленой быстро направились к выходу.</p>
   <p> Похоже, в подземелье больше никого не было. Они совершенно беспрепятственно выбрались из комнаты и прошли к лестнице. Поднявшись на самый верх, Шосс без труда нашел отпирающий механизм и потайная дверь снова открылась, пропуская их в холл. По сравнению с мраком подземелья здесь было просто ослепительно ярко от горевшей под потолком люстры.</p>
   <p> Шосс быстро решал что делать дальше. До парадной двери было рукой подать, но надо было вместе с Еленой ненадолго оказаться в залитом светом холле. Сбоку от него был коридор, из которого он пришел прежде, убедившись, что осмотренная им часть дома совершенно необитаема. Там была дверь черного хода, однако если они выберутся таким путем, то придется делать крюк вокруг дома и все равно возвращаться к парадному входу в особняк, только поодаль. Шосс прислушался — наверху все так же играла музыка и звучали голоса веселящихся гостей, находившихся на разной стадии опьянения. Где-то в стороне в районе кухни сновали повара и слуги. Холл был пуст и, судя по всему, поблизости не было ни души. Мгновение поколебавшись, Шосс схватил девушку за руку и повлек к парадной двери. Но едва он протянул пальцы к дверной ручке, как почувствовал сзади какое-то движение. Шосс резко обернулся, инстинктивно заслоняя собой Елену.</p>
   <p> В двух шагах от него стоял хозяин особняка. Его холодные серые глаза источали неукротимую злобу и какое-то непонятное Шоссу неутолимое вожделение.</p>
   <p>— Она — моя! — прошипел он, и его бледное лицо с неестественно красными губами исказилось отвратительной гримасой.</p>
   <p>Кровь бросилась Шоссу в голову. Его рот скривился в презрительной ухмылке.</p>
   <p>— А не пошел бы ты, любезный, — негромко сказал он, выхватывая из правого рукава кинжал. — Сейчас у меня нет времени пачкать твоими погаными кишками пол, но если окажется, что с головы этой девушки упал хоть один волос, я вернусь и выпотрошу тебя как свинью. А теперь убирайся прочь, грязный похититель женщин, а мы спокойно уйдем.</p>
   <p>Не дожидаясь, пока хозяин что-нибудь предпримет, Шосс, не сводя с него глаз, попытался левой рукой приоткрыть дверь, чтобы вытолкнуть Елену на улицу, однако произошло что-то уж совсем неожиданное. В мгновение ока хозяин рванулся к нему. То ли Шосс оказался не готов к такой атаке, то ли этот разряженный в пух и прах богач двигался просто непостижимо быстро. Одной рукой он схватил Шосса за горло, а другой перехватил его кисть с кинжалом. Шосс почувствовал, как его сдавили стальные пальцы нападающего, лишая его дыхания, а кинжал со звоном упал на каменный пол из онемевшей руки.</p>
   <p>— Да откуда ты взялся, ничтожный червяк? — зарычал хозяин, осклабив белые острые зубы. — Как ты посмел становиться у меня на пути?!</p>
   <p>Елена громко и отчаянно вскрикнула. Наверху послышались тревожные голоса. Шосс, хотя от хватки противника у него передавило дыхание и онемела рука, был скорее изумлен происходящим. Он никак не ожидал в этом ряженом богатее такой прыти и неукротимой силы. Однако и богач не знал, с кем связался. Недолго думая, Шосс выбросил из рукава левой руки в ладонь другой кинжал и молниеносно ударил им врага снизу вверх прямо в сердце. Богач захрипел и зашатался. В глазах его отразилась сильнейшая боль, но одновременно Шосс почувствовал, что происходит что-то странное. Похититель Елены должен был умереть на месте, однако, хотя его хватка мгновенно ослабла, он все еще стоял, хрипя и шатаясь. Почувствовав свободу, Шосс что есть силы ударил его в грудь, отбрасывая прочь этого что-то уж больно медленно умиравшего типа. Хозяин особняка отлетел назад и упал на пол, дернувшись всеми конечностями. Неожиданно сверху раздались громкие яростным крики. Шосс поднял глаза и увидел, что наверху лестницы, потрясая кулаками, стояло несколько столь же богато одетых людей, которые созерцали лежавшего на полу хозяина с кинжалом в сердце и стоявшего у самых дверей Шосса с насмерть перепуганной девушкой.</p>
   <p>— Бежим! — коротко бросил Шосс, распахивая дверь и увлекая за собой Елену.</p>
   <p>Крепко держа ее за руку, он бросился прочь из дома, увлекая за собой девушку. Вслед им неслись громкие возгласы и топот сбегающих по лестнице ног.</p>
   <p> К счастью, потенциальные преследователи были либо слишком пьяны, либо очень плохо бегали, и кроме производимого шума никакой другой опасности особо не представляли. Однако нужно было немедленно убираться подальше от этого места, пока не подоспела стража. Нырнув в боковую улочку, Шосс, ни на секунду не отпуская руку Елены, побежал вперед. Кажется, девушка отлично понимала всю серьезность сложившейся ситуации, и молча бежала с ним, стараясь не отставать.</p>
   <p> Пронесясь по улочке мимо шарахнувшихся в разные стороны случайных прохожих, Шосс и Елена нырнули в соседний переулок, потом еще в один. Некоторое время они со всех ног углублялись все дальше и дальше в лабиринт улочек и закоулков. В одном подходящем месте Шосс резко остановился, и помог Елене перебраться через невысокую ограду какого-то дома, а затем перемахнул следом. Они побежали через чей-то садик до следующей ограды, через которую перебрались тем же образом. Выскочив на другую улицу, они перешли с бега на быстрый шаг и снова углубились в лабиринт улиц. Крики преследователей давно стихли вдали, а Шосс все увлекал за собой девушку. Когда они проходили мимо одного из лотков, приткнувшегося возле перекрестка образованного узкими улочками, Шосс, быстро окинув его взглядом, выбрал с прилавка большое зеленое женское покрывало и простой серый плащ с капюшоном и заплатил продавцу не торгуясь. Покрывало он накинул на плечи Елены, а плащ одел на себя, накинув на глаза капюшон, едва они свернули за угол.</p>
   <p> Они петляли по городу еще довольно долго, пока Шосс, наконец, не решил, что этого будет вполне достаточно. Елена неоднократно порывалась что-то сказать, но он каждый раз качал в ответ головой, прикладывая палец к губам. Зайдя в одну ничем не примечательную гостиницу, Шосс быстро заплатил хозяину за комнату и они поднялись наверх. Убедившись, что окно комнаты расположено так, как он и рассчитывал, дабы в случае чего можно было беспрепятственно сбежать этим путем, Шосс запер дверь. Елена почти без сил опустилась на стул. Шосс тихонько присел рядышком, окидывая ее озабоченным взглядом.</p>
   <p>— Ну, думаю теперь мы можем, наконец, передохнуть, — сказал он, стараясь придать своему голосу успокаивающие интонации.</p>
   <p>— Ты убил его? — не то спросила, не то констатировала девушка, продолжая глубоко и часто дышать.</p>
   <p>— Ты предпочла бы, чтобы он свернул мне шею? — хмуро ответил Шосс. — Или же чтобы я дал ему возможность задержать нас пока не подоспеют его приятели? Насколько я помню, я нашел тебя связанной по рукам и ногам. Я не знаю, что этому мерзавцу было от тебя нужно, но, выходит, стоило предоставить ему возможность продемонстрировать свои намерения? Тебя снова в подвал, а меня в тюрьму. Думаешь кто-то стал бы слушать твой жалкий писк про похищение или мой про то что я пытался освободить тебя?</p>
   <p>— Нет-нет, я тебя ни в чем не обвиняю, — торопливо прервала его Елена. — Просто это было так… Даже не знаю. Мне кажется, эта сцена всегда будет стоять у меня перед глазами.</p>
   <p>— Надеюсь, что не будет. Немного вина и крепкий, здоровый сон. Еще можно использовать одно из отличных зелий моего приятеля алхимика. Помогает даже мне, — озабоченно сказал Шосс. — Однако я все же хотел расспросить тебя о том, что произошло, если ты не возражаешь.</p>
   <p>Девушка не возражала, но сказала, что мало что может сообщить своему спасителю Антуану. Она, как обычно, закрыла на ночь ставни и легла спать, погасив свет. Ночью сквозь сон ей вдруг показалось, что в комнате кто-то есть. Она попыталась вскочить на кровати, но тут же кто-то невероятно сильный навалился на нее, зажимая рот. После короткой борьбы она потеряла сознание. Очнулась она уже в той самой комнате, где ее нашел Антуан. Несколько раз к ней приходил этот странный человек, которого Антуан заколол при бегстве из особняка. Он ничего не говорил ей, и почти все время держал ее связанной, с кляпом во рту. На его лице постоянно блуждало какое-то неприятное выражение. Он жадно смотрел на нее, словно пожирая глазами, и Елена все время ждала, что он набросится на нее с самыми гнусными намерениями, однако ничего такого не происходило. За все время он прикасался к ней лишь дважды, когда накладывал, а потом менял должно быть сбившуюся повязку на порезанном пальце. Саму Елену он не трогал. Лишь один раз он протянул к ней руку, словно собираясь провести ладонью по щеке и шее, но тут же отдернул ее, словно обжегшись, нахмурился и ушел. Поэтому Елена знает о намерениях похитителя не больше, чем ее спаситель.</p>
   <p>— Я тебе очень благодарна! — сказала она, завершая свой короткий рассказ. — Не знаю, что бы случилось со мной без тебя. Однако как ты меня нашел? Это просто изумительно!</p>
   <p>— Ну я же рассказывал тебе, что много странствовал по свету и научился всяким штукам, — уклончиво ответил Шосс. — Из меня получился в том числе неплохой следопыт. Это очень трудно объяснить, но гнусный тип наследил достаточно, чтобы я смог проследить его до того особняка, где и нашел тебя. А потом он сам показал мне, где тебя искать, когда открыл потайной ход — в этот момент я уже вовсю следил за ним.</p>
   <p>Елена не стала настаивать. Она решила, что Антуан просто умалчивает подробности из скромности, боясь показаться хвастливым бахвалом.</p>
   <p>— Однако, тысяча чертей, я никак не возьму в толк, что ему от тебя было нужно. Что-то есть во всем этом такое, что даже сейчас беспокоит меня достаточно сильно, когда кошмар с твоим похищением позади, — задумчиво сказал Шосс.</p>
   <p>— Наверное, этот негодяй похищает женщин для продажи нехристям, — сердито сказала Елена. — Богатый, извращенный подлец!</p>
   <p>Шосс выразил вежливое согласие, что такое вполне возможно. Он сам однажды отправил на тот свет одного мерзавца маркиза, который, как оказалось, был занят тем, что подыскивал смазливых девиц, выкрасть которых или выкупить у небогатых родственников можно было совершенно безнаказанно, и продавал на восток. У маркиза были неплохие связи, и он явно рассчитывал на их прикрытие, занимаясь своим отвратительным ремеслом. Что он точно не принял в расчет — что однажды к нему в гости заявится Шосс. Маркизу не повезло — Шосс крутил интрижку с одной девушкой и она поведала ему, что ее сестра бесследно пропала, будучи взятая маркизом к себе в замок, и ее давно никто не видел. Бедняжка отчаялась искать помощи — никто не обращал внимания на ее жалобы и мольбы. Шоссу как раз было нечем заняться, и он решил отблагодарить ее за любовь и ласку. Узнать подноготную маркиза для него не составило особого труда, равно как вывести на чистую воду основные детали промысла этого расфуфыренного подлеца дворянских кровей. Шосс имел с ним задушевный разговор. Пытаясь спасти свою жизнь, маркиз выложил все подчистую, однако сделал большую ошибку, выбрав, как он думал, подходящий момент и кликнув стражу. Что ж, одним негодяем стало меньше. Вернуть сестру несчастной девушке понадобилось куда больше усилий, однако ему удалось преуспеть и в этом. Правда, его интрижка на этом и закончилась — Шосс совершенно охладел к ней и уехал из тех краев.</p>
   <p> О предположении Елены он уже и сам успел подумать, но что-то в этой истории не клеилось. Поэтому лично он не думал, что сердито рассуждающая о причинах своего похищения девушка была права, и соглашался лишь для вида. Сам Шосс находил, что здесь крылось нечто куда более зловещее. Но, к счастью, все закончилось. Во всяком случае касательно истории похищения. Теперь оставалось устроить все так, чтобы они не пострадали при поисках тех, кто причастен к убийству богатого господина. А поиски эти наверняка уже начали. Поэтому Шосс не выразил особого удовольствия, когда Елена, немного успокоившись, вдруг спросила, когда они собираются вернуться домой.</p>
   <p>— Я думаю, это очень неудачная мысль, — нахмурился он. — Однажды тебя оттуда уже выкрали. Ты сбежала, похититель мертв. Как ты думаешь, где тебя будут искать? Да и меня заодно.</p>
   <p>— Но ведь он умер! Значит никто про меня и не узнает, — заупрямилась девушка. — Значит, теперь я могу спокойно вернуться к себе домой, и никто нас там не найдет.</p>
   <p>— Это только в том случае, если твой похититель действовал самостоятельно, без сообщников. Которыми, к примеру, мог быть любой из тех разодетых пьяных господ, вышедших на лестницу к финальному акту разыгравшейся драмы, чтобы поприветствовать нас своими яростными криками.</p>
   <p>Елена наморщила лобик, обдумала этот довод, но продолжала упираться. Шосс что есть сил пытался вежливо втолковать ей, что возвращаться в ее дом небезопасно, по крайней мере, пока все не уляжется, но девушка говорила, что не может вот так взять и бросить дом и все свои вещи, и что в любом случае, как бы не повернулось дело, ей нужно хотя бы забрать фамильные ценности, доставшиеся ей от матери. Ведь та в гробу перевернется, если Елена потеряет их семейные реликвии. Многие из них уходят своей историей в далекое прошлое. Ведь Антуан не думает что она теперь вообще не должна возвращаться в свой дом? Никто на свете не помешает ей, честной девушке, владеть своим имуществом. В противном случае она на весь свет заявит о том, что с ней пытались сделать похитители. Так что, если Антуан не возражает, он хотела бы вернуться к себе. Ведь не станет же он удерживать ее силой, не так ли?</p>
   <p> Кажется, уговаривать ее было бесполезно. Когда девушка невинным тоном заметила, что не станет же он удерживать ее силой, Шосс нашел эту идею очень даже заманчивой, однако ему совсем не импонировало совершать над Еленой какое-либо насилие, даже если это насилие должно было пойти ей во благо.</p>
   <p>— Ладно, будь по твоему, — очень мрачно сказал он чувствуя, что поступает весьма глупо. — Но имей в виду — при малейших признаках опасности я хватаю тебя в охапку и бегу туда, куда сочту нужным. Можешь орать и брыкаться сколько тебе заблагорассудится, а потом, когда я тебя отпущу, даже убить меня на месте, однако я сделаю как говорю.</p>
   <p>Елена бросила на него рассерженный взгляд, однако сменила гнев на милость и хихикнула.</p>
   <p>— Договорились, — сказала она, явно не веря в то, что ее могут ожидать еще какие-либо неприятности.</p>
   <p>— Эту ночь проведем здесь. Точка. Утром я пойду к твоему дому и посмотрю, все ли там в порядке. Потом вернусь за тобой. Ты будешь ждать в этой комнате.</p>
   <p>Девушке не очень-то понравился такой командный тон, однако она нашла, что, так или иначе, это согласуется с ее собственными намерениями, а некоторые предосторожности возможно и впрямь окажутся не лишними. Пускай Антуан продолжает играть героическую роль ее защитника — она не возражает. В конце концов, он и впрямь вытащил ее из лап того странного человека, так что теперь он как минимум заслуживает некоторого снисхождения с ее стороны к своим, чересчур, настойчивым действиям.</p>
   <p> Утром Шосс, как и обещал, кляня себя за мягкотелость отправился к дому Елены чтобы убедиться, что там все в порядке, в чем лично он сильно сомневался. Он крутился вокруг площади и соседних домов несколько часов, высматривая что-нибудь подозрительное. Пару раз он заходил в дом, чтобы убедиться в отсутствии засады, а так же в том, что следом за ним не нагрянут вооруженные визитеры. Однако все было тихо. Шосс клялся себе, что если он заметит хоть что-нибудь такое, что потревожит его шестое чувство, он скорее снова свяжет Елену по рукам и ногам и увезет в другую страну, пускай даже ценой ее немилости, чем позволит вернуться сюда. Однако даже его напряженное внимание не замечало ровным счетом ничего, что могло бы претворить в жизнь его угрозу. Делать было нечего — пришлось вернуться за Еленой, которая уже начала терять терпение.</p>
   <p> Когда они вдвоем вернулись в дом, к немалому удивлению Шосса гром не грянул, земля не разверзлась, а на них со всех сторон не побежали вооруженные люди. Патруль стражи сонно прошел мимо, побрякивая оружием, и ровным счетом никто не проявил к ним маломальского интереса. В доме было все так же тихо. Елена, хитро прищурившись на вертевшего головой во все стороны Шосса, прошла к себе, предоставив своему добровольному телохранителю в свое удовольствие метаться туда-сюда по дому в поисках возможной угрозы.</p>
   <p> Шосс начинал чувствовать себя круглым дураком. Конечно, он радовался тому обстоятельству, что они не попали в засаду, что было бы вполне вероятно. Однако все его предупреждения и постоянная боеготовность оказались втуне, и девушка, чего доброго, будет посмеиваться над его откровенной мнительностью. Когда Елена спустилась вниз и предложила приготовить обед, Шосс уже не знал что и думать. Все казалось совершенно обычным, как будто ничего не произошло. Видя его волнение, девушка весело пошутила на этот счет. Шосс надулся и хотел было сказать в ответ что-нибудь колкое, однако понял, что, не смотря на кажущуюся беззаботность, Елена явно старается скрыть свои истинные чувства. Должно быть, недавняя сцена никак не шла у нее из головы. Шосс ее не винил — наверняка в своей жизни самое жестокое что она видела, это как режут цыплят, и произошедшее для нее могло быть сильным потрясением. Надо отдать ей должное, она еще неплохо держится.</p>
   <p> Оказалось, что он здорово проголодался. Когда Елена приготовила обед, он мигом уплетнул свою порцию, и немедленно получил добавки, против которой совершенно не возражал. А вот от вина он отказался, пригубив стакан лишь самую малость. Он не хотел чтобы даже самый слабый винный дурман ослабил его бдительность. Зато в девушку он влил целых два стакана, находя, что это поможет ей расслабиться и отвлечься от тягостных мыслей.</p>
   <p>— Ты уже собрала вещи? — спросил он Елену, когда с обедом было покончено.</p>
   <p>— Нет еще, — покачала головой девушка. — Я переодевалась.</p>
   <p>— Все это время? — недоверчиво хмыкнул Шосс.</p>
   <p>— А еще я наводила порядок в своей комнате. Если ты не заметил, моя постель была вся вверх дном, — сказала Елена с ноткой обиды в голосе. — Кроме того, похоже нет никакого смысла торопиться. Твои страхи оказались беспочвенными.</p>
   <p>— Как сказать, — недовольно ответил Шосс. — Еще не вечер. И я тебя очень прошу — пойди и собери все необходимое, чтобы можно было в любой момент покинуть дом. Все свои фамильные ценности и все что хочешь — лишь бы можно было беспрепятственно это унести когда понадобится.</p>
   <p>Елена пожала плечом и снова отправилась к себе.</p>
   <p> Она умудрилась провозиться до самого вечера, не забывая время от времени высказать свое недовольство тем, что теперь уже и лавку не откроешь, и из дома видите ли надо съезжать только потому, что у кого-то разыгралось воображение. Шосс стоически терпел ее ворчание, находя что пусть уж лучше она выговорится, зато окажется в безопасности. Однако к ночи она оказалась все еще не готова, и становилось ясно, что заночевать, судя по всему, придется в доме. Теперь уже Шосс не скрывал своего раздражения касательно того, как поворачивалось дело. Он напомнил Елене, что ему пришлось убить человека. Пусть исключительно из самозащиты, но у него нет ни малейшего желания давать по этому поводу объяснения властям, равно как и видеть в их руках ни в чем не повинную Елену. При упоминании об убитом девушка надула губки, и ее лицо приняло плаксивое выражение. Она сказала, что пока еще ничего не случилось, и, может быть, если они проведут эту ночь под крышей ее родного дома, он убедится, что все ужасы позади, а она наконец обретет душевное спокойствие, чего точно не будет если они по его предложению пустятся в бега. Зачем Антуан постоянно заставляет ее чувствовать себя преступницей? Ведь она ни в чем не виновата! Девушка пожелала ему доброй ночи, замолчала и удалилась в свою комнату, хлопнув дверью. Шосс понял, что вытащить ее оттуда можно будет только силой. Чертыхаясь про себя на чем свет стоит, он проверил что все двери в доме заперты на замки и заложены изнутри на засовы, вышел в сад и, обосновавшись там на скамеечке, принялся караулить под окнами, настороженно прислушиваясь к звукам сгущавшихся сумерек.</p>
   <p> И снова наперекор всем его ожиданиям ночь прошла исключительно спокойно. Под утро Шосс задремал прямо на скамеечке, а когда очнулся, то думал, что уже наверняка случилось что-то страшное. Однако все было в порядке. Ставни Елены были закрыты, запоры не тронуты, и кругом ни малейших признаков какой-либо враждебности.</p>
   <p> Утром Елена спустилась вниз и по всему было видно, что она явно чувствует себя лучше. Здоровый сон пошел девушке на пользу, и она снова начала улыбаться. Мрачный не выспавшийся Шосс вынужден был пока что признать себя побежденным.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Зло было в ярости. Его силы были подорваны, в хладном теле кипела неукротимая жажда. Мир вокруг снова стал серым и холодным, словно камень, в котором оно лежало. Злобное сознание наполняло чувство неуемного голода и сильнейшего гнева от того, что его замыслы самым неожиданным и дерзким образом были нарушены, когда вожделенный источник, казалось, должен был навсегда принадлежать ему. А эти жалкие ничтожества? Эти слуги, которые не могут выполнить волю своего господина. Они дождутся, что он накажет их так же, как других! Где эти жалкие отродья, достойные питаться лишь падалью и кровью шакалов? Почему он должен лежать тут, теряя силы и заходясь от неистового желания? Но нет, нельзя! Нельзя самому вставать и идти туда, наверх, где ярко светит солнце. Он слишком слаб. Слишком слаб даже для того, чтобы отважиться на ночную вылазку. Он слишком стар и умен, чтобы так рисковать даже тогда, когда восхитительное наслаждение совсем рядом. Но подумать только — он уже почти обладал этой желанной добычей! Проклятье! Жалкий выскочка должен понести страшную кару! Никто не смеет вставать у него на пути, особенно на этот раз. Разорвать его мягкую, податливую плоть на тысячу кусков и скормить ее бездомным собакам? Нет, слишком легкая смерть. Превратить в кровожадного, безумного мертвеца? Он не будет осознавать свою боль. Он не поймет наказания. Что же тогда?! Пожалуй, надо поработить его разум. Он будет осознавать свою ничтожность и будет выполнять все что ему будет приказано, а пока этот жалкий червяк будет понимать весь ужас и безнадежность своего положения, зло придумает для него подходящую кару. Даже если это займет годы… столетия…</p>
   <p> Терзаемое желанием, ослабленное зло сконцентрировало свои мысли на планах мщения, вместе с тем предвкушая момент, когда оно сможет полноценно припасть к восхитительному благоухающему источнику. Какая мощь ощущается в нем! Словно веяние чего-то древнего и могущественного пульсирует где-то глубоко, дразня его неутолимое желание неповторимым вкусом и запахом. Никогда! Никогда зло не ощущало ничего подобного, а ведь оно думало, что многое повидало в этом мире. Нельзя! Нельзя было допустить, чтобы с источником что-то случилось, чтобы какая-то досадная случайность могла фатально сказаться на его существовании. Зло успело приложить немало усилий, чтобы этого не произошло. Никто не смеет прикасаться к источнику! Хорошо что удалось замять вышедшую из-под контроля ситуацию в самом зародыше. Но тем страшнее будет его месть!</p>
   <p> Но где же эти презренные ничтожества? Эти недостойные называться его слугами и пользоваться его милостью? Сколько уже прошло?! Очень много часов. Кажется, даже несколько суток! Еще немного, и зло поднимется из своего камня чтобы подкрепить свои силы при помощи одного из этих убожеств. Пусть даже это будет сродни самоедству — будет ему польза, а им наука!</p>
   <p> Дьявол и преисподняя — ну наконец-то! Кажется, к нему наконец несут то, что он так жаждет. Сейчас он восстановит свои силы и тогда — о, тогда он сможет вернуться и сделать все как надо. На этот раз он будет более осмотрителен, и больше никто не сможет ему помешать!</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Прошло несколько дней. Шосс все еще был на взводе, однако с неуклонно растущим удивлением вынужден был констатировать, что их никто не искал, и ни малейших признаков опасности не наблюдалось. Прислушиваясь к слухам и кривотолкам, и особенно к разговорам городской стражи, Шосс убедился, что никто и словом не обмолвится об убийстве какого-то богача и о поисках тех, кто это сделал. Даже если слова Елены оказывались близки к истине, то по меньшей мере было странно, что городская стража и ухом не вела, и ни разу не упоминала о произошедшем убийстве. Все это было настолько непонятно, что Шоссу начинало казаться, что он повредился в уме, и все произошедшее ему только кажется. Может быть, близкое присутствие девушки, от которой "Волчий глаз" все еще впадал в неистовство как-то повлияло на его разум. Ведь если принять во внимание, кто она такая, это было бы совершенно неудивительно. Шосс усиленно продолжал ломать голову над поиском подходящего ответа, который удовлетворил бы его, закрыв все прорехи в логике, но так и не мог его найти. Оставалось признать тот факт, что Елена снова открыла свою торговлю, с каждым днем чувствуя себя все лучше, а он, словно умалишенный, рыщет вокруг в поисках невидимых врагов, и такими темпами действительно доведет себя до помрачения рассудка, ибо никому до них судя по всему и дела не было.</p>
   <p> На этот раз Шосс все же улучил время и послал весточку в Геликон, что с ними все в порядке. Лично он отправиться не рискнул, памятуя о том, что один раз уже покинул Елену, после чего та бесследно исчезла, оставив лишь несколько пятнышек крови. Вот эти самые пятнышки в том числе никак не шли у него из головы! Было во всей этой истории что-то зловещее, что-то неуловимое, что-то, что до сих пор продолжало ускользать от его внимания, никак не давая успокоиться возбужденному сознанию и даже в минуты отдыха беспокойно покусывавшее острыми зубками смутной тревоги.</p>
   <p> Может быть, он и вправду переутомился? Ведь постоянное близкое присутствие Елены сказывалось на нем эмоциональным взрывом. С тех пор как судьба столкнула его с этой золотоволосой девушкой, он стал словно сам не свой. Должно быть, проклятый "Волчий глаз" чувствовал, что он подобрался слишком близко к тому, чтобы покончить с ним раз и навсегда, и изводил его как мог своим беснующимся излучением.</p>
   <p> Вскоре Шосс и сам начал думать, что, пожалуй, все уже позади, как вдруг однажды ближе к вечеру Елена вдруг стрелой вылетела из лавки из чуть не сбила его с ног, столкнувшись с ним у лестничной площадки.</p>
   <p>— Поосторожнее, хозяйка, ты так покалечишь своего единственного работника, — добродушно сказал Шосс и тут же осекся, увидев бледное лицо девушки с вытаращенными, блуждающими глазами.</p>
   <p>— ОН! Там!.. — выдохнула Елена, вцепившись в него что есть силы и задрожав всем телом.</p>
   <p>— Кто? — быстро спросил Шосс.</p>
   <p>Он его спокойствия не осталось и следа — он напрягся и взгляд его тут же забегал вокруг в поисках потенциального противника.</p>
   <p>— Убитый, — шепотом сказала девушка и Шосс почувствовал, как по его спине пробежали мурашки.</p>
   <p>— Что? Елена, милая, расскажи толком. Что ты видела? — Шосс легонько встряхнул дрожавшую девушку за плечи.</p>
   <p>— Я стояла за прилавком, как обычно, — заговорила девушка горячим сбивчивым шепотом. — И вдруг я почувствовала на себе взгляд. Такой же, как тогда — помнишь, я тебе рассказывала? Я вздрогнула всем телом. Это было жутко! Я посмотрела в окно и увидела ЕГО! Убитого! Он стоял недалеко от фонтана и смотрел прямо на меня, хотя даже через окна лавки он не мог меня видеть! Но я чувствовала, как он сверлит меня своим взглядом. Он одет по другому, но это ОН! Я узнала его глаза, его лицо. Его взгляд! Но ведь ты убил его, разве нет?!</p>
   <p>Елена сдавленно всхлипнула. Глаза Шосса сузились в две маленькие щелочки. Да, он был абсолютно уверен, что после того удара, который он нанес похитителю девушки выжить было невозможно — удар должен был пронзить сердце. Но Елена была так напугана, что, похоже, верила в то, что говорила. Если это чья-то дурная шутка или злой умысел…</p>
   <p>— Ты не ошибаешься? — как можно мягче спросил Шосс.</p>
   <p>Елена отчаянно затрясла головой.</p>
   <p>— Хорошо. Пойдем посмотрим.</p>
   <p>Не без труда он отнял от себя девушку, взял ее за руку и повел за собой в лавку. Подойдя к большому окну, он попросил Елену показать ему того, кто ее так напугал.</p>
   <p>— Я его не вижу, — тут же отозвалась девушка, приободренная его присутствием. — Он стоял вон там, где сейчас проходит господин в красных с золотым одеждах.</p>
   <p>— Посмотри хорошенько, — предложил Шосс.</p>
   <p>Елена внимательно изучила открывавшийся из окна вид, но не смогла отыскать этого человека.</p>
   <p>— Я пойду гляну, — сказал Шосс, ни на секунду не допускающий мысли, что Елене попросту померещилось.</p>
   <p>Девушка выказала явное желание не отступать от него ни на шаг. С успокаивающей улыбкой Шосс предложил ей постоять в дверях лавки — так она будет на виду, а он сможет посмотреть на улице что к чему. Елена согласилась.</p>
   <p> Выйдя на площадь, красноватый камень которой в лучах заходящего солнца становился еще более насыщен багровыми оттенками, Шосс обернулся на девушку, с бледным личиком застывшую в дверях и улыбнулся ей. Она ответила вымученной улыбкой. Шосс, не торопясь, обошел всю площадь, заглядывая в соседние лавки и стараясь не выпускать Елену из вида. Он окинул взглядом соседние дома, окна. Казалось, все было спокойно. Мимо проходили по своим делам разные люди, деловито пробежала лохматая собака, втягивая носом какие-то ей одной ведомые запахи. Где-то что-то с грохотом уронили, откуда-то донесся резкий кошачий мяв. Двигаясь все той же неторопливой походкой, Шосс поочередно подошел к каждой из выходивших на площадь улиц и осмотрел их насколько хватало глаз. Все было спокойно. Он уже хотел вернуться обратно к девушке, как вдруг сам ощутил какое-то странное чувство, словно на него кто-то внимательно смотрел. Шосс привык доверять своим ощущениям, даже таким необычным и необъяснимым. Застыв на месте, он, придав своей позе самый непринужденный вид, настороженным взглядом с утроенной внимательностью стал обводить взором окрестности. Вдруг его глаз за что-то зацепился. Один из соседних домов по улице был выше своего предшественника, и под самой его кровлей распологалось слуховое окошко. Ставни его были распахнуты, а стекол не было. Может быть хозяева намеренно оставляли его открытым, чтобы проветривать чердачное помещение — кто знает. Сейчас Шосса отнюдь не занимали такие мелочи. Бросив туда цепкий, быстрый взгляд он увидел в глубине чердачного окошка какого-то человека, который смотрел прямо на него. Разобрать кто это отсюда было довольно трудно, однако чувства Шосса были напряжены до предела. Через мгновение он понял, что Елена не ошиблась — это был тот самый человек. Тот, кто сейчас должен был лежать мертвым в окружении стенающих родственников. Тот, кто просто не мог остаться в живых, получив удар кинжалом в самое сердце почти по самую рукоятку.</p>
   <p> Потом человек исчез. Шосс не знал, понял ли тот что его заметили, или просто из предосторожности отступил вглубь чердака. Зловещие предчувствия всколыхнулись в нем с новой силой. Во всем происходящем он почти явственно ощутил чью-то злую волю.</p>
   <p> — Ну, что? — робко спросила Елена, когда Шосс вырос перед ней в дверях.</p>
   <p>— Мы уходим, — коротко сказал он. — Ты была права — этот тот самый "мертвец", который разгуливает сейчас самым непостижимым образом. Думаю, нам стоит убраться отсюда побыстрее. Я должен тебя спрятать, пока не пойму что здесь происходит!</p>
   <p>Он ожидал, что Елена снова заупрямится, и уже приготовился выдержать решительную схватку. Однако девушка и не подумала пререкаться. Вид ожившего похитителя подействовал на нее сильнейшим образом.</p>
   <p>— Я только возьму свои вещи, — сказала она, устремляясь вглубь дома.</p>
   <p>Шосс бросился за ней, предполагая, что Елена сейчас опять начнет терять время, но не успел он пересечь порог ее комнаты, как девушка уже выскочила ему навстречу, держа в руках большой тщательно перевязанный узелок.</p>
   <p>— Я еще тогда собрала все на всякий случай, — пояснила она. — Не думай, что я совершенно игнорировала твои слова.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Рано утром Шосс и Елена переступили порог особняка Геликон. Осторожный Шосс, предчувствуя недоброе, привел девушку длинным кружным путем. После того, как они быстрым шагом покинули дом Елены, он взял путь на север города, где нанял лодку, перебросившую их через бухту Золотой Рог. Там они прошли вдоль берега на запад, где Шосс снял комнату на постоялом дворе, оставил там Елену, а сам стал рыскать по окрестностям, высматривая таинственного и зловещего преследователя. Все было тихо. Рано утром они вышли из гостиницы и продолжили свой путь, и вскоре вновь вошли в город через северо-восточные ворота. После этого Шосс, не теряя времени, повел Елену к особняку Геликон.</p>
   <p>Путешествие через бухту Шосс предпринял по двум причинам. Во-первых, так было намного легче выяснить, преследует ли их кто-нибудь. Во-вторых, у потенциальных недоброжелателей должно было сложиться впечатление, что они покинули город и пустились в бега, в то время как утром Шосс и Елена вернулись обратно в Константинополь, сделав большой крюк по воде и суше.</p>
   <p> Немногочисленные обитатели особняка отнеслись к появлению Елены достаточно сдержанно. Пожалуй, все, кроме Нектаруса. При виде девушки глаза его возбужденно заблестели. Он достаточно галантно раскланялся с Еленой, и тут же втихую попробовал покрутиться вокруг нее со своим кристаллом. Шосс пресек это действо, сурово сказав, что сейчас есть дело поважнее. Из тех немногочисленных братьев ордена, что оставались в Геликоне, лишь Нектарус и Сол были полностью посвящены в детали дела Наследия. Себастьян и оба воина были осведомлены лишь касательно особенностей носителя "Волчьего глаза". Поэтому всем собравшимся Шосс представил Елену как человека, которого он решил укрыть в Геликоне от неизвестного преследователя, суть которого он собирается выяснить вместе с алхимиками. Воинов он попросил усилить бдительность и обо всех замеченных незнакомцах тут же извещать его, а заодно по возможности присматривать за девушкой, если его не окажется рядом. Елена вежливо приветствовала обитателей особняка, которых Шосс ей представил как своих друзей и знакомых. Она чувствовала некоторую неловкость за то, что своими неприятностями обременяет посторонних людей, но ее тут же заверили, что ее рады видеть и будут счастливы оказать всю возможную помощь. Радушный прием повлиял на девушку явно благотворно.</p>
   <p>Пока Себастьян устраивал Елену на новом месте, Шосс успел перекинуться несколькими словами с Нектарусом. Тот сделал понимающие глаза и предложил попозже спуститься к нему в лабораторию и побеседовать. Убедившись, что девушка благополучно обосновалась на новом месте, Шосс препоручил ее заботам секретаря брата Антония и удалился в сопровождении алхимика.</p>
   <p>В лаборатории, наполненной всевозможными колбами, бутылочками, ретортами и трубками на столах разной высоты, между которыми ютились широкие стеллажи с разноцветными корешками книг Шосс без помех смог поведать Нектарусу о произошедших событиях. Алхимик слушал очень внимательно, и по мере того, как рассказ Шосса подвигался к концу, лицо его все более омрачалось.</p>
   <p>— Ты абсолютно уверен, что это был тот же самый человек, и что ты нанес ему смертельный удар? — спросил он, когда Шосс закончил свое повествование.</p>
   <p>— Да, тысяча чертей! Я в этом уверен так же, как в том, что мы сейчас сидим друг напротив друга!</p>
   <p>— В таком случае все это заставляет меня думать, что мы имеем дело с необычным человеком. Если это вообще человек, — нахмурился Нектарус. — Это очень плохо. Как раз тогда, когда мы, возможно, подобрались к разгадке дела Наследия вплотную. Не исключаю, что эти события могут оказаться связаны между собой. Но зачем же похищали девушку?..</p>
   <p>— Более того, это было необычное похищение, — заметил Шосс. — Двери были заперты изнутри. Окно было распахнуто. Значит, похититель если и проник в комнату как-то иначе, то выбрался вместе с бесчувственной Еленой однозначно через окно. Но внизу на земле не было ни малейших следов ни лестницы ни ног, или я ни черта не понимаю! Получается, похититель просто улетел по воздуху, или же взобрался на крышу. Допустим, я и сам мог бы проделать такое, но зачем же такие сложности, когда достаточно просто приставить лестницу? Ума не приложу. А пятнышки крови? У Елены нет других ран кроме той, когда она порезалась открывая банку. Порезалась сильно, но я остановил кровотечение и наложил повязку. Кровотечение могло начаться только, если эту ранку кто-то сильно потревожил. Или же, это была кровь похитителя, который обо что-то порезался, однако тогда ее должно было быть больше на постели, когда девушка оказала недолгое сопротивление. А как себя вел этот тип, когда Елена очнулась у него в заточении? Единственное, что он позволил себе относительно ее близости — это аж дважды, со слов Елены, менял ей повязку. Я, конечно, очень дорожу ее жизнью и здоровьем, но такое внимание к порезу на пальце даже мне кажется чересчур. Честное слово, мне все больше начинает казаться, что Елена была похищена с какими-то гнусными целями, которых мы пока не понимаем, и, увы, неожиданное воскрешение ее пленителя говорит нам о том, что ничего еще не кончилось.</p>
   <p>Нектарус подробно расспросил Шосса о том, как выглядел тот человек, которому был нанесен удар в сердце. Он продолжал хмуриться, выясняя детали, но никак не комментировал услышанное. По всему было видно, что алхимиком овладело непростое беспокойство — какая-то мысль явно не давала ему покоя.</p>
   <p>— Что меня так же удивляет, если не сказать больше, то после той короткой и неумелой погони, которую предприняли за нами во время бегства, похоже никто даже не пытался нас искать. Как я ни старался разузнать какие-то слухи и разговоры, никто и словом не обмолвился об этом происшествии. А ведь мало того, что я вроде бы убил хозяина этого проклятущего особняка, так еще и оставил в его теле свой кинжал. К счастью, в отличие от вас, я не ставлю на клинки каких-то особенных меток, и определить его владельца будет попросту невозможно.</p>
   <p>— Довольно неосторожно, — заметил алхимик.</p>
   <p>— Да знаю, знаю! Только и обстоятельства были несколько из ряда вон. Кабы не Елена, я бы и действовал иначе. Он схватил меня так, что дыхание перехватило. Этот тип был просто дьявольски силен. Однако моя левая рука так же смертоносна как и правая, в чем он тут же имел удовольствие убедиться. Но вот что мне показалось странным еще тогда — умирал он как-то неохотно, однако его хватка тут же ослабла, и я отшвырнул его прочь одним ударом. К сожалению, кинжал остался в теле. Я бы достал его, но выяснилось, что у этой сцены появились неожиданные свидетели — пьяные приятели этого богатея, которые столпились наверху у лестницы и яростно заорали. Мешкать было нельзя, и мы убежали.</p>
   <p>— Значит, беспокоиться не о чем?</p>
   <p>— Да. Если не считать, что мне понадобится новый кинжал. Если быть точным, с некоторых пор, после того как я связался не без вашей помощи со всякой чертовщиной, в левом рукаве я теперь ношу кинжал сделанный из чистого серебра, по примеру ваших. И добыть его будет не так просто.</p>
   <p>— Ты? — поразился алхимик. — Но ведь тебе же нельзя!</p>
   <p>— Кто сказал? Пока я… Гм. Пока я — это я, мне нечего бояться этого металла. Когда на носу приступ — другое дело.</p>
   <p>— Ладно, дело твое. Но в чем сложность? Ты уже сделал себе один, сделаешь и другой.</p>
   <p>— Ага. Пойду к ближайшему кузнецу и закажу изделие из чистого серебра. Довольно необычная просьба, не находишь? Особенно если учесть что я оставил такой же на месте предполагаемого убийства. Учитывая все обстоятельства, я не хотел бы рисковать привлекать к себе внимание таким заказом, тем более что охота за Еленой явно продолжается. К сожалению, в Константинополе у меня нет доверенных людей, чтобы я мог обратиться к ним.</p>
   <p>— Возможно, я смогу тебе помочь. Здесь есть необходимые приспособления, — сказал Нектарус. — Скажешь потом, что именно надо сделать.</p>
   <p>— Отлично. Я предпочитаю свое оружие, поэтому не хотелось бы заимствовать что-то из вашего.</p>
   <p>— Н-да. Серебряный, говоришь?.. — протянул Нектарус с каким-то странным выражением.</p>
   <p>— Да, и очень хороший. Я нарисую что именно мне нужно. Хотя не понимаю, как вы можете справиться, ведь профессиональных кузнецов среди нас, кажется, не наблюдается.</p>
   <p> Вечером за ужином Нектарус сказал Шоссу, что отправил письмо брату Антонию. С набитым ртом Шосс воззрился на него с немым вопросом.</p>
   <p>— Я хочу спросить его совета. Кое в чем я не уверен. Подождем, что он ответит и что порекомендует. А пока постарайся чтобы твоя Елена никуда отсюда не выходила. Здесь мы будем ее охранять. Да и сам лучше никуда не отлучайся.</p>
   <p>— А ты сам что мне можешь сказать по этому поводу?</p>
   <p>— Пока ничего. Я подожду что ответит брат Магистр. А пока мы ждем его ответа, желательно чтобы вы оба неотлучно находились здесь, пока мы не решим с чем имеем дело и что предпринять дальше.</p>
   <p>— И все? Сидеть тут сложа руки в полнейшем неведении?</p>
   <p>— Именно так, — не без раздражения ответил Нектарус. — Не ты ли сам думаешь, что дело здесь нечисто? Хочешь еще раз рискнуть своей драгоценной Еленой?</p>
   <p>Уловив свое имя, девушка повернула голову к препирающимся заговорщицким шепотом Шоссу и алхимику. Шосс слегка покраснел и улыбнулся ей — дескать, все в порядке.</p>
   <p>— Ладно, тысяча чертей, будь по-вашему,  — сердито ответил Шосс. — Кажется, мне опять придется сидеть в четырех стенах. Хотя мне очень хочется найти этого человека, который скрывается либо у себя в особняке, либо околачивается вокруг дома Елены, и побеседовать с ним по душам. Я уже достаточно отправил на тот свет разного отродья не от мира сего, чтобы чего-либо бояться.</p>
   <p>— На этот раз ты можешь оказаться не готов, — очень серьезно заметил Нектарус. — Лучше сначала узнать, с чем мы имеем дело. Ох не нравится мне это совпадение. Не успели мы выйти на девушку, как вдруг… Ох не нравится.</p>
   <p>— Мне тоже. Однако можешь быть спокоен — я сам ни на шаг не отойду от Елены. Тем более что ее общество, уж не серчай, мне гораздо приятнее чем ваше.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 10 –</p>
   </title>
   <p> Однако вскоре все пошло совсем не так, как рассчитывал Шосс. Не прошло и недели, как он, побледневший как полотно, ворвался в лабораторию к Нектарусу, едва не сбив с ног выходившего оттуда Сола.</p>
   <p>— Что случилось? — озабоченно спросил алхимик, заметив его крайне возбужденное состояние.</p>
   <p>— Кажется, у меня скоро будет приступ! — выпалил Шосс, вытирая с лица выступивший холодный пот.</p>
   <p>В крайнем волнении Нектарус усадил его на стул и принялся осматривать.</p>
   <p>— Это очень нехорошо. Еще слишком рано. Мне казалось, мы установили достаточно стабильную и длительную периодичность, — обеспокоено говорил он, изучая зрачки Шосса. — Ты уверен?</p>
   <p>— Более чем! Приближение этого ужасного состояния я давно уже ни с чем не путаю!</p>
   <p>У Шосса явно сдавали нервы. В последний месяц перед приступом он всегда мучительно ждал изматывавшей его жестокой агонии, но на этот раз оказался к ней совершенно не готов.</p>
   <p>— Что теперь делать? Если Елена увидит меня, когда я… когда… Проклятье! Почему же именно сейчас?!</p>
   <p>— На то могут быть разные причины, — заметил алхимик, заканчивая осмотр. — Да, пожалуй, все признаки на лицо… У нас остается не так много времени. Влияние камня на разных носителей может быть разным, и каждый случай имеет лишь общие черты со всеми остальными, но протекает достаточно индивидуально. В твоем случае — весьма индивидуально. Может быть, близость девушки вызвала в "Волчьем глазе" целую бурю… Которая выразилась в увеличении его агрессии на носителя… Не знаю и могу лишь предполагать. Надо подумать.</p>
   <p>— Скажи ей, что я заболел! Придумай что-нибудь! И заприте меня поскорее. Там уже все готово?</p>
   <p>— Давно. Не волнуйся, я сумею объяснить ей твое длительное отсутствие. Мы хорошо за ней присмотрим.</p>
   <p>— Да-да! Смотрите за ней хорошенько! Если с Еленой что-то случится, это будет просто катастрофа!</p>
   <p> После недолгих сборов бледный и взвинченный Шосс был водворен в надежное помещение под присмотр алхимика Сола, а Нектарус отправился наверх улаживать дела с его предстоящим продолжительным отсутствием.</p>
   <p> Приступ наступил через несколько часов и протекал достаточно тяжело. Нектарус и Сол насилу справились с бьющимся в припадке Шоссом, из груди которого вырывалось хриплое рычание, а изо рта текла пена. Если бы они не позаботились о некоторых мерах предосторожности, сотрясающийся в конвульсиях носитель "Волчьего глаза" раскидал бы их в разные стороны как детей. Жестокость приступа взволновала даже Нектаруса, который с некоторых пор был к такому зрелищу вполне привычен. Если бы он не знал, что после такого ужаса последует некоторая пауза, он счел бы, что трансформация уже началась.</p>
   <p> Когда приступ наконец перестал выжимать из конвульсивно дергающегося тела последние остатки человечности, алхимики осторожно привели Шосса в порядок. Сол кое-как влил ему в горло питье, которое должно было помочь облегчить страдания предшествующие появлению зверя. Затем, положив Шосса на мягкий матрац, алхимики удалились, надежно заперев за собой железную дверь. Не прошло и суток, как дьявольский кошмар проклятья настиг скрипящее зубами тело, выворачивая его наизнанку и являя миру звериную сущность, таящуюся в недрах зловещего изумруда. Своды зала огласил дикий оглушительный рев вырвавшегося на свободу чудовища. Но бесстрастные камни надежно поглотили неукротимую, бушующую ярость оборотня — в особняке не было слышно ни единого звука.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Когда Шосс, наконец, пришел в себя, он дрожал от холода и был очень слаб. Он не знал, сколько прошло времени, но чувствовал сильнейшее изнеможение. Гораздо более сильное, чем обычно, из чего можно было заключить, что зверь не отпускал его очень долго. На нем не было ни единой нитки — клочья изодранной одежды, в которую его переодели незадолго до приступа, валялись по разным углам зала, куда просачивался слабый свет из щелей дверного окошечка. Волчий глаз внутри защитного футляра как ни в чем не бывало висел у него на шее на неизменной золотой цепочке, однако Шосс вдруг обнаружил, что в окружающей обстановке есть некоторое неприятное новшество — он оказался прикован железной цепью к кольцу в полу в самой середине зала. Очнувшись в почти полной темноте, что не было для него большим удивлением, он, поняв, что кошмар кончился и зверь снова отступил, попытался встать и пройти к двери, чтобы позвать кого-нибудь. Шосс не сразу понял, что зазвенело по полу, сопровождая каждый его шаг, и лишь когда что-то неожиданно дернуло его за ногу, от чего он, еще очень плохо владея своим телом, едва не упал на пол, то стало ясно, что ему мешает двигаться дальше что-то очень прочное и железное. Сев на пол, Шосс ощупал свою ногу и убедился, что прикован замком к железной цепи.</p>
   <p>— Это что еще за черт?! — удивленно вымолвил он. — Какой идиот приковал меня этой проклятой железкой?</p>
   <p>Убедившись, что цепь идет к торчавшему из пола кольцу почти в самой середине зала, он недоуменно снова и снова ощупывал замок и кольцо, не понимая, что это может означать.</p>
   <p>— Нектарус! Эй, кто-нибудь! — наконец крикнул он что есть силы, от чего у него даже закружилась голова.</p>
   <p>Ответом ему была тишина. Шосс надрывался достаточно долго, но никто так и не явился на его зов, что было так же странно, как и то что он оказался прикован цепью — ведь во время его приступов за дверью всегда кто-то дежурил.</p>
   <p> Устав кричать, Шосс прилег на пол, предварительно собрав со всех сторон разбросанную солому и остатки изорванного в клочья матраса. Творилось что-то неописуемое, но он был так слаб, что более не мог вопить что есть мочи. Кое-как устроившись, он почти незамедлительно провалился в сон, успев подумать что устроит тому кто все это затеял хорошую взбучку.</p>
   <p> Разбудил его скрежет поворачивающегося в замке ключа. Очнувшись от сна, Шосс приподнялся на локте.</p>
   <p>— Ну и как надо все это понимать!.. — возмущенно воскликнул он, но тут же осекся, так как в дверях появился какой-то, совершенно посторонний, человек.</p>
   <p>Шосс совершенно оторопел от изумления, однако тут же понял, что этого человека он уже где-то видел. После перенесенного приступа он соображал не так быстро как обычно, но все же озадаченно поморгав глазами, узнал неожиданного посетителя. Это был Аврелий — давний знакомец Нектаруса.</p>
   <p>— Аврелий?! — воскликнул до глубины души удивленный и озадаченный Шосс. — Какого черта? Где Нектарус?</p>
   <p>— Я вижу, ты очнулся? Хорошо. Когда я заглядывал к тебе в прошлый раз, ты лежал без сознания и едва подавал признаки жизни, — ответил Аврелий, пропуская вопросы мимо ушей. — Ты меня узнал? Отлично. Значит, формальности можно опустить.</p>
   <p>— Какие к дьяволу формальности? Что здесь происходит? Неужели Нектарус поручил тебе присмотреть за мной? — возмутился Шосс. — Должно быть, он повредился рассудком. И какой идиот приковал меня этой дурацкой цепью?! Кто-нибудь объяснит мне, что тут происходит?! — возмутился Шосс, вставая.</p>
   <p>Положение вещей ему с каждой секундой нравилось все меньше и меньше.</p>
   <p>— Что ж, в некоторой степени я удовлетворю твое любопытство, — отозвался Аврелий, подходя чуть ближе. — Цепь — это моих рук дело. Поскольку старина Нектарус толком не рассказал мне, с какой целью он запер тебя здесь, я подумал, что будет нелишне ограничить твои передвижения. А когда ты очнешься, что и произошло, можно будет как следует расспросить тебя о том, чем вы тут занимались. Что-то мне подсказывает, что меня ждет занимательная история.</p>
   <p>— Чем мы тут занимались? Что все это значит?! Где сам Нектарус? Где все остальные? — подозрительно спросил Шосс, однако уже понимал, что, пока он был заперт здесь, произошло что-то непредвиденное.</p>
   <p>— Чтобы избавить тебя от ненужных вопросов скажу, что все твои приятели находятся в надежном месте и достаточно далеко отсюда. На помощь тебе никто не придет, если ты имеешь в виду именно это. Здесь я хозяин, и ты в моей власти, — пояснил Аврелий, и в голосе его прозвучало что-то угрожающее. — Поэтому для тебя же будет лучше, если ты ответишь мне на мои вопросы. В противном случае я буду вынужден объясниться с тобой на другом языке. Ты мне все расскажешь, но при этом пострадает твоя бренная оболочка.</p>
   <p>Глаза Шосса сузились. Кажется, дело принимало очень плохой оборот. Что-то случилось со всеми обитателями поместья, пока он был заперт в этих стенах. Этот Аврелий, кажется, чувствует себя хозяином ситуации. Неужели он продал братьев ордена в руки врагов? Но как он узнал? Господь всемогущий, а Елена?! Что с Еленой? Голова у Шосса едва не пошла кругом, а руки непроизвольно сжались в кулаки, но он тут же взял себя в руки. Необходимо усыпить бдительность этого человека, пока он находится в явно невыгодном положении. И как-то освободиться. А потом они действительно поговорят. Но спрашивать будет Шосс, а Аврелий — отвечать. Так, сейчас главное — не дать этому типу понять, какую он может представлять угрозу. Даже под влиянием слабости после приступа трансформации, хотя, кажется, она ощущалась на удивление меньше чем обычно. Должно быть, нахлынувшая тревога за Елену мобилизовала все резервы его существа.</p>
   <p>— Значит, я остался тут один? — спросил Шосс, придавая своему голосу некоторый испуг. — А почему меня не забрали вместе со всеми. Кстати, могу я узнать, что с ними случилось?</p>
   <p>— Ты остался здесь потому, что мне очень захотелось узнать, чем вы занимались тут с Нектарусом. Согласись, что запирать кого-то в таком помещении такой человек как Нектарус просто так не будет. Это птица высокого полета, и я видел его волнение, которое он тщательно пытался скрыть, когда я входил сюда. К сожалению, пока что он отказывается говорить, в чем состоит дело, и я решил сначала побеседовать с тобой. Надеюсь, ты не будешь так же скрытен, как и он. Для собственного же блага. Ведь убежище в Геликоне вам понадобилось для чего-то очень важного, иначе зачем Нектарус так настойчиво просил меня предоставить вам надежное укрытие, да еще с такими особенностями? И я хочу узнать, в чем тут дело. А с твоими приятелями пока что ничего не случилось. Они надежно заперты в другом месте. На твоем месте я бы больше беспокоился о себе.</p>
   <p>Шосс намеренно ни словом не обмолвился про Елену, хотя ему просто безумно хотелось узнать о ее судьбе. Он быстро прикинул план действий.</p>
   <p>— Послушай, я не возражаю против того, чтобы рассказать тебе все, что знаю. В конце концов, это штучки Нектаруса, а не мои. Однако не мог бы ты принести мне что-нибудь накинуть на себя, а так же хотя бы воды в кружке? Здесь неподалеку я видел все необходимое — Нектарус устроил там свою лабораторию. После опыта твоего приятеля-некроманта я так ослаб, что еле шевелю конечностями, а во рту у меня сухость как в пустыне.</p>
   <p>Аврелий обдумал его просьбу и нашел, что она вполне разумна. Голый, страдающий от жажды человек будет не самым внимательным и говорливым собеседником.</p>
   <p>— Хорошо, я выполню твое маленькое пожелание. А потом мы поговорим, и постарайся удовлетворить мое любопытство.</p>
   <p>Аврелий удалился, не забыв запереть дверь на ключ. Не теряя времени, Шосс бросился куда-то в сторону. Пока Аврелий стоял в дверях, в комнату проникало достаточно света, чтобы Шосс успел немного сориентироваться. Поодаль на полу валялись остатки его разорванной обуви — одна подошва. Но как раз она-то и была ему нужна. Теперь, в почти кромешной тьме он двигался по зрительной памяти, надеясь нашарить ее в темноте. Звякнув, натянулась цепь. Чертыхнувшись, Шосс распластался на полу и вытянул вперед руку, осторожно пытаясь нашарить искомое. Самыми кончиками пальцев он, наконец, ощутил желанную цель. Скребущими движениями осторожно подвинув подошву к себе, он схватил ее и сел на пол. Мгновение — и в ладонь ему упала спрятанная в коже отмычка. Нашарив замок, Шосс сунул отмычку в замочную скважину и осторожно принялся ей орудовать. Замок щелкнул, и в этот момент послышались приглушенные шаги возвращавшегося Аврелия. Шосс сел на пол, не раскрывая замка. В двери с лязгом повернулся ключ и на пороге снова возник Аврелий, неся в руках кувшин с водой и черный балахон.</p>
   <p>— Вот, держи, — сказал он, положив принесенное на пол в пределах досягаемости Шосса и отходя обратно к самой двери. — Одевайся и пей. А потом мы побеседуем.</p>
   <p>Шосс осторожно пополз вперед. Пусть Аврелий думает, что это от слабости. На самом деле его лишь беспокоило, что предательский замок свалится с ноги и этот болван поймет, что пленник избавился от цепи. Тогда он может успеть удрать за дверь, к которой стоит слишком близко. И тогда пиши пропало! Нет, он не может так рисковать. Действовать надо наверняка! Что бы ни случилось с братьями ордена Кары Господней и, главным образом, с Еленой, может оказаться так, что он их последняя надежда. А они — его.</p>
   <p> Когда Шосс, еле шевелясь, накинул на себя балахон и жадно припал к воде, он был почти уверен, что все происходящее с ним и окружавшими его людьми в Константинополе как-то связано между собой, не смотря на то, что у этих событий, казалось, нет ничего общего. Аврелий внимательно наблюдал за ним. Когда он счел, что пленник готов к разговору, он приступил к допросу.</p>
   <p> Шосс врал усердно и с фантазией, изо всех сил стараясь, чтобы его слова выглядели правдоподобно. Его опыта общения с Нектарусом хватало для того, чтобы на короткое время ввести Аврелия в заблуждение относительно истинной сути вещей. В процессе изложения своих выдумок он преследовал две цели: усыпить бдительность Аврелия настолько, чтобы быть уверенным что он не выскользнет из его рук, и невзначай выяснить, не находится ли неподалеку кто-нибудь еще, кто не столько придет к Аврелию на помощь, сколько успеет запереть его в подвале.</p>
   <p> Аврелий слушал внимательно, задавая вопросы, а Шосс рассказывал свою историю, вворачивая туда постоянные беспокойства о своей личной судьбе и упирая на полную непричастность к делишкам всей честной компании, которую, как оказалось, пленило братство Наблюдателей. Об этом упомянул сам Аврелий, когда Шосс ловко поймал его в словесную ловушку. Что ж, хороши оказались у Нектаруса приятели. Однако здесь было и что-то еще. В словах Аврелия едва уловимо проскакивало нечто такое, что навело Шосса на мысль: этот Наблюдатель, похоже, действует не сам, а по чьей-то указке. Ощущение, что события нескольких последних недель имеют под собой незримую и пока непонятную ему связь окончательно укоренилось в готовящемся к нападению Шоссе. Отвлекая Аврелия разговором, в котором тот наивно надеялся узнать что-нибудь очень важное и интересное, Шосс подобрал под себя ноги так, чтобы незаметно приоткрыть замок и ослабить охватывавшее его лодыжку железное кольцо. Он должен был совершить один единственный бросок, к которому копил силы, и кольцо с цепью должно было слететь с ноги в момент этого броска. Если цепь задержит его хотя бы на секунду, все может быть безвозвратно потеряно.</p>
   <p>— Очень хорошо, — наконец сказал Аврелий, выглядя достаточно удовлетворенным после полученной от Шосса порции сказок. — Многое из того, что ты мне поведал несколько не согласуется в моем представлении с Нектарусом и теми людьми, но, похоже, это лишь означает, что старина Нектарус стал еще более скрытен чем обычно, и ловко манипулирует людьми. И не случайно ему понадобилось убежище, о котором он просил меня — должно быть, о его делишках стало кое-кому известно. Теперь мне не очень-то верится в его слова о том, что убежище понадобилось не столько ему самому, сколько его друзьям. Впрочем, я с самого начала подозревал, что он чего-то не договаривает. Что ж, я рад, что не пришлось вытягивать из тебя эти сведения силой. Разумеется я полагаю, что тебе еще найдется, что мне рассказать, однако сейчас у меня есть еще один вопрос.</p>
   <p>Шосс почувствовал, как у говорившего сменилась интонация и в его голосе послышалось некоторое напряжение.</p>
   <p>— Как у вас оказалась эта девушка?</p>
   <p>Шосс похолодел. Если до сих пор он еще мог предполагать, что братство Наблюдателей имеет какие-то свои корыстные интересы по отношению к представителям ордена Кары Господней или лично к Нектарусу, то теперь…</p>
   <p>— Какая девушка? — спросил он, придавая своему голосу растерянность и удивление. — Я не знаю сколько точно прошло времени с тех пор, как меня заперли здесь, но могу предположить, что не одна неделя. Откуда ж мне знать, что творилось вне этих стен?</p>
   <p>Аврелий обдумал его слова и нашел, что пленник, возможно, и не лжет. В раздумьях он потеребил подбородок.</p>
   <p>— Ее зовут Елена. Молодая, золотоволосая, голубоглазая. Или у вас тут были еще какие-то женщины? Вспомнил?</p>
   <p>Шосс сделал вид, что отчаянно старается припомнить; потом отрицательно замотал головой.</p>
   <p>— Уверен? У меня есть некоторые сомнения на этот счет. Сомнения в том, что ты ее действительно совсем не видел и не знаешь, о ком идет речь, — медленно проговорил Аврелий. — Может быть, ты и не лжешь. Но если это не так, то лучше тебе все же рассказать мне все, что знаешь. Потому что иначе ты окажешься в руках того, кто не будет столь же мягок как я. Уж он найдет способ узнать, что его интересует.</p>
   <p>"Ага, так значит это интересует не тебя, а кого-то другого!" — взволнованно подумал Шосс. — "Ох, неспроста мне показалось, что кто-то стоит за этим до невозможности подозрительным Наблюдателем". Едва он подумал о том, кому и зачем понадобилась Елена, как ощутил поднимающуюся в нем волну злости и резкий прилив сил. Упускать такой момент было нельзя.</p>
   <p>— Ты говоришь о нем? — спросил он испуганно, глядя куда-то мимо Аврелия.</p>
   <p>Прием был стар, как мир, однако лицо Наблюдателя неожиданно вытянулось, а глаза округлились. Аврелий быстро обернулся. Не обнаружив у себя за спиной ни единой души, он вдруг услышал какой-то негромкий звук. Мелькнула чья-то тень. Поворачиваясь обратно, он инстинктивно отпрянул назад, но было уже поздно — пленник, только что надежно прикованный к полу железной цепью, схватил его и швырнул на пол. Через секунду горло Аврелия сдавили сильные пальцы, от чего вместо крика он теперь мог только хрипеть. Аврелий попробовал стряхнуть с себя напавшего, проявив при этом удивительную для его возраста силу, однако злость придала Шоссу достаточно сил, чтобы он свел шансы Наблюдателя освободиться к нулю.</p>
   <p>— А теперь, дедуля, ты расскажешь мне все, что Я хочу знать! — прорычал Шосс, делая особое ударение на слове "я" и впиваясь пальцами в горло вырывающегося Аврелия. — И клянусь всеми чертями ада, я буду рвать тебя на куски собственными зубами, пока не получу ответов!</p>
   <p>— Дурак! Ты не знаешь, с кем ты связываешься! — прохрипел Аврелий с изменившимся цветом лица.</p>
   <p>— Нет, старый хрыч! Это вы не знаете с кем связались! Думаешь, меня просто так заперли здесь на пару-другую недель? Я могу быть настолько опасен для окружающих, что иногда лишь каменный мешок и толстая железная дверь могут обезопасить мир от моего кровожадного безумия! Убежища в этом особняке просили ради меня, если ты еще этого не понял. Ради меня! Чтобы можно было надежно запереть меня здесь в случае острой необходимости.</p>
   <p>Шосс хорошенько встряхнул Наблюдателя, треснув его пару раз затылком о камень для острастки. Свою хватку он чуть ослабил, чтобы Наблюдатель не задохнулся, хотя рвущаяся в мозг ярость хотела до хруста сдавить эту тощую шею, передавив и разорвав трахею и сосуды. Хватающий ртом воздух Аврелий в страхе вращал глазами. Выражение лица и глаз еще минуту назад еле живого от слабости пленника сразило его до глубины души.</p>
   <p>— Моя смерть тебе ничего не даст, — снова захрипел Аврелий. — Ты не сможешь справиться с НИМ!</p>
   <p>— Сейчас тебя должно беспокоить, что будет с тобой. А с НИМ я как-нибудь тоже управлюсь. Кстати, вот ты мне заодно и расскажешь, кто такой этот ОН. Ты же не будешь уверять меня, что все это сам затеял, не так ли?! — прошипел Шосс через стиснутые зубы.</p>
   <p>— Я не могу! — взвыл Аврелий, который явственно читал в глазах скрутившего его человека растущую кровожадную злобу. — Если Он узнает что я подвел его, он страшно мне отомстит!</p>
   <p>— Ну же, старичок, будь последователен. Если ты так уверен, что твой хозяин мне не по зубам, тогда что ты теряешь? — холодно прищурился Шосс.</p>
   <p>— Я не могу! Лучше убей меня!</p>
   <p>— О нет. Я буду рвать тебя на части, пока твое вопящее, сочащееся кровью тело не выдавит из себя все то, что я хочу знать! Я сказал тебе, что меня мучает жажда, но это еще не все. Я безумно хочу есть после многодневного заточения. И больше всего на свете мне сейчас хочется сырого мяса! Угадай, почему меня заперли здесь, как запирали прежде уже много раз? Скоро моя ярость выйдет из под моей воли, и тогда тебя ждет страшная участь! Тогда тебе уже не помогут ни мольбы, ни даже самая святая правда — я потеряю над собой контроль и не остановлюсь, пока ты не превратишься в разодранные кровавые лохмотья, а хруст твоих костей не насытит мою кровожадное безумие. Поэтому не теряй драгоценных минут, пока у тебя еще есть шанс остаться целым.</p>
   <p>Задрожавший Аврелий решил не испытывать судьбу. Ему припомнились кое-какие странности в поведении Нектаруса и в том, что он видел в этом запирающемся на прочную железную дверь зале. Горячее дыхание и осклабившийся рот сверлившего его глазами человека, в которых читалась неукротимая ярость, дали ему понять, что это были не пустые угрозы.</p>
   <p>— Хорошо, — с отчаянием выдавил он. — Я расскажу все.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Ведомый Аврелием, Шосс направлялся туда, где должны были держать в плену обитателей особняка Геликон вместе с Еленой. Аврелий был предупрежден, что в случае любой попытки бегства он будет убит на месте. В подтверждении своих слов Шосс упирал ему в бок спрятанное в рукаве лезвие кинжала, предупредив Наблюдателя, что нанесет свой удар так, что Аврелий как следует помучается перед неизбежной смертью. Но тот, кажется, и не помышлял о бегстве. Зрелище изголодавшегося Шосса, который перед уходом из Геликона едва ли не с рычанием рвал зубами здоровенный кусок сырого мяса, утоляя свой сильнейший голод, произвело на него глубочайшее впечатление.</p>
   <p> То, в чем признался Наблюдатель, было довольно странно. Выходило, что гости в Геликоне вызвали пристальное внимание того, кто отдавал в братстве Наблюдателей все приказы. В том числе и Елена, что заставляло Шосса отчаянным образом тревожиться за ее судьбу. Кто-то очень хотел заполучить эту девушку в свои руки, и наверняка оба раза это был один и тот же человек. Аврелий явно чего-то не договаривал. Дрожа и стеная, он, запинаясь, наговорил многое, но что-то в его рассказе не сходилось. Однако стало известно главное — Аврелий рассказал, где держат пленников, а так же сколько еще Наблюдателей находится при них. Выходило, что приказ насчет девушки отдал их таинственный господин, в то время как остальные люди его беспокоили лишь как досадная помеха. Далее все было совсем неясно. Аврелий не сказал про этого господина ничего толкового. Было видно, что рот ему затыкает страх, причем куда больший, нежели внушал ему рассвирепевший Шосс. На все вопросы касательно этого неизвестного господина он лишь отвечал, что это очень могущественный человек, который с некоторых пор заправляет в братстве Наблюдателей всеми делами. Его приказы исполняются без обсуждений, а сам он остается в тени. Если пленивший Аврелия хочет узнать о нем больше, то он сам с ним встретится так или иначе, особенно если отправится освобождать своих друзей и девушку. Ведь ему нужно именно это? Он, Аврелий, приведет его туда, куда он хочет, и пусть будет что будет.</p>
   <p> Быстро шагая рядом с семенящим Наблюдателем, Шосс чувствовал, как струится по его жилам горячая кровь. Сырое мясо, которым он утолил свой сильнейший голод, стремительно возвращало ему силы. Он нашел его вкус просто изумительным и подозревал, что прежде ему отказывали в этом угощении исходя из этических соображений. Или же, что было наиболее вероятно, боялись потакать таящемуся в нем зверю. Если раньше ему требовалось некоторое время для того, чтобы восстановить силы после того, как он, обессиленный, приходил в себя в изолированном помещении, то большая порция сырого мяса стремительно ускорила этот процесс, и он ощущал явный прилив энергии.</p>
   <p> Шосс предупредил Аврелия, что если ему не безразлична жизнь других Наблюдателей, будет лучше, если сообщенные им сведения окажутся достоверными. В противном случае при попытке заманить его в ловушку он устроит такую кровавую бойню, что выжившие в ней не забудут ее до конца своей жизни. И он нагромоздит вокруг себя немало трупов, прежде чем кому-то удастся его остановить — в этом Аврелий может даже не сомневаться. Наблюдатель испуганно заверял его, что при пленниках находится только трое других братьев, и что они не станут оказывать отчаянного сопротивления. Шосс, не перестававший внимательно изучать Наблюдателя, чувствовал в его глазах что-то неуловимое. Казалось, Аврелий что-то замыслил, но что? Искренность, с которой он уверял Шосса, что там куда они идут, будет не более трех человек примерно его, Аврелия, возраста была, несомненно, подлинной. Надеется на своего господина? Но он сам сказал, что сейчас этого таинственного человека там не должно быть. Разумеется, этим словам были все основания не верить, однако в его речи нет-нет, да и проскальзывала угроза о том, что потом этот таинственный господин обрушит на него свой ужасающий гнев. Потом — в этом было все дело. Это "потом" Шосса пока что волновало мало — сейчас первой необходимостью было вызволить Елену и братьев ордена. А позже можно будет разобраться и с хозяином этих крайне сомнительных Наблюдателей, действия которых на практике оказались совершенно отличны от того, как их преподносил прежде Нектарус. Да и после того, как пленники окажутся на свободе, Нектарус, возможно, сумеет прояснить происходящее. Вдвоем они выпытают из этих горе-тюремщиков все до последней капли.</p>
   <p> Когда они подходили к одному из невзрачных домов неподалеку от городской стены, Шосс был готов ко всему. Аврелий, казалось, слегка успокоился, и это настораживало Шосса еще больше. Наблюдатель открыл дверь своим ключом, и тут же в беспамятстве рухнул на пол в затененной прихожей от полученного в затылок удара. Притворив за собой дверь на засов, Шосс устремился внутрь как ласка, проникшая в кроличью нору.</p>
   <p> Наблюдатели никак не ожидали визита разъяренного чужака, который возник словно из ниоткуда и остервенело набросился на них, расшвыривая оторопевших людей в разные стороны. Изумленные и тревожные возгласы быстро прервались вскриками боли и невнятным болезненным мычанием. Через несколько секунд двое чуть ли не как две капли воды похожих на Аврелия пожилых людей лежали на полу, подавая слабые признаки жизни. Шосс бросился на поиски третьего. Тот, поняв что происходит что-то неладное, уже пытался скрыться. Схватив под руку первый попавшийся тяжелый предмет, Шосс что есть силы швырнул его в готовившегося сигануть в окно человека. Бросок достиг цели — схватившись за окровавленную голову тот упал навзничь.</p>
   <p> Аврелий не обманул — Шосс быстро обшарил весь дом сверху донизу, однако в нем более не было ни единой души. Тогда Шосс занялся поверженными Наблюдателями.</p>
   <p> Аврелий пришел в себя, когда Шосс плеснул на него водой из кувшина. Застонав, он хотел схватиться за голову, но не смог — он оказался связан по рукам и ногам разорванным на полосы покрывалом. Поняв, что лежит на полу, он, морщась от боли, повертел головой и увидел, что подле него точно в таком же положении находятся другие братья. Потом поднял глаза и кое-как сфокусировал их на стоявшем над ним Шоссе.</p>
   <p>— Они живы? — спросил Наблюдатель, мотнув головой в сторону неподвижно лежавших людей.</p>
   <p>— Пока что да. Отправлять их на тот свет не было необходимости. Это я всегда успею сделать, если выяснится, что вы дурно обошлись с моими друзьями. Если же что-то случилось с девушкой, я заставлю вас пожалеть о том, что вы вообще родились на свет, и гнев вашего господина, которого ты так боишься, покажется вам божьей благодатью, — холодно отозвался Шосс.</p>
   <p>— Это едва ли, — дерзко ответил Аврелий, и губы его исказила кривая усмешка.</p>
   <p>— К этому мы вернемся позже. Итак, где пленники?</p>
   <p>— В кухне есть дверь, ведущая в подвал. Между большими бочками есть винный шкаф. Нажми на две бутылки черного стекла по краям с горлышком залитым красным сургучом и откроется потайной ход. Твои друзья внизу.</p>
   <p>— И там больше никого нет? — не скрывая подозрения, спросил Шосс, пристально изучая Наблюдателя.</p>
   <p>— Кроме них — ни единой живой души! Клянусь! — истово ответил Аврелий.</p>
   <p>— Кто же их охраняет?</p>
   <p>— А зачем? — Наблюдатель сделал попытку пожать плечами. — Они скованы и заперты, и наружу ведет только тот выход, о котором я тебе сейчас рассказал. Поистине, надо быть волшебником, чтобы самостоятельно освободиться из этого узилища. Когда нам надо позаботиться об узниках, мы спускаемся вниз. Зачем находиться при них постоянно?</p>
   <p>Шосс поиграл кинжалом. Затем указал на других Наблюдателей.</p>
   <p>— Может быть разбудим кого-нибудь из них и спросим? Вдруг они мне скажут что-то такое, о чем ты умолчал? — сказал он, прищуриваясь.</p>
   <p>— Попробуй, — безразлично отозвался Аврелий. — Ты не узнаешь ничего нового, зато потеряешь время.</p>
   <p>— Что же ты так беспокоишься о моем времени? — прищурился Шосс.</p>
   <p>— Дело не в этом, — сказал Аврелий, и в его голосе на этот раз послышалась явная заинтересованность. — Я не хочу, чтобы они поняли, что это я привел тебя сюда и рассказал то, чего не следовало. Они выдадут меня господину, и тогда мне будет очень плохо. Если же ты поторопишься освободить своих друзей, то есть шанс что о моем проступке никто не узнает, а господин сам найдет тебя и разберется с тобой.</p>
   <p>— Боишься за свою шкуру? — усмехнулся Шосс. — Ничего, дойдет очередь и до него. Однако, надеюсь, ты понимаешь, что более не являешься единственным ценным заложником? Если ты меня обманул, я вернусь, и ты умрешь мучительной смертью, а у меня останется целых три кандидатуры чтобы потолковать по душам.</p>
   <p>— Конечно понимаю. Еще раз клянусь, что кроме твоих друзей там нет ни единой живой души!</p>
   <p>Кажется, Наблюдатель не врал. Или же умел произвести великолепное обманчивое впечатление. В таком случае в его лице театральные подмостки потеряли неплохого лицедея. Убедившись, что вся компания накрепко связана, Шосс на всякий случай наложил поверх еще пару узлов, после чего как следует завязал Аврелию рот, чтобы тот, чего доброго, не надумал орать.</p>
   <p> Внимательно окинув взглядом содеянное и убедившись, что своими силами очнувшиеся Наблюдатели сумеют освободиться крайне нескоро, если вообще сумеют, Шосс отправился искать потайной ход. Когда он выходил, ему показалось, что на лице Аврелия промелькнула торжествующая улыбка. Он резко обернулся, но Наблюдатель хранил мученически-болезненное выражение. Мгновение поколебавшись, Шосс двинулся дальше.</p>
   <p> Потайной ход действительно оказался там, где и указывал Аврелий. Нажав на две искомые бутылки, Шосс увидел, как бесшумно ушел внутрь и сдвинулся в сторону винный шкаф, открыв черный зев ведущего вниз прохода. Запалив яркий большой фонарь, который стоял неподалеку явно для этих целей, Шосс принялся спускаться в темноту.</p>
   <p> Широкие ступеньки шли под довольно большим углом далеко вниз, в клубящуюся темноту. Полукруг кирпичного свода длинного тоннеля был сильно закопчен. Щербатые кирпичи, испещренные трещинками и неровностями, наводили на мысль, что тоннелю уже много веков. Шосс заметил, что каменные ступеньки, по которым он с каждым шагом все более углублялся вниз, стоптаны в центральной своей части. Чтобы камень так истерся от человеческих ног, поистине должно понадобиться очень много лет. У Шосса мелькнуло предположение, что Нектарус, возможно, очень плохо осведомлен об истинном возрасте братства Наблюдателей. Сообщество этих людей, похоже, возникло очень и очень давно, либо же это место попросту существовало до них, а они приспособили его для своих нужд. Кстати, нужд, похоже, весьма и весьма подозрительных. Не смотря на то, что Аврелий ничего толком не сказал о том, зачем понадобилось захватывать пленников, в том числе и его старого знакомца, Шосс не был настолько наивен чтобы не понять, что братство преследовало какие-то гнусные цели. Что бы не ожидало захваченных в плен людей, их будущее вырисовывалось достаточно пугающим. Разумеется, Шосс мог допросить Аврелия как следует, и тот рассказал бы ему все что знает и даже чего не знает, однако на это попросту не было времени. Неизвестно, что могло произойти с братьями ордена и с Еленой за то время, пока Шосс уговаривает Наблюдателя поделиться своими откровениями. Главной задачей сейчас было — вытащить Елену и остальных. А негодяями в черных балахонах можно будет заняться и попозже, равно как и их берущим на себя слишком многое господином.</p>
   <p> Ступеньки были довольно чистыми, но лишь ближе к центру. Здесь их, должно быть, регулярно подметали, однако вдоль стен слоившаяся на них пыль была щедро присыпана кирпичной крошкой. В пыли и мелком мусоре Шосс явственно заметил следы того, что здесь кого-то совсем недавно тащили. Присев на корточки, он внимательно всмотрелся в зигзаги и борозды, оставленные среди неубранной части лестницы. Мельком изучив их, он пришел к выводу, что многие из них довольно не первой свежести, а некоторые и вовсе сами успели покрыться коркой наслоений. Это могло означать только одно — плененные братья ордена были далеко не первыми жертвами, которых волокли куда-то в темные недра — туда, куда вел этот старый тоннель. Прочитанное в пыли лишь утвердила Шосса в мысли, что промедление совершенно недопустимо. Ну, если с девушкой или братьями ордена хоть что-то случилось, его месть будет поистине страшна и беспощадна!</p>
   <p> Тоннель уперся в гладкую стену, в которой явственно виднелась дверь в виде тяжеленной каменной плиты. Гадать как она открывается не пришлось — справа из стены под углом торчал рычаг с толстой деревянной ручкой, поверхность которой была выполирована от многократного употребления. Шосс остановился и прислушался, но вокруг царила могильная тишина. Вибрации внешнего мира стихли задолго до того, как он добрался до середины тоннеля. Глубины же не издавали ни малейшего звука, видом и запахом напоминая какой-то древний таинственный склеп. Не долго думая, Шосс потянул за рычаг. С негромким гулом и скрежетом камня о камень плита ушла вверх, открыв перед ним проход вперед. Не было видно ни малейшей искорки. Казалось, тьма там становилась плотной как вода, если стать плотнее вообще было возможно. Шосс переступил порог. Еще несколько ступеней вели вниз, где пол, наконец, принимал горизонтальное положение. Держа фонарь повыше, Шосс быстро спустился на оставшееся расстояние. Когда он наступил на последнюю ступень он вдруг почувствовал, как она легонько подалась под его ногой. Совсем легонько, но тут же последовала некая ощутимая вибрация. За спиной вдруг раздался характерный скрежещущий звук. Шосс мигом обернулся. На его глазах каменная плита быстро опустилась и наглухо закрыла вход, через который он только что прошел. Шосс подавил в себе сильнейшее желание немедленно рвануться обратно и отчаянно пытаться тут же снова поднять коварный камень. Он, не торопясь, осветил стены вокруг и убедился, что никакого рычага на них с этой стороны не виднеется. Это было плохо, но не безнадежно. С большой вероятностью где-то внутри должен был находиться отпирающий механизм. Конечно вполне возможно, что его заманили в ловушку и никаких пленников тут нет, однако следы на лестнице все же свидетельствовали в пользу того, что Аврелий сказал правду. Тогда, если Наблюдатели не хотели как-нибудь при случае оказаться в собственной западне, глухая каменная дверь должна была отпираться и изнутри. А механизм, что могло быть вполне вероятно, где-то спрятан на случай случайных визитеров. Что ж, Шоссу не привыкать искать что-то, что спрятано от посторонних глаз. Подавив в себе приступ эмоций, которые отчаянно вопили о необходимости биться в неумолимую плиту до тех пор, пока она не расколется и он не выберется на свежий воздух к лучам яркого солнца, Шосс вздохнул поглубже затхлый воздух подземелья и осторожно двинулся вперед. Надо было найти узников.</p>
   <p> Казалось бы, проверить слова Аврелия можно было очень просто — "Волчий глаз" должен был реагировать на присутствие Елены. Однако этого не происходило. Еще в Геликоне Шосс украдкой снял с камня защитную оболочку и к своему великому разочарованию, смешанному с сильнейшим беспокойством убедился, что камень стал таким же безучастным ко всему, как и прежде. Вывода из этого следовало только два: либо связь сильно ослабла, а то и вовсе исчезла, либо Елена была мертва. О втором Шоссу даже думать не хотелось, но первое было вполне вероятно. Прошло довольно много времени, и еще до приступа Шосс чувствовал, что изумруд уже не так заходится от близости Елены, как раньше. Вследствие же приступа могло случиться все что угодно. К сожалению, у него не было возможности проверить что происходит, потому что под рукой более не было Нектаруса со своим кристаллом — его как раз-таки надо было вызволять. Иными словами, Шосс не знал, почему он более не чувствует никаких возмущений от камня, однако решил не действовать наугад и не заявлять Аврелию, что тот лжет и никакой Елены поблизости нет. Ведь в случае если он ошибался вследствие ослабнувшей связи ситуация грозила стать тупиковой и исключительно по его собственной оплошности. Так что оставалось лишь идти вперед и надеяться.</p>
   <p> Шосс не боялся остаться в темноте — масла в фонаре было под завязку. Кроме того, у него была с собой бутылочка масляной горючей смеси, которая с успехом могла быть использована в том числе и для освещения. И, наконец, учитывая все обстоятельства, у Наблюдателей здесь наверняка имелись осветительные приспособления и горючие материалы.</p>
   <p> Буквально через несколько шагов тоннель раздался в стороны и Шосс понял, что оказался в глубокой и длинной пещере, которой руки человека придали несколько более обжитой вид, нежели она была от природы. Кирпичная кладка скрывала ненужные неровности и впадины, слишком мешавшие выступы были сточены, пол выровнен, а наиболее большие сталактиты сбиты до самого основания. Сталагмиты же виднелись лишь кое-где у самых стен, где явно никому не могли помешать. Фонарь выхватывал из тьмы видневшиеся впереди боковые проходы, оправленные в дверной каркас из толстых деревянных балок, но самих дверей не было. Где-то далее, где свет уже сильно сдавал перед плотной потревоженной темнотой, пол становился вымощен каменными плитами, лежали какие-то широкие ящики и виднелись закрытые двери, окованные железными полосами. Вокруг стояла зловещая тишина, и лишь тихо шипящее масло в фонаре, да звук биения сердца самого Шосса нарушали эту могильную глушь.</p>
   <p> Шосс прошел несколько шагов вперед и достиг первого бокового прохода, за которым угадывалась раздававшаяся в стороны подземная комната естественного происхождения. Здесь он на мгновение заколебался. Что ему делать теперь? Сначала найти как отпирается наружная дверь или же продолжить поиски девушки и братьев ордена? Шосс склонился ко второму. Оставаться в неведении относительно их судьбы становилось совершенно невыносимо. Кроме того, в случае каких-либо осложнений со стороны захватчиков у них будет больше шансов отбиться, если он освободит остальных.</p>
   <p> Неожиданно откуда-то со стороны послышался легкий шорох. Шосс мгновенно напрягся и посмотрел в темноту, однако ничего не увидел. Крысы? Возможно. Или еще какая-нибудь гадость. Вдруг шорох повторился, но совершенно с другой стороны. Шосс быстро повернулся туда, но снова свет фонаря не выхватил из темноты ровным счетом ничего кроме безжизненных деталей интерьера. Тем не менее он почти интуитивно ощутил, что там, в темноте, что-то было. Находясь в полной боеготовности, он сделал несколько бесшумных шагов вперед, и тут ему показалось, что вдали что-то промелькнуло. Что-то очень похожее на человека с бледным овалом лица. Потом оттуда явственно донеслись звуки схожие с теми, когда кто-то крадется на цыпочках и при этом шуршит мелкими камушками. Может быть, это пленники сумели освободиться и ищут путь как выбраться наружу, а Шосса с его фонарем приняли за кого-то из похитителей и теперь стараются спрятаться? Импульс этой мысли был слишком силен.</p>
   <p>— Елена! — крикнул Шосс, и его голос эхом разнесся вокруг, отражаясь о сводов пещеры и уносясь куда-то вдаль. — Нектарус! Себастьян! Вы здесь?!</p>
   <p>Что он терял? Если Аврелий солгал, хотя, казалось, он говорил правду, и здесь есть охрана, он сойдется с ними в бою и покажет, на что способен разъяренный похищением дорогих ему людей Шосс. Или же кто-то из пленников отзовется на его зов и тогда он сможет быстрее освободить их, а не плутать в этой глубокой пещере, которая, возможно, окажется огромной и очень запутанной.</p>
   <p> И тут с разных сторон понеслись явственно слышимые звуки, как будто шипение выпускаемого раскрытым ртом воздуха. Звуки множились и повторялись, словно играя змеиную симфонию в ответ на его громкий призыв. Кто бы их не издавал, их было очень много и, казалось, шипение неслось со всех сторон. Шосс выхватил оружие и синеватое лезвие блеснуло в свете фонаря. Несколько секунд Шосс быстро соображал, стоит ли ему стоять на месте в ожидании, или же надо отступить в темноту, оставив фонарь на полу, чтобы скрыться от неведомой угрозы и оценить ее, прежде чем угроза его обнаружит.</p>
   <p> Спереди, там, где виднелись какие-то деревянные ящики, донесся гремящий звук трения дерева о дерево, словно с большой бочки стаскивали крышку. Шосс бросил туда стремительный взгляд и почувствовал, как по спине его побежали мурашки. Теперь он стоял гораздо ближе к непонятному нагромождению и в свете фонаря было отчетливо видно, что в проходе вдоль стен и ярусами друг на друге, прислоненные под углом и покоившиеся горизонтально стояли и лежали гробы. Крышка одного из них сползала на бок прямо у Шосса на глазах, пока не упала на пол. По краям гроба вцепились в дерево и заскрежетали длинными когтями серые, сморщенные, высохшие как пожухлый лист руки и из страшного вместилища на свет полезло нечто. Какая-то тварь, отдаленно напоминающая человеческую фигуру, но больше похожая на мумию, на четвереньках выкарабкалась из гроба и стала распрямляться во весь рост на согнутых ногах. Морду твари, имевшую явное сходство с человеческой, искажали черты присущие летучей мыши, нос и уши которой придавали ей наиболее мерзкий вид. Острые зубы осклабились, издавая то самое жуткое шипение, в черных глазах отражался свет фонаря и фигура застывшего человека. На почти лысой голове твари череп был обтянут серой в отвратительных коричневых пятнах кожей с торчавшими редкими клочки седых волос. Сморщенное, высохшее тело хранило остатки истлевшей одежды. Под складками кожи глубоко и явственно проступали ребра, живот впал почти до позвоночника. Иссохшие почти до костей пальцы твари нервно подернулись, сомкнувшиеся длинные когти щелкнули друг о друга. Хрустя суставами, тварь выпрямилась. Следом за этим словно по команде задвигались крышки соседних гробов, с грохотом падая на каменные плиты пола. Из них, копошась и шипя, лезли все новые и новые твари. Из боковых проходов, в которых чернела недосягаемая свету фонаря темнота послышались множественные скрежещущие приближающиеся шаги. Вылезшая из гроба первой тварь неожиданно издала пронзительный визг и дернулась вперед.</p>
   <p> Шосс всякое повидал в своей жизни и считал, что враг может его одолеть, но никогда не сможет напугать. Знакомство с орденом, которому он был обязан судьбой, столкнувшей его с проклятием древнего изумруда, открыло ему доселе неизвестную сторону этого мира, и с некоторых пор он знал, что существуют вещи, смысл которых ему не под силу объяснить. Однако все, что он видел до сих пор не вводило его в такое оцепенелое состояние. Он мог оказаться не готов к атаке, мог никак не ожидать увидеть какое-то чудовище явно не от мира сего, но происходящее сейчас выходило за рамки всего того, с чем ему доводилось столкнуться. Холод проник в его сердце. Он смотрел и смотрел на готовившуюся к атаке тварь и, казалось, мгновения превратились в вечность. А за ней поднимались из гробов все новые и новые иссохшие тела, и их черные глаза с каким-то жутким, бесконечным вожделением впивались в стоявшего в свете фонаря человека, а скрюченные пальцы с неимоверно длинными когтями шевелились так, словно уже терзали плоть своей жертвы.</p>
   <p> И в тот миг, когда, казалось, до страшного конца оставались считанные мгновения, откуда-то спереди, из-за нагромождения гробов, донесся отчетливый крик:</p>
   <p>— Кто там?! Шарль?! Беги! Спасайся! Спасайся пока можешь!</p>
   <p>Человеческий голос — голос, который он неоднократно слышал и который сейчас прозвучал словно труба архангела Гавриила среди царства мертвых мгновенно стряхнул с Шосса состояние оцепенения, и холод из его сердца бесследно улетучился. Оно ритмично забилось, разгоняя по жилам горячую, вскипевшую перед угрозой смертельной опасности кровь. Цепкий и жалкий страх за свою жизнь сменился страхом за судьбу других людей и яростью биться до последнего. Это кричал Нектарус. Значит, пленники действительно были здесь. Назад бежать некуда — надо пробиться к ним. Раз кричат — значит живы. Раз живы, значит там нет этих отвратительных чудовищ! Что ж, Аврелий не солгал, клянясь, что здесь нет ни единой живой души — эти существа потеряли право называться живыми очень много лет назад. Шосс бросился вперед.</p>
   <p> Твари, не ожидавшие такого маневра, на мгновение оторопели. Сильнейшим ударом Шосс отшвырнул первую из них в груду поднявшихся из гробов тел. Взмахнув растопыренными руками тварь опрокинулась навзничь, увлекая за собой злобно завизжавших соседей. Дальнейший путь Шоссу преградили стоявшие поперек коридора чудовища. С разбегу Шосс, сгруппировавшись, поднырнул одной из них под ноги, скользя по гладким плитам каменного пола. Твари ожесточенно махнули когтистыми руками в воздухе как раз в тот момент, когда Шосс сделал свой маневр. Когти со свистом рассекли воздух, не найдя цели, а Шосс по инерции пролетел под согнутыми конечностями одного из чудовищ, после чего мигом вскочил на ноги. Шипение и визг множества тварей эхом прокатились под темными сводами пещеры. Из проходов, мимо которых пронесся Шосс и которые теперь остались позади, в центральном коридоре появлялись все новые и новые. Те, мимо кого он только что проскочил чуть не угодив к ним в хищно растопыренные когти, уже развернулись в алчной ненависти к шустрой добыче, и желание разорвать ее явственно читалось в их огромных черных глазах. Разорвать и кое-что похуже… Выхватив бутылочку с горючей масляной смесью Шосс что есть силы запустил ее в череп ближайшему чудовищу. Бутылочка разбилась, обдав тварь потоком маслянистого содержимого. Не теряя ни мгновения, Шосс приоткрыл фонарь и плеснул на монстра струю горящего масла. Тварь полыхнула огнем. Жаркое пламя немедленно охватило стекавшую с нее жидкость, буйно охватывая голову, плечи и часть тела. Тварь отчаянно завизжала и рванулась в сторону, врезавшись в толпу подступавших чудовищ. Те с хрипом и визгом шарахнулись от нее во все стороны, закрывая осклабленные морды когтистыми руками. Охваченная огнем тварь металась во все стороны, производя в стане отвратительных живых мертвецов настоящий хаос. Очень быстро стало понятно, почему огонь разгорался все ярче — буйно подпитанный маслянистой жидкостью он принялся пожирать высохшую серую плоть, с жадностью вгрызаясь в нее так, словно это было сухое смолистое полено. В считанные секунды тварь оказалась охвачена огнем с ног до головы, превратившись в огромный пылающий факел. Остальные чудовища в ужасе шарахались кто куда, стараясь избежать ее пламенеющих прикосновений. На некоторых из них уже перекинулся огонь. Воспользовавшись короткой передышкой, вызванной столь удачно наведенной паникой в стане отвратительных монстров, Шосс бросился дальше, во весь голос зовя Нектаруса.</p>
   <p> Алхимик отзывался и его голос слышался все громче и отчетливее. К нему явственно добавились другие голоса. Они что-то кричали ему, но из хора их слов разобрать что-либо было совершенно невозможно. Через два небольших поворота Шосс оказался в широком длинном коридоре, в котором слева и справа виднелось по две двери. Из-за одной из них доносились громкие голоса. Шосс еще слышал доносившиеся сзади звуки нанесенной им паники, однако куда больше его взволновало, что из темноты в других местах раздавались отчетливые признаки того, что там тоже скрывались отвратительные твари, и эти твари приближались. Внезапно он увидел мелькнувшую впереди тень, и из бокового ответвления коридора вынырнули два серых иссохших тела, тут же устремившихся к нему. Шосс был почти у двери. Стиснув зубы, он огромными прыжками рванулся к ней, как вдруг что-то рухнуло на него с потолка. Падая на пол, он успел сгруппироваться и развернуть свое тело, и тут же у его уха жадно клацнули промахнувшиеся укусом острые как бритва зубы, напоминающие заостренный костяной частокол. Ползущая по потолку тварь прыгнула на него сверху и теперь старалась впиться в него когтями, недвусмысленно щелкая зубами в направлении его шеи. Фонарь упал на пол, но не погас, и Шосс краем глаза видел подбегающих все ближе двух других чудовищ. Одна из них упала на четвереньки и скользила по полу явно быстрее другой, приближаясь гораздо стремительнее, чем бы ему хотелось. Напавшая на Шосса гадина была довольно сильна, чего никак нельзя было ожидать от этого иссохшего костлявого тела, однако Шосс все же был сильнее. Оттянув ее мерзкую голову со щелкающими зубами он извернулся в строну и что есть мочи врезал твари по челюсти снизу вверх. Череп твари с громким стуком ударился об пол. Схватив гадину, Шосс, выпрямляясь, крутанулся вокруг своей оси и швырнул ее в подбежавших монстров, уже готовившихся вонзить в него свои клыки и когти. Со злобным визгом твари кубарем отлетели в сторону, сцепившись в один копошащийся клубок, яростно дергая конечностями и пытаясь освободиться друг от друга. В следующее мгновение Шосс оказался у двери. Выхватив отмычку, он сунул ее в замочную скважину. На лбу его выступил пот, лицо застыло от сильнейшего напряжения. Казалось, прошла вечность. Он орудовал отмычкой со всем своим мастерством, а замок все не открывался. Чувствуя, как встают на ноги отброшенные им твари и как откуда-то сзади, откуда он только что пришел, из темноты к нему явственно несутся все новые и новые, он отчаянно пытался отомкнуть замок, но тот и не думал поддаваться. Чудовища были уже совсем близко. Страха смерти не было. Была только невообразимая, глубочайшая досада от того, что впервые он не сумел открыть замок и теперь поплатится за это своей жизнью. Досада и презрение к самому себе. И еще накатившее чувство вины от того, что он бессмысленно умрет в одном шаге от людей, которых пытался освободить.</p>
   <p> Когда растопыренные когти множества тварей почти коснулись его тела, дверь, которую он до последнего отчаянно пытался взломать, неожиданно открылась, и чья-то рука втащила его внутрь. Потом дверь захлопнулась, заскрежетал засов и в то же мгновение с другой стороны послышались многочисленные удары врезавшихся в дверную створку и друг в друга тел, яростный, переходящий в ультразвук визг множества остервенелых глоток, стук и царапание. Изумленный неожиданным спасением, Шосс, тяжело дыша, прижался спиной к двери и всмотрелся в подступивших к нему людей. При жалком свете одной единственной свечи он разглядел взволнованные лица Нектаруса, Сола, Себастьяна и Лотара — одного из двух остававшихся в Геликоне воинов.</p>
   <p>— Тысяча чертей, как я рад вас всех видеть! — выдохнул Шосс, отирая со лба холодный пот. — Но я не вижу среди вас Елены!</p>
   <p>— Увы, ее тут и не было, — печально ответил Нектарус. — Но как ты сюда попал?</p>
   <p>— Где же она?! — заволновался Шосс. — Эта старая сволочь твой приятель Аврелий, чтоб его разорвали бешеные собаки, сказал что вы все здесь.</p>
   <p>— Это была ложь. Здесь только мы четверо, — сказал Себастьян.</p>
   <p>Шосс зарычал, сжимая кулаки и подозрительно поглядывая в сторону двери.</p>
   <p>— Думаю, тебе не стоит туда выходить, — заметил Нектарус. — Там слишком много этих… существ. Сожалею, что девушка оказалась не здесь.</p>
   <p>Шосс почувствовал сильный укол совести и закашлялся, пытаясь скрыть смущение.</p>
   <p>— Разумеется, я рад что нашел вас! Но я так боюсь за Елену — что с ней случилось? Кстати, почему ваша дверь оказалась заперта изнутри? Вы пленники или кто?</p>
   <p>— А зачем ее запирать снаружи? — усмехнулся Сол. — Ты же видел этих тварей? Ума не приложу как тебе удалось сюда проникнуть… Кто в здравом уме осмелится туда выйти? О, здесь мы надежно изолированы от внешнего мира. А их господину запертые двери — не помеха.</p>
   <p>Шосс поморгал глазами.</p>
   <p>— Кто-нибудь мне вообще может объяснить что здесь происходит?! — наконец воскликнул он, чувствуя, что окружающее безумие начинает давить на него слишком тягостно.</p>
   <p>— Но как ты сюда попал? — искренне поразился Себастьян.</p>
   <p>Нектарус прервал общий гомон голосов широким взмахом рук, от чего его тень на стене превратилась в расправившую крылья неведомую птицу.</p>
   <p>— Я думаю, сначала мне нужно объяснить Шарлю, что произошло за то время, пока он находился в изоляции в Геликоне. А потом он сможет рассказать нам то, чего мы не знаем. Ведь если у него есть план нашего спасения, после моего рассказа в нем могут появиться серьезные коррективы. Хотя я тоже сильно удивлен, что он оказался здесь и явно по своей воле.</p>
   <p>— Весь внимание, — отозвался Шосс, плюхаясь на пол и облокачиваясь спиной о стену. — Надеюсь, ты сумеешь объяснить этот иррациональный кошмар, который пытается свести меня с ума.</p>
   <p> За дверью повизгивали, шипели и скреблись отвратительные твари, а голос алхимика мерно наполнял небольшую подземную комнату, предназначенную для несчастных узников. Шосс слушал Нектаруса со всем возможным вниманием, и чувствовал, что положение становится еще хуже, чем ему казалось прежде.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Незадолго до разыгравшейся в Геликоне драмы пришел ответ от брата Антония. Тот кратко сообщал о текущем состоянии миссии по вызволению канцлера, после чего переходил прямо к делу.</p>
   <p> Первоначальные предположения Нектаруса, о которых он не хотел преждевременно говорить, подтвердились — загадочный похититель был вампиром. Очень старым и очень могущественным, раз мог себе позволить разгуливать среди бела дня как обычный человек. Только могущественный, регулярно питающийся вампир не боится дневного света, хотя его возможности по сравнению с ночным периодом существенно ограничены. Брат Антоний упоминал, что хотя в ордене не проходило никаких дел и даже сведений по Константинополю, ему доводилось читать какие-то обрывки легенд и находить косвенные свидетельства о том, что где-то в Византии могло существовать нечто подобное. Однако все немногочисленные упоминания говорили либо о том, что все это выдумки, либо о том, что кровосос очень хитер и осторожен, и почти не оставляет следов. Однако его появление в Константинополе в связи с девушкой Еленой очень и очень опасно — если вампир выбрал себе жертву, он может преследовать ее до тех пор, пока не получит желаемое. В связи с этим Магистр де Медина предлагал ряд мер, которые должны были помочь обеспечить безопасность девушки, а так же отдельно упоминал, что просто необходимо найти этого вампира и уничтожить, ибо он будет представлять неминуемую опасность для Елены. Он выражал надежду, что оставшимся в Геликоне людям удастся обеспечить защиту девушки вплоть до того момента, как Магистры вернутся вместе с канцлером, и тогда можно будет подготовиться, вычислить логово кровососа и нанести удар.</p>
   <p> Так же в письме брат Антоний сообщил Нектарусу ряд очень полезных сведений касательно природы могущественного кровососа, его сильных и слабых сторон. Сам Нектарус никогда не специализировался в подобных областях, и поэтому сообщенное Магистром оказалось очень и очень ценным. Алхимик решил, что теперь они сумеют должны образом обезопасить Геликон и находящуюся в нем Елену, равно как и остальных. Однако произошедшее далее оказалось абсолютно непредвиденным.</p>
   <p> Нектарус и прежде поддерживал отношения с Аврелием, но со времен своего первого визита тот еще ни разу не навещал его в Геликоне. И вот, когда приступ Шосса длился уже две недели, Аврелий неожиданно снова посетил их. Он долго разговаривал с Нектарусом и, казалось, был чем-то очень взволнован и напуган. Несколько раз он почти проговаривался, что его беспокоит и о чем он в действительности хочет побеседовать со старым приятелем, однако каждый раз словно чье-то незримое присутствие затыкало ему рот. Чело его озаряло сильное беспокойство и едва ли не страх, и он вдруг резко менял тему диалога и начинал говорить о чем-то другом. Беседа выходила достаточно нейтральной — Аврелий интересовался, хорошо ли они здесь устроились, куда уехали другие уважаемые гости и как продвигаются дела у самого Нектаруса. Аврелий подмигивал ему и говорил, что старый лис может не хитрить с ним, и поведать ему о своих опытах — ведь он непросто так интересовался особыми ресурсами Геликона, когда просил предоставить ему и его друзьям надежное пристанище. Увы, Нектарус не в силах был удовлетворить любопытство старого знакомца, поскольку не мог назвать истинную причину их пребывания здесь. Однако он, в свою очередь, невзначай спросил Аврелия, не слышал ли он каких-нибудь историй о вампире или вампирах, которые могли обитать в столице Византии с незапамятных времен. Реакция Аврелия его удивила — тот вдруг рассердился и стал очень раздражительным. Он заявил, что посвятил всю свою жизнь науке и познанию тайн бытия, и всерьез обсуждать бабьи сказки считает ниже своего достоинства. Если Нектарусу столь угодно послушать что-нибудь на этот счет, он вполне может обойти ряд соседних домов и побеседовать со служанками и кухарками — он получит такую порцию народных баек, которой ему с лихвой хватит на много-много лет! Это было тем более странно, что братство Наблюдателей своими познаниями должно было охватывать множество вещей, которые никак нельзя было назвать обыденными. Пока Нектарус гадал, что же так могло рассердить Аврелия, стало темнеть. Дальнейший разговор не клеился. Вскоре Аврелий засобирался к себе, сказав, что его ждет неотложное дело. Выходя из комнаты он столкнулся с Еленой, да так сильно, что они чуть не отлетели друг от друга в стороны. Гнев Аврелия быстро сменился на милость, когда он увидел очаровательную золотоволосую девушку, которая была смущена такой неловкостью по отношению к старому человеку. Аврелий рассыпался перед ней в любезностях, шутливо заметив Нектарусу насчет того, что их строго мужская компания наконец-то разбавлена приятным женским обществом и, наконец, удалился.</p>
   <p> На следующий день он вдруг явился как ни в чем не бывало и тут же извинился перед Нектарусом за свою вчерашнюю глупую вспышку гнева. Он пояснил, что сейчас занят одним очень сложным вопросом, и приходил развеяться в беседе со старым приятелем. Вопрос Нектаруса показался ему слишком абсурдным в свете того, над чем лично ему сейчас приходится иметь дело, вот он и вспылил. Но, чтобы загладить свою вину, он принес замечательное угощение — несколько бутылок очень старого вина из запасов братства Наблюдателей. Аврелий сообщил, что подобное вино отыскать где-либо просто невозможно, даже в винных погребах Лувра или Эскуриала. Время было обеденное, и предложение Аврелия оказалось очень кстати. За столом Аврелий много говорил, и рассказывал разные интересные истории из своей практики, а так же кое-что из историй братства. Он предлагал Нектарусу в самом скором будущем посетить его лабораторию. Возможно, тот сможет подсказать ему что-нибудь, окинув все свежим взглядом. Обед был очень вкусным — Елена потрудилась на славу. Она уверяла, что многие рецепты переходили в ее семье из поколения в поколение, и она неплохо усвоила большинство из них. По всему было видно, что общие похвалы ей очень нравились, и она даже зарделась от удовольствия. Вино, которое принес Аврелий было и вправду восхитительным. Елена заметила, что, хотя у нее дома осталась доставшаяся от отца коллекция вин, она в жизни не пробовала ничего подобного. Аврелий бросал на нее самые благожелательные взгляды, однако Нектарусу еще тогда показалось, что в них читалось что-то еще. Что именно — понять он так и не успел.</p>
   <p> Люди еще сидели за столом, когда ими вдруг овладел сильнейший дурман. Сначала Нектарусу показалось, что лишь у него одного мир вдруг начал кружиться перед глазами, а сознание помутилось. Он попытался что-то сказать, но не сумел. А потом угасающим разумом понял, что то же самое творится и со всеми остальными. Люди бессильно оседали на своих местах, сползая на пол. Елена вскочила в сильнейшем испуге. Аврелий что-то беспокойно кричал и, кажется, бросился к ней, когда она склонилась над одним из упавших. Больше он ничего не помнил.</p>
   <p> Очнулся Нектарус связанным по рукам и ногам. Услышав, что он пришел в себя, в комнату вошел Аврелий вместе с каким-то человеком в точно таком же черном балахоне — как оказалось, еще одним из братства Наблюдателей. Нектарус тут же спросил что все это значит и где все остальные. Аврелий ответил, что все прочие живы и здоровы, кроме того воина, что неожиданно появился из подвала. Но в его смерти Нектарус может винить только себя, так как если бы он присутствовал вместе со всеми за обедом, и его пребывание в особняке не осталось бы тайной, то сейчас он был бы жив как и остальные. Однако после того как он неожиданно появился в самый неподходящий момент и тут же применил оружие, успев убить на месте одного из Наблюдателей, им пришлось в ответ убить его. Что бы не думал себе Аврелий, Стефан дежурил в подвале у двери, за которой был изолирован Шосс, и поэтому не мог присутствовать на обеде. Но объяснять это не было ни возможности, ни желания. Не смотря на гнев, Нектарус очень удивился, что им удалось справиться с таким воином как Стефан ценой всего одной жертвы, однако Аврелий явно что-то не договаривал, и в его лице промелькнуло крайне жестокое выражение. Нектарус просил, почему он оказался отдельно от остальных. Аврелий с готовностью ответил, что ему очень интересно, чем тут занимался его старый приятель, и что он хотел бы лично прогуляться с ним в подземелья Геликона. А чтобы Нектарус не вздумал отколоть какой-нибудь номер, с ними пойдет еще один брат. Нектарус возмущенно сказал, что он и не подумает делать ничего прежде чем ему не объяснят, что происходит, однако Аврелий зло ответил, что если он будет упрямиться, то сделает только хуже себе, своим друзьям и девушке. Заметив, что Наблюдатель невольно упомянул о Елене как-то по особому отделив ее от всех остальных, Нектарус насторожился и решил быть похитрее. Он выразил согласие не сопротивляться и спуститься в подземелье, если потом его не будут держать в неведении. Аврелий пообещал, что вскоре тот все узнает и даже более того.</p>
   <p> В подземелье Наблюдатели пытались расспрашивать Нектаруса о том, чем он и его друзья тут занимались, но его ответы их явно не удовлетворяли. Лаборатория, которую алхимик приспособил под свои нужды так же не дала им сколько-нибудь удовлетворительных ответов, и Аврелий начал выказывать явные признаки раздражения. Он сказал, что Нектарус напрасно запирается — он все равно узнает истинную причину их появления здесь, и его занятий в частности, и своей скрытностью только усугубит положение. В том числе и девушке. Кстати, как эта девушка попала к ним? Ведь Нектарус же не собирается утверждать, что она из числа их компании? Эта девушка — византийка и живет в Константинополе. От этого вопроса Нектарус насторожился еще больше и наговорил в ответ какой-то ерунды, которая рассердила Аврелия еще больше. В этот момент Аврелий подошел к железной двери, за которой должен был находиться Шосс. Нектарус сильно испугался, когда понял, что Аврелий хочет открыть эту дверь. Тот заметил реакцию алхимика, улыбнулся и дверь немедленно отпер, после чего скрылся внутри. Нектарус зажмурился, ожидая услышать нечто совершенно жуткое, однако Аврелий вскоре появился снова. Он выглядел явно довольнее, чем прежде. Он сказал, что обнаружил там совершенно нагого человека, лежащего в полном беспамятстве, но явно живого. Не соизволит ли Нектарус пояснить кто это такой и что он там делает. Нектарус не соизволил. Аврелий радужно улыбнулся и сказал, что сейчас на всякий случай прикует этого человека цепью, а после побеседует с ним. Он просто уверен, что этот человек — подопытный в каком-то эксперименте, и наверняка захочет поведать о нем куда больше, нежели его мучитель. Нектарус с трудом скрыл свое облегчение от того, что приступ у Шосса явно миновал, раз он снова стал человеком, ибо вырвавшийся на свободу зверь убил бы их всех, а затем проник бы наверх и выбрался из особняка. Предсказать, какие ужасы последовали бы вслед за этим не смог бы никто. Однако прежде чем он смог понять, чем грозит Шоссу новое пленение, Аврелий сделал какой-то знак и стоявший позади Наблюдатель сжал Нектарусу рот и нос, а потом сунул ему в лицо какой-то флакон. Нектарус судорожно вдохнул его содержимое, едва перехватившие ему дыхание руки ослабили свою хватку и тут же провалился в беспамятство.</p>
   <p> Очнулся он уже в компании Себастьяна, Сола и Лотара в комнате какого-то дома. Елены с ними не было. Нектарус поведал братьям о печальной судьбе Стефана и спросил, что знают они. Они ничего не знали. Нектарус шепотом рассказал, что с их подопечным в Геликоне все в порядке, и что их похитители понятия не имеют о истинной сути вещей.</p>
   <p> Решить что делать дальше им не удалось — в комнату вошли Аврелий и три других Наблюдателя. Их предупредили не делать глупостей под страхом немедленной смерти, после чего освободили от пут на ногах и куда-то повели. Как оказалось —  в подвал. Один из наблюдателей открыл подземный ход и они принялись спускаться по длинному наклонному тоннелю. Лотар и Себастьян неожиданно попытались сбить с ног своих конвоиров и оказали яростное сопротивление. Их оглушили и дальше потащили волоком. В самом низу, перед загородившей дорогу каменной плитой их зачем-то снова привели в чувство. Аврелий произнес короткую речь. В ней он пояснил, что все что они сейчас увидят должно послужить им предупреждением о том, что любая попытка бегства закончится дли них самым ужасным образом. А так же о том, что Наблюдатели отнюдь не намерены с ними шутить. Подняв каменную плиту, они вошли внутрь. Пленников неожиданно сбили в кучу, а Наблюдатели обступили их со всех сторон. Когда они прошли, дверь за ними тут же опустилась. Медленно странная группа двинулась куда-то вглубь открывшейся их глазам пещеры. Казалось, вокруг нет ничего необычного и лишь зловещая тишина висела под сводами этой таинственного, полного тьмы подземелья. И вдруг со всех сторон к ним устремились жуткие твари. Нет ни смысла ни желания описывать этих отвратительных чудовищ — все кто оказался товарищами по несчастью насмотрелись на них достаточно. Твари окружили двигающуюся вперед группу. Они злобно шипели и толкались, испуская пронзительный визг. Оскаленные клыки и когти, казалось, вот-вот вцепятся в теплую плоть, а их огромные черные глаза сверлили пленников с какой-то непостижимой алчностью и бесконечным, неутолимым, непонятным желанием. Пленники в невыразимом ужасе еле находили в себе силы перебирать ногами, подталкиваемые окружавшими их Наблюдателями, которые, как ни старались скрыть своих эмоций, явно чувствовали себя не лучшим образом. Окруженные десятками тварей они дошли до той самой двери, за которой находятся и поныне, куда и были водворены. Все наблюдатели кроме Аврелия ушли. Сам же Аврелий немедленно пояснил, что если они не хотят страшной смерти в когтях царапающих дверь чудовищ, им лучше отсюда не выходить. Дверь он не запирает и советует им как следует закрыть ее изнутри. Едва придя в себя от ужаса, Нектарус тут же спросил что это за мерзкие твари. На лице Аврелия отразилась целая гамма чувств. Он хотел казаться хозяином положения, но в его глазах можно было явственно прочитать ужас и какую-то невыразимую глубокую скорбь. Настал его черед говорить, и то, что он рассказал, повергло всех пленников в шок.</p>
   <p> Много лет назад братство Наблюдателей случайно обнаружило существование некоего могущественного сверхъестественного существа, оказавшегося древним вампиром. Следы его присутствия в городе и его окрестностях угадывались давно, но всегда были очень незначительными и очень часто пропадали на очень значительные промежутки времени. Но однажды братство вдруг случайно совершенно точно узнало о его существовании, равно как и о том, где он может скрываться. Братство не могло упустить такой шанс на познание природы этой прежде малоизученной ими сущности. Они захотели пленить вампира. Жажда знаний ослепила их так же, как некогда их далеких братьев, которые пришли в Константинополь из какой-то таинственной башни, где они изучали сочащуюся из бездонных каверн в пещерах под основанием башни энергию зла. С тех пор о башне никто не слышал — выжившие после кровавой междоусобицы братья, которые нашли в себе силы не поддаться влиянию зла, никогда больше не говорили о том, где произошли эти ужасные события. С тех пор братство обосновалось в Константинополе и кошмары башни остались в далеком прошлом. Однако уроки истории со временем забываются, и братство вновь охватило неуемное желание. В частности, желание пленить могущественное существо и получить возможность изучить его без помех. Случай был уникальным и немногочисленные противники, пытавшиеся апеллировать к голосу разума и трагической, произошедшей в прошлом истории братства оказались в меньшинстве. Никто не знает, что пошло не так, однако группа, отправленная для захвата вампира бесследно пропала. Понимая, что произошло что-то очень плохое, братство собрало новый многочисленный отряд, но он не успел ничего предпринять — вампир нанес удар первым. Результатом короткой войны с этим могущественным существом явилось то, что некоторые братья в ужасе разбежались по всей империи и попрятались, чтобы больше никогда не вернуться в Константинополь, а многие пали. Лишь некоторые согласились служить тому, кто объявил себя их господином. Господин дал им дар — свою кровь и очень долгую жизнь. Взамен он потребовал беспрекословного подчинения. А чтобы они знали, что их ждет в случае измены или неповиновения, он населил огромную тайную пещеру, в незапамятные времена служившую кладбищем для первых поселенцев, теми, кто отказался служить его воле. Живыми мертвецами. Те твари за дверью когда-то были Наблюдателями. Вампир убил их, но перед смертью заразил их своей кровью. Но они не стали другими вампирами — процесс не был завершен. Они так и не отведали свежей крови — он держал их взаперти, пока безумная жажда незаконченной трансформации не поглотила их разум, который теперь не чувствует ничего кроме холода, боли и вечной, неутолимой жажды живой, горячей крови. Они стали отвратительными чудовищами. Они не живы, ибо умерли. Они не стали вампирами, ибо не успели ими стать. Судьба их поистине ужасна. Но древний вампир извлек свою пользу и из этого — живые мертвецы охраняют его покой, когда он лежит в своем каменном саркофаге, который вскоре был перенесен в один из глубоких темных залов пещеры. Они не трогают его, так как он — ламия, "не мертвый". Они не трогают и присягнувших ему на верность Наблюдателей, так как он влил им в жилы свою кровь — они чувствуют ее и не нападают. Но они разорвут любого живого человека, вступившего под эти темные своды. Здесь же держат и пленников. Нектаруса, Себастьяна, Сола и Лотара специально провели, чтобы они могли собственными глазами лицезреть что ждет их по ту сторону двери. Лишь присутствие крови господина в телах Наблюдателей, кольцом окруживших пленников, удержало их от неминуемого нападения.</p>
   <p> Братья, присягнувшие господину на верность, служат ему уже очень многие годы. Этим, в частности, объясняется то, что он, Аврелий, совершенно не постарел, что в глубочайшем изумлении заметил Нектарус в первый же день их встречи. Ему пришлось выдумать эту байку с неудачным алхимическим опытом, чтобы отвести от себя какие-либо подозрения. Господин их поистине могуществен и может много такого, во что непосвященному человеку просто не верится. Он может общаться с ними на расстоянии, ибо в них присутствует его кровь, но они, увы не могут делать то же самое. Он может отдавать им приказы, но их самих в ответ не слышит, и друг с другом они так же не могут общаться на расстоянии. Однако долгая жизнь и иммунитет ко всем болезням и ядам являются огромной ценностью и они щедро платят своему господину верностью за его дар. Братья Наблюдатели заботятся об отдыхе господина и о том, чтобы доставлять ему все необходимое по первому требованию. К сожалению, господин оказался очень недоволен тем, что они не смогли выполнить его запросы касательно некоторых вещей — возможности братства сильно пошатнулись, когда ряды их сократились. Господин рассчитывал усилить свое могущество за счет знаний братства, однако сделать это быстро не получилось. Братство работает над этим, но с учетом потери многих важных людей эти задачи осуществимы лишь через неопределенно долгий срок. Но в их распоряжении теперь много времени. Господин понимает это и проявляет милостивое терпение. А пока что они служат ему во всем остальном.</p>
   <p> Здесь Нектарус не выдержал и гневно прервал рассказчика, сказав, что уцелевшие Наблюдатели попросту струсили, спасая свою жалкую шкуру и продавшись мерзкому кровососу! И что он даже думать не хочет о том, как именно они ему служат, если не могут удовлетворить его жажду знаний и могущества.</p>
   <p> Аврелий заметно похолодел. Он сухо закончил свое повествование рядом несущественных деталей, после чего пояснил, что у него, Нектаруса, есть выбор: присоединиться к братству Наблюдателей или послужить его господину иным способом. Нектарус на это гордо ответил, что даже если бы это щедрое предложение касалось их всех, он счел бы для себя возможным отказаться от столь высокой чести. Аврелий нахмурился и сказал, что у него еще будет время подумать, но пусть он только с этим не затягивает.</p>
   <p> Он уже собирался удалиться, когда Нектарус спросил его, что стало с Еленой. Аврелий загадочно усмехнулся и сказал, что насчет этой девушки у его господина особые планы. В чем они заключаются, он объяснить не потрудился и ушел.</p>
   <p> Твари, шипящие и скребущиеся за дверью, вскоре успокоились и все стихло. В комнате, где оказались пленники, есть свечи и масляные лампы, но их предупредили, что если они сожгут все имеющиеся запасы, то будут сидеть в полной темноте, так что приходится экономить. Вода и провиант имеются в достаточном количестве — судя по всему, в намерения тюремщиков отнюдь не входит уморить их голодом или жаждой.</p>
   <p> За прошедшие несколько дней пленникам только и оставалось, что горестно размышлять о судьбе бедной девушки, о том, что стало с запертым в подвале Шарлем и о том, как коварно они были захвачены в ловушку и как безнадежно их положение. Более того, если брат Антоний и дон Мигель вернутся из своего похода, они не будут знать что с ними сталось, и их положение станет поистине угрожающим. И мысли об этом не дают пленникам покоя, угнетая их и без того плачевное положение.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Когда Нектарус закончил вводить Шосса в курс дела, воцарилось тяжелое молчание. Шосс, переваривая обрушившуюся на его голову невероятную историю, старался сохранять хладнокровие, что в нынешних обстоятельствах ему не очень-то удавалось.</p>
   <p>— Вот мне только вампира и не хватало! — наконец сказал он, подводя итог. — Значит, за Еленой охотился вампир. И у этих дьявольских Наблюдателей в господах тоже ходит кровосос. Готов поклясться, это один и тот же упырь, или же в Константинополе их целый рассадник!</p>
   <p>— Упырь и вампир это разные вещи, — заметил Нектарус. — Хотя в народе бытует ошибочное мнение, что…</p>
   <p>— Да черт побери, нашел время умничать! Я же образно! — возмутился Шосс.</p>
   <p>Нектарус обиженно замолчал, но быстро решил, что сердиться сейчас не самое подходящее время.</p>
   <p>— Я очень рад что ты цел, и все мы очень рады тебя видеть, — сказал он вместо этого, и окружающие выразили согласие с его словами. — Однако как ты сюда попал?</p>
   <p>Шосс вкратце пересказал все, что произошло с ним с тех пор, как он очнулся в подземелье, прикованным железной цепью к кольцу в полу.</p>
   <p>— Вот оно что… — протянул Нектарус. — Да, Аврелий явно не ожидал от тебя такой прыти! Эти Наблюдатели не так просты, как кажутся — примесь вампирской крови сделала их очень опасными. Однако, признаться, и я удивлен что ты так быстро набрался сил после того, как зверь перестал терзать твое тело и отступил. Я и раньше подозревал, что сырое мясо с кровью поставит тебя на ноги гораздо быстрее, но брат Антоний категорически запретил потчевать тебя этим блюдом.</p>
   <p>— Я так и заподозрил, — хмыкнул Шосс. — Однако, что же нам теперь предпринять? Необходимо вытащить вас отсюда, а мне как следует побеседовать с этим ублюдком Аврелием — у меня к нему появились кое-какие вопросы. В том числе, где Елена.</p>
   <p>— Боюсь, это проще сказать, чем сделать, — грустно заметил Нектарус. — Мы очень рады тебя видеть, но здесь ты теперь в такой же ловушке, как и мы. Все что мы можем — это сидеть и ждать.</p>
   <p>— Чего — ждать? — разозлился Шосс. — Пока сюда явится их поганый господин, чтобы удовлетворить свою дьявольскую жажду? Ведь только дураку непонятно, зачем сюда приводят пленников!</p>
   <p>Лица Себастьяна и Лотара вытянулись. Алхимик гневно взмахнул руками.</p>
   <p>— Зачем ты об этом говоришь?! Я понял это не хуже тебя, но не хотел смущать разум наших товарищей по несчастью сознанием этой ужасной участи!</p>
   <p>— Кто предупрежден, тот вооружен. Кстати, а как это отродье попадет сюда, если дверь вы запираете изнутри? Моя логика что-то этого никак не поймет.</p>
   <p>— Я уже сказал, что могущественный вампир способен очень на многое. Запертые двери и окна для него не помеха — когда мир окутывает ночная тьма, он может призрачным облаком плыть по лунной дорожке и клубящимся туманом проникать в самые недоступные места. Он это или нет похитил девушку в первый раз, но сделано это было именно так. И окно ему пришлось распахнуть чтобы ее унести. И пройти через эту дверь для него не составит никакого труда.</p>
   <p>— Воевать с туманом мне еще не приходилось, — мрачно заметил Шосс. — Теперь понятно, как эта тварь выжила после нанесенного мной удара в сердце.</p>
   <p>— Ты еще должен радоваться, что по чистой случайности ударил его серебряным кинжалом, да еще в самое сердце, — отозвался Нектарус. — Убить его этим нельзя, а вот сильно ослабить — можно. Иначе бы он расправился с тобой еще тогда, а участь Елены была бы предрешена.</p>
   <p>— Кстати, ты обязательно должен мне поведать о том, как уничтожить эту тварь. Но после того, как мы отсюда выберемся.</p>
   <p>Энергия, с которой Шосс произнес эти слова, немного приободрила совершенно упавших духом пленников, однако они не имели даже малейшего представления о том, как это удастся сделать. Сол извиняющимся тоном напомнил, что там — снаружи — десятки кровожадных тварей, которые ни за что не выпустят их отсюда живыми. Шосс отозвался в том духе, что он это хорошо помнит, но раз ему удалось пробиться сюда, они как-нибудь найдут способ и выбраться отсюда. И лучше с этим не затягивать, поскольку рано или поздно Наблюдатели освободятся, или же нагрянет их упырь-господин и тогда пиши пропало.</p>
   <p> Шосс перерыл всю комнату в поисках средств, которые могли им послужить. Он нашел две бутылки масла, одна из которых была полупустая, и слил в нее остатки масла из двух больших фонарей, стоявших на полках у стены. Он понимал, что даже с тем опытом, который он получил прорываясь сюда этого явно недостаточно. Однако ничего не сказал остальным, которые следили за его действиями с разгоравшейся надеждой.</p>
   <p> Поставив обе бутылки перед дверью, за которой уже давным-давно стихли какие-либо звуки, он принялся искать что-нибудь, из чего можно было сделать факел, но ничего не нашел. Нектарус понял его взгляд и тут же послышался треск раздираемой материи — он до колена оторвал полу своей мантии. Остальные незамедлительно последовали его примеру, пожертвовав частью одежды, и вскоре Шосс, разбив кстати подвернувшуюся табуретку, соорудил из ее ножек четыре вполне приличных факела. Оставалось лишь обмакнуть их в масло и поджечь.</p>
   <p>— Итак, — сказал он задумчиво. — Твари разошлись. Должно быть, пленников сюда водворяют не в первый раз и они быстро теряют к ним интерес, поскольку им никогда ничего не перепадало. Или же вампир как-то запретил им интересоваться людьми, которые находятся здесь в заточении. Значит, когда мы побежим назад, у нас будет какое-то время, пока они всполошатся и набросятся на нас. Тогда надо будет запалить факелы, а парочку тварей окатить маслом и поджечь — они отлично горят, я убедился в этом собственными глазами! К счастью, я запомнил путь, по которому добрался сюда, хотя, признаюсь честно, в такую кошмарную передрягу я не попадал даже тогда, когда оказался наедине с десятками лжемонахов в подземельях Нейской башни. Удивительно, но я вроде бы помню, куда нам идти. Все-таки годы моих сомнительных делишек не прошли даром — кое-какие мои навыки вашему ордену пригождаются уже не в первый раз.</p>
   <p>— А что дальше? — нервно спросил Сол.</p>
   <p>— А дальше мы должны пробиться к выходу. Мы либо подожжем пару-тройку этих чудовищ, либо же запалим по пути два небольших пожарчика, и на какое-то время это остановит их желание добраться до нас.</p>
   <p>— Как ты собираешься поднять плиту? — уточнил Нектарус.</p>
   <p>Шосс нахмурился. Это была самая уязвимая деталь его плана. До выхода их шансы пробиться были довольно высоки, если по дороге не сплоховать и если тварей не окажется гораздо больше, чем им известно. Однако дальше действительно вставало неумолимое препятствие в виде глухой каменной плиты, закрывавшей выход и поднимавшейся только путем приведение в действие отпирающего механизма.</p>
   <p>— Я думаю, рычаг должен быть где-то поблизости от выхода, — сказал он, но в его голосе более не чувствовалось прежней уверенности. — Там слева и справа почти сразу в пещере виднелись боковые ходы, которые, насколько я мог заметить, представляли собой подземные комнаты естественной природы. Конечно я ни черта там не увидел — проклятая тьма крайне неохотно расступалась от света моего фонаря, однако думаю, что рычаг должен быть где-то там. Тот, кто все это спроектировал по логике вещей должен был поместить отпирающий механизм поблизости от двери, чтобы каждый раз не таскаться от него до двери через полподземелья. Ведь надо полагать, что прежде эта пещера использовалась куда чаще и совершенно для других целей. Значит, не было смысла прятать рычаг куда-то к черту на рога.</p>
   <p>— Почему же тогда его нет с внутренней стороны, сразу у двери? — с сомнением спросил Нектарус.</p>
   <p>Шосс нахмурился, обдумывая этот аргумент.</p>
   <p>— Его могли перенести Наблюдатели, когда приспособили это помещение для… иных целей. В том числе как ловушку для болванов вроде меня. Но сомневаюсь что их мастерства хватило бы на то, чтобы сделать что-то особенное. Наверняка механизм просто перенесли на другую стену, которая должна быть с другой стороны коридора, где-то в одном из темных провалов слева или справа. Думаю, что рычаг находится где-то там. Кроме того, Аврелий, с твоих же слов, уходил один. Если рычаг находится где-то далеко от выхода, он рисковал бы выпустить наверх кого-то из этих тварей. Тем более наверняка не в первый раз. Нет, думаю запирающий механизм где-то поблизости от двери. Заманивая меня в ловушку, он наверняка рассчитывал что я буду сожран этими чудовищами, а отнюдь не соображу как мне выбраться на поверхность.</p>
   <p>— А если нет?</p>
   <p>— Если нет, тогда, как говорит наш уважаемый Магистр брат Антоний, "да помоги нам Господь"!</p>
   <p>Присутствующие обдумали план, предложенный Шоссом и нашли, что у них действительно есть шанс на спасение. Все что от них требуется, это двигаться очень быстро и действовать слаженно. Тогда, может быть, им удастся совершить задуманное. Если при помощи огня они сумеют пробиться через полчища кровожадных тварей, то останется только найти рычаг, отпирающий двери. Конечно, вся затея очень рискованна, но это лучше чем сидеть здесь и ждать своей участи, которая заключается в том, что им суждено стать пищей мерзкого кровососа. Шосс, правда, не упомянул, что мало того, что рычаг мог все же оказаться в совершенно непредсказуемом и удаленном месте, он сам мог быть выполнен в совершенно неожиданной форме. Ибо на ум Шоссу приходила последняя ступенька лестницы, наступив на которую он немедленно опустил тяжелую каменную плиту.</p>
   <p> Шосс коротко отдавал команды, вооружив товарищей факелами и объясняя каждому его роль. Он несколько раз заставил их повторить маршрут, по которому они должны бежать, чтобы убедиться, что все хорошо его заучили. Ведь каждая промашка или случайная задержка грозит неминуемой, ужасной гибелью. Казалось, обо всем условились. Шосс уже готовился дать команду к бегству, как вдруг Лотар, уже продолжительное время присматривавшийся к стоявшим на полу бутылкам с маслом, вдруг мрачно сказал:</p>
   <p>— Ничего не выйдет!</p>
   <p>Товарищи с тревогой воззрились на него, а Шосс насупившись, воззрился на него с немым вопросом.</p>
   <p>— У нас не хватит масла… Огня. Мы может и сумеем пробиться к выходу, но у нас не хватит времени чтобы удерживать там тварей достаточно долго, чтобы найти рычаг и поднять плиту. Посмотрите сами! Ведь его так мало!</p>
   <p>Масла действительно было всего ничего. Каждая из бутылок была больше, чем та, что использовал Шосс когда прорывался к пленникам, но его состав был более горючим, и, кроме того, теперь их было пятеро. Мало того, что они не смогут двигаться с проворством Шосса, с другой стороны их не ждет надежное укрытие, в котором оказался сам Шосс, когда его втащили внутрь как раз в тот момент, когда опомнившиеся и набегавшие твари уже готовились разорвать его в клочья.</p>
   <p> Это поняли все, и печать уныния отразилась на лицах всех людей, которые только что были озарены надеждой на спасение. Шосс хотел было возразить, но понял, что ему ровным счетом нечего сказать. Воин был прав, и либо по случайности, либо намеренно тюремщики позаботились о том, чтобы у запертых тут людей не оказалось в том числе и такой возможности на бегство. Шосс мучительно размышлял, что же можно предпринять, и никак не находил ответа. Казалось, положение было совсем безвыходным, и непроглядный мрак, плотной субстанцией заполнявший каждую щель этой глубокой пещеры, начал проникать в похолодевшие сердца людей.</p>
   <p>— Если бы хоть как-то удалось их отвлечь! — в отчаянии вырвалось у Шосса, который сознавал все свое бессилие и никак не мог решиться отправить людей под своим началом практически на верную гибель. — Если бы найти такую возможность!..</p>
   <p> Это были слова, которые запоминаются на всю жизнь, так как изменить уже ничего нельзя — жертва принесена, и надо как-то с этим жить, даже если произошедшее было сделано во благое дело. Тяжкий груз вины может гранитной скалой давить на вас до конца своих дней. Вы будете уверять себя, что вашей вины не было, и что, если рассудить здраво, то в конечном счете все обернулось к лучшему, а иначе было бы совсем плохо. Вы будете уверять себя и ваши друзья так же будут пытаться утешить вас, хотя вы будете искать в их лицах сомнение в искренности их слов. Но, быть может, вы все равно сами себя не сможете простить никогда, даже если вас простили другие, даже если вашей вины в случившемся не было, даже если… Мысли о том, что, быть может, можно было найти другой выход и не допустить того, что произошло, могут преследовать вас всю жизнь.</p>
   <p> Себастьян молча поднял бутылку с маслом и полил свой факел. Шосс проследил за ним удивленным взглядом.</p>
   <p>— Постой, еще рано! — сказал он недовольно. — У нас не так много масла чтобы оно понапрасну высыхало.</p>
   <p>Себастьян никак не отреагировал на его слова. Поставив бутылку с маслом обратно, он приоткрыл фонарь, с которым пришел Шосс. На его лице отразилась отчаянная решимость. Шосс заподозрил что-то неладное, но не успел ничего предпринять. Себастьян сунул факел в огонь, который тут же с жадностью ухватился за новую пищу. Лязгнул засов. Себастьян одним рывком распахнул дверь.</p>
   <p>— Бегите! — крикнул он. — Я их отвлеку!</p>
   <p>Его товарищи отчаянно вскрикнули, пытаясь его задержать, но он со всех ног бросился прочь в сторону противоположную той, куда они все должны были бежать к выходу. Гул его шагов эхом прокатился под мрачными сводами, а его громкий крик мигом взбудоражил всех отвратительных чудовищ. Сильным и чистым голосом, ни на мгновение не дрогнувшим от сознания той участи на которую он себя обрек, он произносил слова молитвы.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 11 –</p>
   </title>
   <p> Аврелий уже торжествовал, почти освободившись от пут, которыми тщательно скрутил его этот наглый, но на удивление ловкий тип, которого он так неосмотрительно выпустил из подземелья Геликона. Ну, Аврелий тоже оказался не промах — этот молодчик смог убедиться в этом на собственной шкуре. Жаль он не видел лица этого малого, когда ОНИ накинулись на него из мрака глубокой пещеры. Что ж, он даже не соврал ему — пленники действительно находились там, и более ни одной живой души. Он лишь чуть-чуть слукавил. Аврелий торжествовал и тем ужаснее ему было лицезреть вид разъяренного Шосса, который вдруг появился в комнате в сопровождении повисших на нем пленников. Шосс и сам понимал, что Аврелия нельзя трогать, во всяком случае, до тех пор, пока он не выложит все подчистую, начиная от того, где Елена. Но пока они бегом поднимались наверх по наклонному тоннелю в его ушах стояли крики Себастьяна и мерзкие звуки, которые разнеслись по пещере, когда эти крики прервались. Кровь Шосса вскипела от ярости и Аврелию пришлось бы худо, если бы уцелевшие братья ордена не повисли на Шоссе со всех сторон.</p>
   <p>— Как вы оттуда выбрались? — пролепетал Наблюдатель и тут же ужаснулся кровожадному выражению на лице Шосса.</p>
   <p>Шосс зарычал. Да, действительно, как?</p>
   <p> Лотар насилу сумел втащить обратно в комнату Шосса и Нектаруса, которые, столкнувшись в дверях, хотели броситься следом за Себастьяном. Но тот уже скрылся где-то в глубинах пещеры, и лишь звук его голоса, топот ног и далекий отсвет факела напоминал о том, какую жертву он совершил для того, чтобы его товарищи обрели шанс на спасение. С лязгом захлопнулась дверь.</p>
   <p>— Хотите, чтобы его гибель была напрасной? — с мукой в голосе отчаянно вскричал воин.</p>
   <p>Шосс опомнился. На эмоции времени не было — о них можно будет вспомнить потом, когда они выберутся.</p>
   <p> Мимо двери с хрипом и визгом проносились взбудораженные твари, стекающиеся со всех концов пещеры — они преследовали убегающего во мрак человека. Услышав, как их масса пронеслась мимо, Шосс распахнул дверь и узники побежали в направлении выхода.</p>
   <p> На пути им встретилось совсем немного тварей. Факелы, масло и жаркий огонь сделали свое дело — мерзкие чудовища с визгом шарахались в стороны, а попавший на них огонь тут же с треском начинал пожирать иссохшую кожу.</p>
   <p> Первый пожар Шосс запалил, когда поджег нагромождение гробов. Огонь, охватив горючую смесь, быстро перекинулся на сухое дерево и прежде чем некоторые из преследовавших одинокую жертву тварей опомнились и начали возвращаться, путь им преградило яростно пылающее пламя, с треском пожиравшее гробовые доски. Твари сгрудились по другую сторону, злобно визжа и время от времени делая попытки проползти по потолку, однако языки пламени, взметавшиеся вверх, опаляли их отвратительные тела и они отскакивали назад, беснуясь от бессильной злобы.</p>
   <p> Когда группа была у выхода из тоннеля, Шосс, не теряя ни секунды, бросился в боковой проход искать отпирающий механизм. Несколько тварей выбралось из зияющих чернотой ходов пещеры и сделало попытку наброситься на людей, однако на них плеснули остатки масла, которое вспыхнуло в ту же секунду от прикосновения горящего факела. Немногочисленные твари по эту сторону огненной преграды, шипя и визжа, отпрянули от загоревшихся собратьев, но не оставили попыток добраться до приводящей их безумие в состояние полнейшего исступление горячей крови. Пылающие факелы удерживали их в опасной близости от нескольких человек, которые ловко отбивались от чудовищ, и двоих из них сумели поджечь.</p>
   <p> Шосс не был уверен, хватило бы у него времени на поиск рычага в другой боковой комнате, однако его расчет к счастью оказался верным — рычаг находился на стене, с обратной стороны которой был заканчивающийся тоннель. Он потянул его вниз и тут же почувствовал вибрацию. Бросившись назад, он чуть не попал в лапы вынырнувшей из темноты твари, которая едва не сбила его с ног. Острые зубы клацнули совсем рядом. Извернувшись в самый последний момент, Шосс что есть мочи врезал мерзкому чудовищу в морду и отшвырнул его в сторону. Тварь с визгом отлетела прочь, а Шосс совершил последний рывок до ожидавших его людей. Плита поднялась, но никому и в голову не пришло отступить не дождавшись его возвращения.</p>
   <p> Когда Шосс подбежал, вся группа сделала неожиданный бросок вперед, обжигая немногочисленных подступавших тварей огнем факелов. Те отпрянули, стараясь избежать палящего жара. Потом, как по команде, люди бросились к выходу.</p>
   <p>— Смотрите! — крикнул Сол, когда они были уже в нескольких футах от поднятой плиты.</p>
   <p>Шосс на бегу обернулся. Из дальнего бокового прохода в центральный коридор хлынула волна чудовищ. Должно быть, пещера соединялась с другими своими сегментами где-то еще, и твари обошли пылающее заграждение и теперь что есть мочи пытались настигнуть ускользающих пленников.</p>
   <p>— Быстрее! — заорал Шосс, хотя подгонять людей не было совершенно никакой надобности.</p>
   <p> Они пробежали под плитой. Никто не знал как и когда опустится плита. Шосс ухватился за рычаг, но он и не думал поддаваться. Остальные остановились, не зная что предпринять. В голове у Шосса промелькнуло видение нижней ступеньки, закрывшей у него за спиной вход в пещеру.</p>
   <p>— Бегите наверх, черт бы вас побрал! — рявкнул он. — Бегите или мы все погибнем!</p>
   <p>Выхватив факел у кого-то из спутников, он встал поперек дверного проема и воткнул свой факел прямо в морду первой из подбежавших тварей. Та взвыла и закрутилась на месте, со свистом рассекая воздух когтистыми лапами. Но набегали новые. Шосс понял, что продержится здесь очень и очень недолго. Целая группа тварей, за которыми подбегали уже десятки других, разом рванулась в дверной проем в стоявшему там человеку. Шосс встретил их огнем, но тварей было слишком много и они, врезаясь друг в друга, толкали передних, опаленных жаром пламени, все дальше. Через мгновение беснующаяся масса оказалась в проеме. Одна тварь, выбравшись из-под ног своих мерзких собратьев на четвереньках, бросилась на Шосса, опрокидывая его навзничь. Шосс успел заметить, что беснующаяся толпа подалась вперед. Сейчас они вырвутся! И тут раздался гул и скрежет камня. Тяжелая, глухая каменная плита рванулась вниз и погребла под собой сразу нескольких чудовищ, которые уже почти дотянулись до Шосса. Лишь их высохшие омерзительные руки с длинными изогнутыми когтями судорожно царапали пол, торча из-под придавившей их гнусные тела каменной глыбы.</p>
   <p> Тварь, которая повалила Шосса, едва не добралась до его шеи. Отвлеченный зрелищем прорывающихся чудовищ, Шосс не успел оказать должного сопротивления и тварь, получив явное преимущество, едва не вонзила свои зубы в желанную плоть. Сцепившиеся Шосс и чудовище катались по полу. Чудовище злобно хрипело и его осклабленная пасть, казалось, сейчас вопьется в жертву. Что-то мелькнуло и тварь, получив сильнейший пинок в голову, с хрустом и визгом отлетела в сторону. Запыхавшийся Шосс молниеносно вскочил на ноги. Подбежавший Лотар, не говоря ни слова, одним прыжком оказался у кувырнувшегося наземь чудовища и нанес ему еще один удар, потом еще. Подскочил Шосс, на ходу выхватывая из рукава кинжал, и тут же всадил его в шею твари. Потом, стиснув зубы, рванул лезвием. Иссохшая плоть и жилы разошлись под блеснувшим клинком как сливочное масло, обнажив кость, которая с хрустом разошлась под яростным нажимом. Голова твари откатилась к каменной плите. Тело судорожно задергало конечностями и быстро затихло.</p>
   <p> Тяжело дыша, Шосс плюхнулся на пол прямо у тела поверженного монстра. К нему подошли остальные, которые, услышав как опустилась каменная плита, немедленно вернулись обратно.</p>
   <p>— Кажется, спасены, — неуверенно сказал Сол, не без дрожи прислушиваясь к глухим звукам, доносившимся из-за толстого камня, где бесновались десятки тварей.</p>
   <p>— Да, но какой ценой! — с горечью промолвил Лотар. — Бедный Себастьян.</p>
   <p>— Он обрек себя на страшную смерть, — с какой-то погребальной торжественностью сказал Нектарус. — Но своей великой жертвой он дал нам шанс на спасение и мы его не упустили. Когда мы окажемся в безопасности, надо будет как следует почтить его память! Кстати, надо поторапливаться. Кто знает, что сейчас происходит наверху. Может быть Аврелий уже освободился и побежал за своим господином как побитая собака.</p>
   <p>При упоминании об Аврелии у Шосса перед глазами возник образ Елены, быстро сменившийся убегающим в темноту Себастьяном, выкрикивающим слова молитвы. Он вспомнил, как ему показалось, будто бы лицо Наблюдателя озарило торжествующее выражение как раз перед тем, как он ушел искать вход в подземелье. Ярость плеснулась Шоссу в голову. Он вскочил на ноги и злобно зарычал так, что окружавшие его люди в страхе отшатнулись в стороны. Потом стремглав бросился наверх. Переглянувшись, его спутники почуяли неладное и рванулись следом.</p>
   <p> Теперь Шосс, забыв про то, что надо не кромсать Аврелия на мелкие кусочки, а хорошенько допросить, и на этот раз постараться вытянуть из него все до последней мелочи, рвался к побелевшему от страха Наблюдателю, из последних сил удерживаемый Лотаром и Солом. Трое других Наблюдателей, кажется, еще не приходили в себя и были лишь пассивными участниками этой сцены. Нектарус прошел вперед, присел возле дрожавшего от страха Аврелия и мягко, по-отечески сказал:</p>
   <p>— Я думаю, теперь тебе лучше рассказать все без утайки. Потому что когда наш друг вырвется, от тебя останется не намного больше, чем от того, кто попадает в лапы тех мерзких чудовищ, которые обитают во мраке вашей гнусной пещеры.</p>
   <p>Уговаривать Аврелия не понадобилось. Не сводя полного ужаса взгляда с разъяренного Шосса он сбивчиво заговорил.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Их господин носил имя Януш. Никто не знал, было ли это имя дано ему при рождении, когда он был человеком, или же он взял его позднее. Было известно лишь одно — он ходил по земле многие века, набираясь силы и могущества. Он был силен, но был и осторожен. Свою неуемную жажду он держал под контролем, стараясь не допускать излишеств и всегда выбирая себе в жертву кого-то, чье исчезновение или смерть не вызовут излишнего внимания или кривотолков. Ночью его сила была поистине огромной. Он мог туманной дымкой скользить по улице, серебристым облачком двигаться по лунной дорожке, проникать в самые тщательно запертые помещения и оборачиваться какой-нибудь тварью вроде летучей мыши, которую от прочих собратьев можно было отличить лишь слишком крупными размерами. Он мог быть вездесущим и бесшумно разить свою жертву и ночью он был полновластным господином и повелителем. Днем же его сила была существенно ограничена. Когда он был достаточно насыщен кровью жертв, то дневной свет переставал его обжигать и лишь слишком пунцовые губы могли выдать его истинную сущность немногочисленным посвященным. Когда его голод отступал, утоленный горячей благоухающей кровью, он мог выдавать себя за обычного человека, разгуливая при свете дня и даже ведя светскую жизнь. Однако днем он уже не мог становиться призрачным облачком или густым клубящимся туманом. Его физическая сила намного превышала человеческую, но все же была в разы слабее той, которой он обладал, когда божественное светило уходило за горизонт до утра. Но, тем не менее, он мог при случае обернуться летучей мышью или черным котом. Но летучая мышь днем видит очень плохо, а огромный черный кот большого доверия у горожан так же не вызывал, поэтому вампир прибегал к этим превращениям только в самом крайнем случае, тем более что подобная трансформация сильно подтачивала его силы, ибо солнечный свет всегда оставался его врагом. Но дневное времяпрепровождение позволяло ему вести жизнь, имевшую ряд преимуществ. С незапамятных времен он выдавал себя за богатого и знатного человека, тем более что он действительно обладал несметными сокровищами, накопленными за долгие годы существования. Он был знаком со многими влиятельными богачами и вельможами Константинополя, и его знание жизни и, в особенности, ее пороков, снискали ему благосклонное внимание у многих имеющих вес людей. Не стоит детально описывать разврат и излишества, которыми он потчевал своих гостей, с завидным постоянством посещавших его приемы для избранных — это можно опустить. Точно известно лишь то, что он наладил отличные связи и не раз пользовался услугами своих влиятельных знакомых для улаживания кое-каких своих дел, в том числе скрывая с их помощью свои время от времени случавшиеся промашки. Тем более что об их истинной подоплеке никто из них не догадывался. Тот особняк, в котором Шосс обнаружил похищенную Елену, оказался всего лишь одним из домов, в котором Януш устраивал приемы для гостей. Сами гости никакого отношения к похищению девушки не имели, хотя запросто могли отнестись к подобной выходке более чем лояльно — для удовлетворения похоти некоторых из них Януш неоднократно проделывал подобные номера с кем-то, чье исчезновение запросто сходило ему с рук, и действовал он не только в пределах города. Но его веселящиеся гости не знали, какая участь ждет впоследствии тех, кого он предлагал своим уважаемым приятелям. Януш пользовался доверием и уважением как богатый, знатный человек, умеющий искусно и тонко развлечь своих влиятельных друзей.</p>
   <p> Когда Януш был пресыщен кровью, мир перед ним раскрывался дивными красками и извечный холод отступал. Но когда неутолимая жажда вновь давала о себе знать, дневной свет начинал обжигать его кожу, заставляя искать укрытия потемнее и желать новую жертву. Но древний вампир был осторожен. Он не бросался сломя голову на поиски добычи, а мог удалиться в свой каменный саркофаг и лежать там долгое время, ощущая как холод все больше окутывает его немертвое существо, а мир вокруг из пышущего красками превращается в серый, с кроваво-красными пятнами наполненных бурлящей кровью людей. Длинные промежутки между охотой позволяли вампиру наиболее эффективно скрывать свое присутствие на этом свете. Когда же голод становился совсем нестерпимым, вампир выходил из своего холодного камня и в ночной тьме искал свою жертву, стараясь чтобы сильнейшее желание не замутило злобный холодный рассудок. Насытившись первым человеком, попавшим в его смертельные объятия, он гораздо более обстоятельно выискивал следующего и так до тех пор, пока его извечная жажда снова не отступала вместе с гнетущим его холодом, а мир опять не расцветал яркими красками, недоступными взгляду простых смертных. Тогда Януш вновь выходил при свете дня и снова мог вести светскую жизнь, каждый раз придумывая своим приятелем новую историю касательно неотложных дел, по которым он уезжал из города.</p>
   <p> Но сила вампира была еще и кое в чем другом, ибо крайне сложно было бы многие века выдавать себя за разных людей. Сильный вампир обладал способностью затуманить разум человека, а то и вовсе подчинить его себе, что зависело от личностных качеств жертвы. Он не мог делать этого на расстоянии — для этого был необходим прямой контакт с глазами человека, но в случае если это было осуществимо, жертва могла полностью попасть под его влияние. Лишь крайне немногим удавалось противостоять воле вампира, но и они ощущали воздействие на свой разум. Поэтому вампир, проникший к своей жертве, мог не бояться произвести ненужный шум, если ему удавалось загипнотизировать ее своей волей. Человек переставал сопротивляться и ждал своего мучителя, а вампир беспрепятственно утолял свою отвратительную жажду горячей кровью. Но для этого нужен был близкий контакт, не угрожавший никакими осложнениями самому вампиру, поэтому Януш даже обладая такими дьявольскими возможностями вынужден был соблюдать осторожность.</p>
   <p> Братство Наблюдателей оказалось для него неплохим подспорьем. Когда Наблюдатели вычислили его существование и нагрянули с целью пленить могущественное существо, они ошиблись лишь в одном — времени, когда вампир должен лежать в своем гробу. Этот короткий промежуток, когда заходящее солнце исчезает за горизонтом был самым уязвимым местом вампира, и в течение заката он должен был какое-то время лежать в своем логове. Наблюдатели упустили из виду лишь то, что он должен находиться там не весь этот промежуток. Он должен был находиться в своем гробу во время захода солнца, но не все время, а лишь его часть. Они пришли слишком рано, и вампир, хоть и находился в своем логове, еще не был уязвим. Он набросился на них и убил большую часть братьев прежде, чем они сумели опомниться. Оставшихся в живых он пленил и пытал и узнал о братстве Наблюдателей все что смог вытянуть из истекающих кровью тел. Он быстро пришел к выводу, что Наблюдатели могут оказаться ему полезны и их знания послужат росту его могущества. Януш понимал, что Наблюдатели, не дождавшись возвращения своих братьев, сообразят, что стряслась беда и соберут куда большие силы. И он нанес удар первым. К его глубокому сожалению и злости расчет оправдался гораздо менее задуманного. Противостояние было коротким, но братство, непривыкшее к силовым действиям, быстро пало. Большую часть братьев тем не менее пришлось убить. Немногие убежали и жили в страхе до конца своих дней, боясь собственной тени. Оставшимся он предложил свои условия и свою волю. Все кроме семерых гневно отвергли такую милость — стать рабами вампира, беспрекословно подчиняясь его воле и отдать свои знания на служение его могуществу. Вампир разгневался. Но он не убил Наблюдателей. Точнее, не просто убил. Он высасывал из них кровь, замещая ее частичкой своей собственной, и это ужасное действо должно было превратить несчастных в его отвратительное подобие, однако для окончательного обращения в кровососущую тварь необходимо было отведать свежей крови, а Януш не дал своим жертвам это сделать. Трансформация не была завершена и в умерших телах осталось лишь кровожадное безумие и чувство вечного холода и неутолимой жажды. Он проделывал это снова и снова, заточая живых мертвецов в глубинах тайной пещеры Наблюдателей, но все же лишь последние семеро дрогнули и поклялись ему в вечной верности. Януш заразил их тела своей кровью. Отныне они принадлежали ему. Он мог говорить с ними на расстоянии, отдавая приказы и изъявляя свою волю, но они сами не могли этого делать ни с ним, ни друг с другом. Присягнувшие на служение ему Наблюдатели перестали стареть, бояться болезней и яда. Но цена, которую они заплатили за такую жизнь была ужасна — они стали рабами вампира, который перенес на их плечи всю черную работу. Отныне они должны были добывать ему большую часть пропитания, пока он лежал в своем каменном саркофаге, который был перенесен из его прежней обители. Януш быстро убедился, что уцелевшие Наблюдатели не в состоянии удовлетворить его запросы касательно некоторых вещей, которые он хотел добавить к своему могуществу посредством накопленных братством знаний. Вампир сильно разгневался, но все же решил, что слуги, пусть и не оправдавшие его ожиданий, лучше, чем ничего.</p>
   <p> С тех пор Аврелий и другие служили вампиру. Людей отбирали и похищали в соответствии со строгими указаниями господина. Оставшиеся Наблюдатели действовали не только в Константинополе, но и далеко за его пределами. Живые мертвецы охраняли покой вампира, и не трогали лишь его самого и тех, в ком чувствовали его неживую кровь. Похищенных людей помещали в узилищах в глубине пещеры, где они томились в ожидании, пока густой клубящийся туман не начинал сочиться под дверью, втекая в западню из которой не было выхода. Изголодавшийся вампир входил к приготовленной добыче и утолял свою жажду. Когда силы восстанавливались, он покидал свой холодный камень и выходил на поверхность.</p>
   <p> Однажды двое из уцелевших Наблюдателей, возненавидя свое ужасное существование, пробрались вниз, чтобы попробовать покончить с вампиром. Их попытка оказалась неудачной — Януш побеспокоился на случай такой возможности. Кара, которая постигла предателей была настолько ужасна, что упоминание о ней будет опущено. Оставшиеся пятеро более никогда не помышляли о том, чтобы повторить их попытку, страшась их ужасной судьбы.</p>
   <p> Пресытившийся Януш иногда пускался со своими слугами в откровения, в силу которых становится возможным поведать многое об его сущности и жизни. В том числе он отмечал, что давно подумывал о том, чтобы обратить кого-то по его образу и подобию, однако каждый раз удерживался от этого желания, ибо вновь обращенные могли оказаться не такими осторожными как он, наделать глупостей и поставить под угрозу само их существование. Поэтому и Наблюдатели всего лишь несут в себе частичку его крови, являясь его верными слугами, но все еще могут жить как обычные люди, хотя и с некоторыми явными преимуществами. Из недостатков является то, что вампирская кровь совершенно не переносит некоторые вещи, например серебро, распятие и освященную воду… Но на это со временем перестаешь обращать внимание.</p>
   <p> Однажды господин призвал Наблюдателей к себе. Его было не узнать — он весь заходился от овладевшего им желания. Он сказал, что почувствовал какое-то сильнейшее возмущение, и это возмущение явственно исходило от чьей-то крови. Чувство, которое у него возникло, было поистине восхитительным — на него повеяло чем-то древним и могущественным. Источник этой силы находился где-то в городе — он явственно это ощутил, но импульс был столь кратковременным и столь необычным, что он не успел определить откуда он исходит. Он точно знал, что это был человек. Человек, кровь которого была отмечена чем-то особенным, и от нее исходили такие волны, что он понял одно — он должен заполучить этот восхитительный источник. Вампир едва не трясся от овладевшего им желания попробовать этой изумительной крови, которая манила и дразнила его отвратительный аппетит. Он как гурман, тысячу лет не встречавший ничего подобного, вдруг узнал, что где-то неподалеку есть что-то такое, чего он никогда не пробовал и, быть может, более никогда не сумеет отведать.</p>
   <p> Наблюдатели отправились на поиски, хотя плохо представляли себе что же именно они должны искать — чувство, посетившее вампира, на человеческий язык и ощущение почти не передавалось. Исходя из сообщенного им Янушем они, применяя кое-какие свои знания, пытались отыскать то, что так взбудоражило их господина, но все их усилия оказались тщетными.</p>
   <p> Януш злился. Он более не ощущал никаких признаков существования восхитительной крови с тех пор, как случайный кратковременный импульс не взбудоражил все его неживое существо. И его слуги, которых он все чаще называл бездарными ни на что негодными отродьями проявили полную беспомощность в поисках величайшего наслаждения для своего господина. Наблюдатели тряслись от страха видя, в какую ярость приходит вампир и каждый день ожидали мести его не на шутку разыгравшегося гнева.</p>
   <p> Однако вампир понял что, возможно, его жалким слугам не под силу осуществить то, что может только он сам. Пресытившись доставленными ему очередными жертвами, он сам вышел на охоту после продолжительного периода лежания в саркофаге.</p>
   <p> Ночами он рыскал по городу, пытаясь найти того, кто сотряс мир мощным всепроникающим импульсом, вызвав в нем такую бурю вожделения. Днем он продолжал вести светскую жизнь, но все его мысли были поглощены той кровью, которая вдруг отозвалась словно на чей-то зов, открыв ему свое изумительное существование.</p>
   <p> Однажды, когда Януш уже отчаялся найти то, что искал, ведь на протяжении тысячи лет он не встречал ничего подобного, импульс вдруг повторился. На этот раз он был куда более мощным и все существо вампира всколыхнулось ему навстречу. Он более не поручал своим ничтожным слугам искать то, к чему так стремился. На этот раз он хорошо почувствовал, откуда исходит восхитительный зов желанной крови. Теперь желанная добыча не должна была ускользнуть от него и скоро, очень скоро он должен был припасть к этому восхитительному источнику, наполненному горячей, взбудоражившей его кровью.</p>
   <p> Многие дни он сужал район поисков, пока не ограничился всего лишь несколькими домами. Он знал, что то что он ищет находится совсем рядом, но никак не мог точно определить кто же именно так его влечет. Однажды ночью он, привлеченный волнующим запахом, заглянул в окно одного из домов. Девушка, которая жила в этом доме, явно почувствовала его жадный, оценивающий взгляд и сильно перепугалась. Осторожный Януш ретировался. Он чувствовал, что от этой девушки исходит что-то необычное, но не был до конца уверен, та ли она, кого он ищет. Вампир вернулся позднее и к своему сильнейшему неудовольствию обнаружил, что у девушки появился охранник, который с явным вниманием выискивал кого-то в ночной тьме. Разумеется, Януш мог справиться с ним без особого труда, но он не хотел рисковать. Желанная добыча была где-то совсем рядом и он не хотел, чтобы какая-то досадная случайность отдалила ее, а то и вовсе сделала недоступной. Он стал ждать, ни малейшим намеком не выдавая своего присутствия.</p>
   <p> Через несколько дней человек, явно охранявший девушку, не появился на своем посту. Януш втянул ночной воздух, пытаясь определить его запах, но не обнаружил его присутствия. Зато в его злобное сознание неожиданно проник тонкий запах крови, которая так взбудоражила все его существо. Да, это была та самая кровь! Ошибки быть не могло! И запах исходил из той самой комнаты, где спала прежде напуганная им девушка. Белым, клубящимся туманом он проник через щели в закрытом окне ее комнаты и оказался подле ее постели. Пьянящий аромат защекотал его вожделение. У девушки оказалась маленькая ранка на пальце, и пролитых капелек крови оказалось достаточно, чтобы вампир безошибочно определил, что именно ее он так страстно желал уже долгое время. Вместе с тем он одновременно понял, что просто взять и выпить досуха этот изумительный источник чудесной крови будет просто непростительным кощунством. Нет, он должен в полной мере насладиться этим непередаваемым удовольствием. Девушка словно почувствовала его присутствие и стала просыпаться. Он накинулся на нее и после короткой борьбы погрузил ее в беспамятство. Януш старался действовать с предельной осторожностью, чтобы не причинить драгоценному существу ни малейшего ущерба. Стянув с ее пальца повязку, он растревожил ранку и пьянящая, благоухающая кровь несколькими капельками просочилась ему в горло. Вампира охватил дьявольский восторг. Открыв окно, он с величайшей осторожностью поднял драгоценную ношу и исчез с ней в тишине ночи.</p>
   <p> Януш был настолько обворожен вкусом крови этой девушки, что с трудом мог заставить себя отойти от нее дальше чем на несколько шагов. Решив не отменять заранее назначенный прием для очень важных гостей, он расположил девушку в потайном подвале особняка, убедившись что она не сможет самостоятельно освободиться. Он несколько раз наведывался к ней, не говоря ни слова и пожирая ее глазами, и пару раз позволил себе под видом смены повязки припасть к ранке на пальце. Ему очень хотелось поскорее укусить ее в белоснежную шейку, где, сводя его с ума, пульсировала разгоняемая сердцем кровь, но на шее девушки на очень короткой цепочке висело распятие, от которого исходила такая мощь, что вампир боялся к нему прикоснуться. Что ж, распятие не помеха — его можно и снять. Этим займутся его слуги. А пока он будет страстно желать свою драгоценную добычу, распаляя свой и без того доведенный до апогея аппетит.</p>
   <p> Когда Януш находился наверху среди своих гостей, он вдруг почувствовал явственно приблизившийся запах девушки, который вдруг стал удаляться. Заподозрив неладное вампир выскочил в холл и увидел, как какой-то неизвестный мужчина пытается вывести ее из особняка. В мужчине он незамедлительно признал того человека, который последние дни неотступно находился при девушке. Янушу еще прежде показалось, что он уловил его запах, однако он отмел эту мысль как абсурдную — его ноздри были слишком забиты ароматом изумительной крови, а внимание отвлечено приемом гостей. Как можно было выследить его или эту девушку? Никак! Это невозможно. Это под силу лишь кому-то вроде него самого. Но все же вампир убедился, что этот человек как-то нашел похищенную им девушку. Ярость ослепила вампира. Он схватил человека за горло и собирался убить его не смотря на то, что дом его был полон гостей — ничего, знатные господа прикроют его от любых неприятностей. Однако дерзкий человечишка вдруг вонзил ему что-то прямо в сердце. Серебро! Это было ненавистное серебро! Януш зашатался, стремительно теряя силы и ослабив свою хватку. Человечишка оказался на удивление силен. Он отбросил на глазах слабеющего Януша прочь, оставив в его теле серебряный кинжал. Тут еще более некстати появились гости Януша, ставшие свидетелями этой драматической сцены. Девушка и мужчина убежали, а хмельные гости устроили бестолковую погоню. Януш хрипел и дергался на полу, но жгучее серебро никак не выпадало из раны. Время, когда он должен был ненадолго отлучиться в свой гроб было очень близко, и это отнимало у него и без того ослабшие силы. Когда наконец ему пришли на помощь, он смог начать действовать. Ни о каком преследовании девушки не могло быть и речи — он очень ослаб и остаток сил употребил чтобы затуманить разум гостей. К счастью, они были достаточно пьяны и слишком больших усилий, на которые он был уже попросту не способен не понадобилось. Он убедил всех, что рана оказалась скользящая, лишь оцарапав ребра, и что он не хочет чтобы против этих людей были предприняты какие-то преследования. Он-де сам виноват — пленил женщину, а ее ревнивый муж выследил его и едва не убил. Неужели его благородные гости хотят, чтобы этот забавный, но все же незаконный инцидент выплыл наружу? Все живы-здоровы и лучше поскорее забыть эту неприятную историю.</p>
   <p> В свое логово вампир еле успел вернуться почти обессилев. Усилия, которые он приложил чтобы Елену и ее дерзкого вызволителя не преследовали опять же диктовались страхом перед тем, что безжалостная машина закона, запущенная его вельможными гостями, могла непоправимо навредить девушке прежде, чем он сможет снова до нее добраться. Нет уж, он должен защитить свою добычу всеми силами.</p>
   <p> Вампир восстанавливал силы при помощи жертв, которых доставили ему Наблюдатели. Каждый час казался ему вечностью, а их прошло очень и очень много, и он уже готов был выпить своих слуг, но все же дождался, пока они принесли столь необходимую ему сейчас добычу.</p>
   <p> Прошло несколько дней прежде чем он сумел восстановить свои силы. Потом он вышел. Был день, но Януш не стал дожидаться ночи. Он явился к дому девушки. Она была там. Вампир впился в нее жадным взглядом, но она как будто почувствовала его присутствие и испугалась. Януш ощутил приближение того человека, который уже помешал ему, вызволив добычу из рук вампира, когда он уже считал ее своей собственностью и при этом едва не погубив его светское прикрытие. О, как он ненавидел этого человека! Он ему обязательно отомстит, но месть эта будет особой и очень страшной. Он не будет торопиться — у него будет масса времени, чтобы придумать что-то подходящее такой дерзости. Но сейчас — осторожность. Януш не хотел убивать этого наглеца — это было бы слишком просто, и он не хотел чтобы как-то пострадала девушка. Надо было быть очень аккуратным. На сей раз он не допустит ошибки и не позволит, чтобы ему кто-нибудь помешал. Януш занял наблюдательный пост неподалеку, однако глазастый человечишка, кажется, обнаружил его и там.</p>
   <p> А потом он понял, что мужчина увозит девушку прочь из дома. Вампир последовал за ними, но хитрый человек нанял лодку и они с девушкой поплыли на другой берег бухты. Вампир не сумел догнать их и потерял из виду. Ночью он продолжил поиски, но эта парочка, судя по всему, бесследно исчезла, скрывшись из города в неизвестном направлении. Януш был в ярости. Желанная добыча сбежала от него как раз тогда, когда он был уверен, что теперь она в его власти! Гневу его не было предела. Он клялся, что человек, дерзнувший похитить ее у него из-под носа пройдет через все муки ада, когда попадется к нему в руки.</p>
   <p> Девушка не могла прятаться от него вечно. Януш должен был уладить здесь кое-какие дела и потом сам сможет отбыть куда понадобится. Если будет надо, он перевернет всю византийскую империю, но отыщет это сокровище. Может быть, даже его слуги сумеют оказать какую-то помощь.</p>
   <p> Надо сказать, недавнее прибытие в Геликон каких-то чужаков, один из которых оказался старинным приятелем его слуги — Аврелия — сразу вызвало в Януше недовольство. Этот болван Аврелий не сумел сообразить отшить незваных гостей, и болтал что-то о давнем обещании. Неужели он не понимал, что их жизнь отныне такова, что лишние контакты им совершенно ни к чему, особенно с теми, с кем они прежде поддерживали какие-то знакомства? Ведь прежде Януш решил, что братство Наблюдателей как раз идеально подходит для его замысла в силу своей скрытности и уединенности, а тут — на тебе! Он ясно намекнул Аврелию, что от его гостей хорошо бы как можно быстрее отделаться, но пока что у того это не очень-то выходило.</p>
   <p> Когда стало ясно, что девушку теперь, возможно, придется искать по всему свету, вампир пришел в окончательное негодование. Терпение его истощилось и он приказал Аврелию избавиться от гостей в Геликоне. Тот незамедлительно отправился выполнять поручение, но что-то у него не заладилось и он вернулся так и не выполнив приказа. Януш хотел было разгневаться, но вдруг уловил исходящий от Наблюдателя запах, который с некоторых пор затмевал для вампира все на свете. Это был запах девушки. Вцепившись в Аврелия так, что тот от страха решил, что сейчас ему придет конец, вампир вытряс из него все подробности.</p>
   <p> Это было невероятно! Он собирался искать девушку, которую, как оказалось, звали Елена, возможно по всему свету, а она преспокойно пряталась в их собственном поместье с этими неудобными чужаками. Как она там оказалась и какое к этому имеют отношение гости Аврелия можно было выяснить позднее. Как раз Аврелий с прочими Наблюдателями этим и займется. А девушку доставят к нему. И на этот раз более ничто не помешает ему насладиться желанной кровью и он растянет это удовольствие так долго, как это будет вообще возможно.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> — Дальнейшее вы знаете, — закончил Аврелий, с явным облегчением посматривая на остывавшего Шосса, который уже не рвался вперед в попытке изувечить Наблюдателя.</p>
   <p>— Откуда тебе все так хорошо известно? — покачав головой, спросил Нектарус.</p>
   <p>— Я же говорил, иногда Януш пускался в откровения, — пояснил Наблюдатель. — Когда мы помогли ему снова захватить Елену, он был преисполнен к нам самого живейшего расположения. Хлопоча вокруг нее и так, и этак, он рассказывал нам как выслеживал ее, как страстно желал, и как ему помешал тот, кто сейчас стоит среди вас. Он многое рассказал, заодно поручив нам как следует побеседовать с пленниками и выяснить все-все о том, что они делали в Геликоне и как к ним попала эта девушка. Потом он удалился с Еленой, оставив вас на наше попечение.</p>
   <p>Шосс, освободившись от удерживавших его рук, подошел к Аврелию и пристально посмотрел тому прямо в глаза.</p>
   <p>— Куда вампир унес Елену? — спросил он, отчеканивая каждое слово, и в голосе его звенела сталь.</p>
   <p>— А разве ты сам больше не можешь ее отыскать? — озабоченно спросил Нектарус.</p>
   <p>— Нет, — хмуро отозвался Шосс. — Еще здесь я заподозрил, что этот негодяй лжет и никакой Елены здесь нет, но связь могла сильно ослабнуть. Я не был уверен и поэтому спустился вниз. Теперь я точно знаю, что твой старый друг лгал, но мне от этого не легче — я все равно не чувствую присутствия девушки. Если она мертва, то тогда, клянусь, я…</p>
   <p>В его глазах мелькнуло такое выражение, что Аврелий тут же поспешил заговорить:</p>
   <p>— Нет-нет, она не может быть мертва! Януш никогда бы не допустил этого. Во всяком случае, так скоро.</p>
   <p>— Мы сможем проверить связь когда я доберусь до своих вещей, — предложил Нектарус.</p>
   <p>— Возможно. Но сначала этот поганец скажет нам, где кровосос держит Елену!</p>
   <p>В глазах Аврелия снова промелькнул ужас.</p>
   <p>— Умоляю, не требуйте этого от меня! — отчаянно возопил он. — Януш поймет, что это я навел вас на него и его месть будет ужасной. Пощадите!</p>
   <p>— Сейчас, мерзавец, тебе надо думать о том, что с тобой сделаю я, если ты не скажешь мне то, что я хочу знать! — взревел Шосс, хватая Наблюдателя за грудки.</p>
   <p> Однако Аврелий проявил странную твердость. Ужас перед гневом вампира, казалось, надежно заткнул рот его жалкому, дрожавшему от страха телу. Шосс тряс трусливого мерзавца что есть мочи, но тот никак не желал признаться. Из распахнувшегося ворота Шосса выскользнул маленький золотой крестик, некогда подаренный ему несчастной Алиной де Гензенау и, закачавшись на цепочке, коснулся носа Наблюдателя. Тот взвыл нечеловеческим голосом и шарахнулся прочь. Шосс бросил недоумевающий взгляд сначала на крестик, потом на дергающегося Наблюдателя, и его лицо исказила нехорошая ухмылка. Он снял с шеи крестик и приложил его ко лбу Аврелия. Тот заверещал и задергался.</p>
   <p>— Вампирская кровь, говоришь, — сказал Шосс не предвещающим ничего хорошего голосом. — Нектарус, у нас есть святая вода?</p>
   <p>— Откуда же? — развел руками алхимик. — Даже если бы и была, у нас все отобрали. Может быть, в Геликоне… Или в ближайшей церкви.</p>
   <p>— А сделать ее вы что, не в состоянии? — нахмурился Шосс, раздосадованный задержкой.</p>
   <p>— Среди нас нет священников, — уныло отозвался Нектарус. — Брат Антоний мог бы, но его среди нас нет.</p>
   <p>— Постой! — схватил его за рукав Сол. — Ты разве забыл? В случае крайней необходимости воду можно освятить и без священника. Есть для этого особая молитва, но надо минимум два человека для того, чтобы все получилось. Может быть эта вода и не будет обладать всей полнотой силы, как та что получает священник, но все же это лучше, чем ничего.</p>
   <p>— Да, пожалуй ты прав, — задумчиво сказал Нектарус. — По этой части ты гораздо подкованнее меня.</p>
   <p>— Два человека? Вас тут целых трое! Вот и займитесь, да побыстрее, — сказал Шосс не терпящим возражения голосом.</p>
   <p>Алхимики удалились, а затихший Аврелий навострил уши, не понимая что задумал этот странный человек, который умудрился перейти дорогу могущественному вампиру и выбраться вместе с пленными друзьями оттуда, откуда, по его мнению, выйти живым было совершенно невозможно.</p>
   <p> Шосс молча сидел прямо на Наблюдателе и хмуро ждал, пока алхимики закончат. Лотар занял наблюдательный пост у окна, следя за теми кто проходил мимо дома. Воин по указанию Шосса уже вынес в соседнюю комнату всех прочих Наблюдателей, дабы они не мешали предстоящему разговору. Аврелий пробовал было жалобно скулить, но каждый раз кулак Шосса оказывался у его носа, недвусмысленно требуя заткнуться.</p>
   <p> Когда Шосс уже начал терять терпение, Нектарус и Сол вернулись с большой, наполненной водой бутылкой.</p>
   <p>— Не знаю только, получилось или нет, — с сомнением в голосе сказал Нектарус, передавая Шоссу бутыль.</p>
   <p>— А вот наш друг сейчас нам и расскажет, — холодно заметил Шосс, вытаскивая из бутылки пробку.</p>
   <p>Одним резким движением он разорвал на груди Наблюдателя одежду, обнажив старческую грудь. Аврелий понял, что его ожидает, но ничего не успел сказать — Шосс щедро окатил его кожу водой из бутылки.</p>
   <p> Эффект превзошел все ожидания. Вода зашипела и стала пениться, пойдя пузырями. Аврелий заорал так, словно черти в преисподней принялись поджаривать его живьем на огромной сковородке полной кипящего масла. Наблюдатель аж заходился от пронзившей его неистовой боли. В месте касания с освященной водой кожа покраснела, словно политая кипятком. Аврелий бился в своих путах так, что они затрещали. Глаза его выпучились и покраснели, рот исказила судорога.</p>
   <p> Прекратив свое увлекательное занятие, Шосс дождался, пока Наблюдатель придет в себя.</p>
   <p>— Что, не любит кровушка твоего господина святую воду? — заботливо спросил он тяжело дышавшего Аврелия. — Ну что, ты скажешь мне то, что я хочу знать? Где Елена?!</p>
   <p>— Пощадите! — крикнул Аврелий! — Я не могу сказать! Пожалуйста, не мучайте меня! Лучше убейте!</p>
   <p>— О нет, мой золотой, это будет для тебя слишком легким выходом, — холодно сказал Шосс. — Но я вижу, что одной порции тебе показалось мало. Что ж, я достаточно щедр, чтобы отказать тебе во второй.</p>
   <p>С этими словами он вновь стал лить воду на лежавшего Наблюдателя, и на этот раз делал это куда основательнее.</p>
   <p> Вода хлестала ручьем. Наблюдатель заходился от воплей и присутствующие уже всерьез стали опасаться, что эти звуки привлекут внимание прохожих. Кожа Аврелия пошла пузырями и стала лопаться. Освященная вода жгла его так, словно самую его душу кто-то разрывал на части раскаленными клещами, заставляя терзаться от невыносимой боли каждую клетку его грешного тела. Он выл и хрипел, изо рта его пошла розовая пена, а лицо свела судорога. Глаза его выпучились из орбит до предела и белки покрыла кровавая сеточка.</p>
   <p> Когда Шосс перестал, Наблюдатель долго приходил в себя. Когда, наконец, в его глазах снова мелькнул разум Шосс наклонился к нему близко-близко.</p>
   <p>— Если ты сейчас мне не скажешь, где кровосос прячет Елену, клянусь, я залью содержимое этой бутылки прямо тебе в глотку — все до последней капли! Тогда у тебя будет возможность сравнить, что страшнее — гнев твоего ублюдочного хозяина или кипящая в твоей утробе святая вода, которая явно не по вкусу текущей в твоих жилах вампирской кровушке, — горячо прошептал Шосс на ухо Наблюдателю. — А когда ты сдохнешь в страшных мучениях, я займусь кем-то из твоих приятелей. Кажется, кто-то из них уже очнулся и, возможно, окажется куда сговорчивее.</p>
   <p>Казалось, Аврелий сейчас сойдет с ума от боли и ужаса. Но страх перед тем, что сейчас должно было произойти, вытеснил из его памяти угрозы Януша.</p>
   <p>— Хорошо, я скажу все! — возопил он. — Только больше не надо пытать меня! Я скажу все!</p>
   <p>— Я слушаю, — отозвался Шосс, откладывая бутыль в сторону.</p>
   <p>— Другие Наблюдатели этого не знают. Лишь мне известно, где скрывается Януш и где сейчас должна находиться девушка. Поэтому я боялся сказать вам правду — Януш бы сразу понял, кто раскрыл секрет его местонахождения.</p>
   <p>— Ты будешь говорить или нет? — крикнул Шосс, треснув Аврелия головой об пол.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Был полдень. Солнце стояло высоко над головой, ярко сияя с высокого синего небосвода. С позднего вечера было набежали тучи, всерьез заставив опасаться того, что завтрашний день будет пасмурным и дождливым, однако уже с раннего утра светило вступило в свои права. Легкая дымка поднималась с травы и листьев, хранивших на себе выпавшую ночью влагу, стремительно испаряя бриллиантовые капли, в которых солнечное отражение играло тысячами ярких искорок. К полудню остатки ночного дождика бесследно исчезли, и снова стало сухо, но сочная зелень успела получить свою долю влаги из небесной лейки, и теперь чувствовала себя куда удовлетвореннее. Шосс подходил к огромному просторному дому — почти дворцу.</p>
   <p> Когда Наблюдатель рассказал все без утайки, Шосса насилу удалось удержать от немедленного визита в особняк, где должно было находиться логово вампира. Нектарус увещевал, что такой скороспелый поход будет сравни самоубийству, ведь ему надо хорошо подготовиться. Шоссу было очень тяжело сознавать, что он оставляет Елену в лапах кровососа еще на один день, и один бог ведает что там сейчас происходит. Однако он нашел в себе выводы не делать глупых, отчаянных шагов, которые могут лишь окончательно поставить на всем деле жирный крест.</p>
   <p> Наблюдателей препроводили в Геликон и заперли там в том зале, где прежде находился в изоляции Шосс. Приняв некоторые необходимые меры на случай, если вампир нагрянет к ним, обнаружив пропажу своих слуг, братья ордена Кары Господней принялись за работу. Шосс слонялся из угла у угол, мотая нервы себе и другим, и Нектарус в конце концов подсунул ему что-то достаточно сильнодействующее, чтобы отправить его спать до самого утра. Однако даже это средство не смогло избавить Шосса от беспокойных метаний по постели. Спозаранку он вскочил на ноги и снова заснуть уже не мог, даже если бы постарался. Скоро! Совсем уже скоро он отправится туда, где томится Елена и всеми силами постарается показать кровососу всю гибельность его желания причинить вред голубоглазой девушке.</p>
   <p> Нектарус высказал предположение что полдень будет наиболее подходящим временем. Ночью с вампиром вроде Януша справиться нечего и думать, разве что совершенно случайно. Его можно отогнать, но крайне сложно убить, если он сам не полезет на рожон. Днем же он гораздо более слаб, чем в ночное время, и лишен ряда возможностей. То, что Януш будет находиться в своей тайной резиденции можно было с большой долей уверенности предположить из его прежнего поведения, а так же из того, что он говорил Аврелию, унося в своих лапах вожделенную девушку. Алчущий кровосос наверняка денно и нощно находится подле своего желанного сокровища, благо что у него теперь появилась такая возможность. Наблюдатель, сколько мог, рассказал об этом особняке, однако он бывал там всего пару раз и то ненадолго, поэтому от его слов было довольно мало толку.</p>
   <p> Итак, Елена должна была находиться там, а вампир либо где-то рядом с ней, либо же поблизости. Конечно, он мог куда-то удалиться, но на это особо рассчитывать не приходилось. Ведь даже если он будет скрываться где-то в темной части особняка или даже лежать в своем гробу в подвале, недостаточно просто снова вызволить Елену из его логова. Вампира необходимо убить. Убить, потому что, раз положив на девушку глаз, он уже никогда не отступится от своей жертвы и она будет находиться в постоянной опасности. И однажды он нанесет свой удар, а у них же самих может больше не оказаться такой возможности, которая давала некоторые шансы на успех. Кроме того, вампир, как чистейшее зло, несущее смерть и горе людям, должен быть уничтожен во имя того, чему и кому служат братья ордена, и недостойно им прятаться и скрываться от его злобы и мщения.</p>
   <p> Шосс дал Нектарусу понять, что не собирается избегать схватки с кровососом, и дело даже не в Елене, которую он избавит от этого мерзкого чудовища пусть даже ценой собственной жизни. Братья ордена — не единственные кто считает, что с этим упырем надо покончить раз и навсегда. Слишком долго он топтал эту землю, утоляя свою чудовищную жажду. Чаша переполнена. Пора воздать Янушу по заслугам отправив его туда, где его давно заждались. Крики Себастьяна все еще стояли у Шосса в ушах, и его зубы рефлекторно сжимались, словно он сам уже рвал на части иссохших, мертвенно-серых тварей глубокой пещеры. Тварей, созданных кровью вампира из живых. И страшно представить, скольких людей погубило это чудовище, продлевая свое земное существование ценой многих и многих жизней.</p>
   <p> Подходя к воротам огромного особняка Шосс чувствовал какую-то необычную решимость. Не было ни страха ни тени сомнения. Он достаточно владел собой. Но ощущение уникальности происходящего не покидало его ни на секунду. Он понимал, что происходит нечто судьбоносное, быть может, предопределенное свыше, но не имел ни малейшего представления о грядущем исходе. Что ж, он готов ко всему. Пусть будет что будет, но он сделает все от него зависящее и даже невозможное. Тихий скрип узорчатой решетки ворот отозвался в нем громким горном, призывающим на битву готовую к решающему сражению армию. Голова была ясной, мысли текли быстро и свободно. Чуть напряженное тело в любой момент было готово выплеснуть в тренированные мускулы заряд таящейся в нем энергии.</p>
   <p> В отдалении за Шоссом следовали братья ордена. Он категорически отказался от того, чтобы они пошли в особняк вместе с ним. Сам за себя он был в ответе, однако спутники могли оказаться для него скорее помехой, чем подспорьем. С таким дьявольским отродьем как Януш шутить было нельзя, а тот мог нанести удар по группе людей раньше, чем они успели бы дать ему достойный отпор. То, что в одном случае могло стать серьезной силой в другом с тем же успехом становилось слабостью. Шосс категорически запретил спутникам вступать в пределы особняка. Хлебнувшей свежей крови, опьяненный убийством вампир лишь увеличит свои силы, сводя к минимуму шансы на успешный исход всего дела. Братья Наблюдатели однажды уже сделали такую ошибку, и повторять ее ни в коем случае нельзя.</p>
   <p> Подойдя к огромной двустворчатой двери Шосс на какое-то мгновения остановился, словно чувствуя, что решается его судьба. Жребий был брошен, ставки сделаны. Теперь слово за госпожой Фортуной. Или за тем-то куда более могущественным.</p>
   <p> Схватившись за большое, позеленевшее от времени медное кольцо, продетое в нос головы какого-то мистического зверя, Шосс рванул дверь на себя. Она охотно подалась, распахнув перед ним проход, в полумрак которого незамедлительно хлынули лучи солнечного света. Он вошел в просторный мраморный холл, который своим величием мог поразить и куда менее богатое воображение. Но Шосс не стал присматриваться к окружавшим его красотам, хотя либо сам вампир, либо первоначальные хозяева огромного особняка, о судьбе которых можно было догадываться, обладали весьма недурным художественным вкусом. Оглядевшись вокруг, Шосс вдруг рявкнул во всю силу своих легких:</p>
   <p>— Януш!</p>
   <p>Его крик эхом прокатился по сводчатым коридорам и залам, заметался между лестницами и перекрытиями и проник под самые своды крыши, переполошив ютившихся там летучих мышей. Казалось, даже пыль, десятилетиями оседавшая на картинах в богатых золотых рамах, резной мебели черного и красного дерева и позолоченных канделябрах пришла в движение, закружившись в узеньких лучиках едва проникавшего через тщательно занавешенные окна дневного света. Крик Шосса разорвал тихо висящий полумрак, который всколыхнулся прочь от вторгнувшегося в эту тихую, уединенную обитель человека.</p>
   <p> Ответа не последовало. Некоторое время Шосс молча прислушивался к самым малейшим звукам и ему казалось, что он даже улавливает беспокойную возню летучих мышей, которые тревожно зашевелились в темных углах обширного чердака.</p>
   <p>— Януш!! — взревел Шосс снова, на этот раз заорав так, что от натуги у него в горле что-то чуть не лопнуло, а в ушах зазвенело от мощи собственного голоса.</p>
   <p>И не успел стихнуть его крик, многократно отраженный от камня и мрамора, как откуда-то слева издали явственно послышался холодный насмешливый голос:</p>
   <p>— Я здесь. Кто меня зовет?</p>
   <p>Шосс повернулся и стремительно зашагал в том направлении, откуда донесся этот голос. Он шел по длинному каменному коридору, по краям которого были выставлены разные предметы античного и византийского искусства. Многие из них были поистине прекрасны и таили в себе немалую ценность, но он не обращал на них ни малейшего внимания. Глаза его были прикованы к высокой лакированной двери в конце коридора. Черно-белые плиты мрамора под ногами гулко сопровождали его шаги, шум которых он и не думал скрывать. Там, за дверью, его ждали, и он чувствовал это. И хотя много часов назад Нектарус убедился, что связь, излучаемая "Волчьим глазом" практически исчезла, сердце говорило ему, что Елена там. И там же его ожидал Януш.</p>
   <p> С силой распахнув высокие двери Шосс возник на пороге, обводя взглядом открывшийся его взору просторный бальный зал. Голубой, в белых прожилках мрамор устилал пол обширного помещения с высоким потолком, под которым раскинулись богатые хрустальные люстры на сотни свечей каждая. В одном конце на возвышении виднелись музыкальные инструменты. Клавиши одного из них белели в царящем полумраке словно кости скелета. Противоположную часть зала опоясывала низенькая балюстрада, словно призванная оградить танцующих от расположившихся вдоль стен гостей, между которыми должны были сновать слуги с закусками и напитками. Огромные окна не были завешены, но, тем не менее, свет через них просачивался крайне скудно. Кажется, многочисленные стекла, в стародавние времена пропускавшие освещение в избытке, были чем-то покрыты, от чего солнечные лучи бессильно терялись в их толще, и внутрь зала попадал лишь слабый тусклый свет. В центре стоял большой, покрытый белоснежной шелковой скатертью стол с незажженным золотым подсвечником посредине. На столе стояла корзина фруктов и бутылки с вином. Тонкостенные хрустальные бокалы красовались рядом с фарфоровыми тарелками. Во главе стола сидел тот самый разодетый блондин с серыми глазами. На этот раз он был одет куда скромнее и изящнее, однако с первого же взгляда внимание привлекали тонкие дорогие шелка. Лицо блондина хранило презрительно-насмешливое выражение. Голова его была повернута к вошедшему человеку. Рядом с ним, не шевелясь, сидела Елена. По ее лицу разливалась бледность. Голубые глаза девушки смотрели в одну точку. Золотистые волосы рассыпались по плечам. Непослушный локон снова выбился, но на этот раз она не делала никаких рассерженных попыток вернуть его на место. Елена была словно неживая. Шосс, глядя на ее бледное, с неподвижными глазами личико почувствовал, как вскипает его кровь, вызывая прилив гневного румянца, и как где-то в глубине начинает разрастаться праведная ярость.</p>
   <p>— Кто меня зовет? — повторил блондин, вперив свои серые глаза в дерзкого человечишку.</p>
   <p>— У меня много имен. Быть может, слишком много. Но для тебя я Шосс, — послышался холодный ответ.</p>
   <p>— Отлично. Пусть будет Шосс, — насмешливо сказал блондин. — Позволю себе спросить: ты знаешь кто я?</p>
   <p>— Ты — Януш. Ты слишком долго задержавшийся на этом свете кровосос, место которому — в самом сердце преисподней. Еще недавно я не верил в вампиров, но я верю собственным глазам.</p>
   <p>— Любопытно, сколько всего наболтал тебе этот трусливый дурак Аврелий? — прищурился Януш, и в глазах его мелькнула злоба. — Что же, когда я закончу с тобой, я не премину наведаться к этим жалким ничтожествам. Старая образина получит по заслугам. Кстати, что с ними случилось? Я знаю, что они живы, но твое присутствие здесь с совершенной очевидностью свидетельствует, что ты наведывался к ним в гости. Хотя… Один раз ты уже как-то нашел меня, и я до сих пор теряюсь в догадках как тебе это удалось, — задумчиво закончил вампир.</p>
   <p>— На этот раз все более прозаично, — ответил Шосс. — Я по душам побеседовал с твоими ублюдками, и они выложили мне все со времен сотворения мира. Ими можно будет заняться позже, дабы они сполна заплатили за все свои злодеяния. Я сам отнюдь не ангел, но ваши дела заставляют меня кривиться от отвращения.</p>
   <p>— Ты знаешь, на самом деле я рад нашей встрече, — усмехнулся Януш и в глазах его мелькнуло нехорошее выражение.</p>
   <p>Шосс вопросительно поднял бровь.</p>
   <p>— Да. Я думал, придется искать тебя по всему свету. Думаешь, я спустил бы тебе с рук то, что ты столь дерзко помешал мне, когда я уже полагал что достиг желанного? Надо признать, что давненько мне никто так не досаждал, как ты, хотя тебе на руку играло то, что я был связан некоторыми обстоятельствами. Я думал, что буду охотиться за тобой, а ты заявляешься прямо сюда да еще говоришь, что знаешь, с кем имеешь дело. Ты либо круглый дурак, либо отчаянный храбрец, однако тебя не спасет ни то, ни другое. Я еще не придумал свою месть, но у меня на это будет предостаточно времени. Я бессмертен и позабочусь о том, чтобы твое жалкое существование продлилось столь угодно долго, как я того пожелаю, находясь от меня в полной зависимости. И с годами я придумаю, как наказать тебя за дерзость. Хотя, может быть, именно в такой жизни, которая тебе сейчас так ненавистна и может оказаться самое страшное наказание, не так ли?</p>
   <p>— В самоуверенности тебе не откажешь, — холодно заметил Шосс. — Надеюсь, ты не собираешься прикрываться этой девушкой, когда я доберусь до тебя.</p>
   <p>— О нет, не беспокойся, — покачал головой Януш. — Эта девушка для меня сейчас просто бесценна. Ведь именно поэтому я торчу здесь на свету и даже привел в порядок некоторые покои — в темноте и без привычной обстановки бедняжка быстро зачахнет, а я не могу этого допустить. Равно как не могу заставить себя надолго отойти от этого создания. Кстати, зачем она тебе сдалась? Ты ее любовник? Или что?</p>
   <p>— Не твое дело, — процедил сквозь зубы Шосс.</p>
   <p>— О, как не вежливо, — притворно огорчился Януш. — Я думал, мы поделимся откровениями. Я расскажу тебе о своих планах на эту красавицу, а ты откроешь мне тайны своей жизни. Прежней жизни, ибо скоро у тебя будет новая — совсем не похожая на ту, которую ты вел по нынешний день, чем бы ты там не занимался. Я даже позволю тебе прислуживать мне, и ты сам, своими руками поможешь мне до конца испытать блаженство, которое я получаю от этого великолепного сосуда жизни.</p>
   <p>В глазах у Шосса потемнело. Он сделал шаг навстречу к Янушу.</p>
   <p>— И совсем нетактично прерывать столь удачно начинавшуюся светскую беседу, — холодно заметил Януш и сделал какое-то быстрое движение под поверхностью стола.</p>
   <p>Шосс почуял опасность, но было слишком поздно. Мелькнула какая-то тень. Он отпрянул в сторону, поворачивая голову, но тяжелая сеть обрушилась на него множеством цепких ячеек, а раздавшийся грохот ознаменовал падение железной заслонки, наглухо перекрывшей входную дверь. Шосс упал на пол, но чем больше яростно пытался освободиться, тем сильнее запутывался. Вампир встал, с легким скрежетом отодвинув стул, и не торопясь подошел к вырывавшемуся из сети Шоссу. Наступив ногой на краешек сети он с издевкой рассмеялся.</p>
   <p>— Извини, что я лишил тебя возможности пообщаться со мной поближе. Однако я решил принять кое-какие меры. Только не подумай, что я тебя боюсь — совсем наоборот, я не хочу, чтобы ты, чего доброго, сбежал снова, — пояснил Януш. — Разумеется, все это предназначалось не для тебя. Кое-какие вещи предусмотрены мной на крайний случай. Надо сказать, подобное уже дважды себя оправдало. Последний раз в мои ловушки попались эти глупцы Наблюдатели, когда в своей безмерной гордыне решили, что могут схватить меня как какую-то паршивую дворнягу. Я взял их практически голыми руками и до сих пор с удовольствием вспоминаю их отчаянные вопли, когда я как следует дал им понять, с кем они имеют дело.</p>
   <p> Шосс, поняв, что вырваться не удается, прекратил бесполезные усилия. От неожиданной досадной помехи от разозлился еще больше. А он-то еще думал, что готов ко всему. И так примитивно угодить в ловушку! Он пытался оправдать себя тем, что от вампира подобной выходки ожидать не приходилось, но лишь еще больше распалялся гневом на самого себя. Как можно было оказаться таким жалким и нерасторопным, поставив все на грань необратимой катастрофы?! Шосс перестал вырываться, но продолжал чувствовать, как в нем все больше и больше растет гнев. Если так будет продолжаться, а Януш затянет свою игру в кошки-мышки достаточно долго, у него появиться шанс освободиться попросту разорвав эту сеть к чертовой матери голыми руками. Главное — выбрать момент.</p>
   <p> Увидев, что пленник перестал биться, Януш одобрительно кивнул.</p>
   <p>— Правильно, не стоит понапрасну тратить силы. Я бы не хотел, чтобы ты навредил себе прежде, чем я сам решу что для этого пришло время. Кроме того, я желал бы поделиться с тобой кое-чем, ведь тебе несомненно будет очень приятно выслушать мои планы касательно этой девицы, не так ли? Ты будешь умирать с мыслью о том, что будет с ней, а когда очнешься к новой жизни, сам будешь исполнять любое веление моей воли.</p>
   <p>Януш схватил сеть за край и подтащил ее с плененным Шоссом к самому столу.</p>
   <p>— Взгляни на нее — разве она не прекрасна? — сказал Януш, и в его голосе послышались сладострастные нотки, однако совсем другого рода, нежели могли оказаться у мужчины при виде желанной женщины.</p>
   <p>Елена все так же неподвижно сидела за столом словно статуя, глядя глазами в одну точку.</p>
   <p>— Мы как раз обедали, — заметил вампир, широким жестом показывая на стол. — Вино и фрукты, немного сыра, зелени и ветчины со свежим хлебом. Я буду следить, чтобы моя красавица хорошо питалась. Ведь иначе ее изумительная кровь быстро закончится, а ее жизнь угаснет гораздо раньше, чем я могу себе это позволить.</p>
   <p>— Почему она словно неживая? — стараясь взять себя в руки спросил Шосс, судорожно стиснув кулаки.</p>
   <p>— Мера предосторожности. Я держу ее разум под контролем. Я чувствую его отчаянные метания, но она ничего не может поделать с моей силой. Я успокаиваю ее тем, что не собираюсь ее убивать. Во всяком случае, сейчас. Во всяком случае, навсегда.</p>
   <p>— Чудовище! Если бы ты трусливо не набросил на меня эту сеть, я впился бы в твою глотку собственными зубами не хуже тебя самого! — прорычал Шосс. </p>
   <p>— Поверь, я сам бы не отказался поучаствовать в этой комедии, — хохотнул вампир. — Неужели ты и вправду думаешь, что я боюсь твоих жалких угроз? Меня останавливает совсем иное — ты можешь наделать глупостей, а я очень дорожу этой девушкой. Так что, увы, мне придется лишить тебя и себя этого удовольствия. Ты не представляешь, каких усилий мне стоило успокоить пылающих гневом ряженых болванов — моих высоких гостей — когда ты, вонзив в меня кинжал, дал деру вместе со своей пассией. Лучше сказал бы мне спасибо, ведь если бы я не уладил это дело сейчас бы ты болтался на виселице на радость воронью.</p>
   <p>— Увы, нет такой виселицы, которая удовлетворила бы такого избалованного клиента, как ты, — отбрил Шосс.</p>
   <p>— Дерзишь? Клянусь, мне это нравится, — усмехнулся Януш, прищурившись изучая лежавшего на полу в ячейках сети Шосса. — Нет ни истерики, ни мольбы. Ни жалких бессмысленных просьб о пощаде. Ты держишься вполне достойно, и, похоже, все еще на что-то надеешься. Неплохо. Тем слаще будет моя месть и тем дольше она продлится — сильные личности выдерживают куда больше.</p>
   <p>Шосс промолчал, поглощенный зрелищем бледной неподвижной Елены. От ее вида он чуть не впал в отчаяние, которое давил себе громадным усилием воли. Вампир проследил за его взглядом и улыбнулся.</p>
   <p>— Ах да, мы же не закончили, — сказал он. — Миль пардон, как говорите вы, французы. Ты же француз, не так ли? Я хорошо различаю запах вашей крови. Во всяком случае, наполовину точно. Итак… Я обезопасил эту красавицу от самой себя. Что-то мне подсказывает, что она может испортить мне все удовольствие, если получит возможность управлять своим телом самостоятельно. Но не бойся, она получает все необходимое и я слежу, чтобы ее здоровье поддерживалось наиболее возможным образом. Вот, гляди.</p>
   <p>Он перевел взгляд на Елену. Та вздрогнула. Глаза ее продолжали смотреть в одну точку, но рука протянулась к блюду с фруктами. Она отломила несколько виноградинок и положила их к себе в рот. Потом отпила немного вина из хрустального бокала. Зрелище было угнетающим.</p>
   <p>— Вот видишь? Она в полном порядке, — с удовлетворением произнес Януш.</p>
   <p>— В порядке?! Ты хоть имеешь представление, как страдает ее душа?! — взорвался Шосс, потеряв над собой контроль и в припадке растущей ярости порываясь сорвать с себя сеть. — В тебе давным-давно не осталось ничего человеческого, мерзкая тварь! Но ничего, когда ты отправишься прямиком в ад, там ты узнаешь, что такое настоящее страдание! Ибо если существует ад, то там наверняка давно заждались такое отродье и я надеюсь, что фантазия адских палачей превосходит мою, потому что поистине надо обладать сверхъестественными возможностями, чтобы воздать по заслугам ублюдочному выродку вроде тебя в свете грядущей вечности.</p>
   <p>Вампир помрачнел. Глаза его сузились.</p>
   <p>— Самодовольная мерзкая тварь! — бушевал Шосс. — Освободи меня, и, клянусь, я воздам тебе за все те страдания, на которые ты обрекал несчастные жертвы! Тысяча чертей, жалкий  трус, дай же мне добраться до твоей поганой глотки! Я никогда не верил в Бога, но клянусь, что с радостью заплатил бы сполна за все свои дела, если бы он поразил тебя на месте, отправив твою дьявольскую душу прямиком в ад! Но лучше дал бы мне возможность свернуть твою поганую шею!</p>
   <p>— Да что ты знаешь о страдании?! — вдруг разъярился вампир, вскакивая с места.</p>
   <p>Стул с грохотом отлетел прочь. С искаженным лицом Януш приблизил к Шоссу свою голову и глаза их встретились. Шосс повидал много всяких глаз, и человеческих и звериных, и в них отражалось немало самых разных форм бытия и бренной жизни, но такое он видел впервые. У него не хватило бы всего его обширного словарного запаса чтобы описать глаза древнего вампира.</p>
   <p>— Я был одним из первых христиан! — прошипел он, и в его голосе послышалась неутолимая злоба и какое-то странное чувство, которое совершенно не поддавалось определению. — Ты можешь позволить себе не верить в Бога, но я в него верил! Но когда проводишь много дней на кресте, моля его о чуде и избавлении, вера как-то меркнет перед лицом мучительной смерти, которая все никак не наступает! Сначала я молил о жизни. Я не был готов умирать, находясь во цвете лет. У меня была жена, которая ждала ребенка. У меня оставались престарелые родители, о которых более некому было позаботиться. Жизнь била во мне ключом и я хотел прожить ее достойно, но вместо этого оказался распят на кресте за свою веру. Сначала я молил о жизни. Но потом, когда мое тело истощилось, а раны загноились и почернели, когда мухи и слепни превратили мою кожу в кровавую кашу, а палящее солнце помутило мой разум, я стал молить о смерти, ибо жить я уже не мог. Весь мир превратился для меня в медленно пульсирующий сгусток боли, наполненной жжением, жаром и чудовищной жаждой. Время шло, а смерть все не приходила. И тогда моя вера ушла. Что же это за Бог, который обрек меня на такие страдания, не посылая даже смерти-избавительницы?! Который обрек мою семью на голод и лишения, лишив их единственного кормильца. А мой нерожденный ребенок стал сиротой с неведомой судьбой. Вера, знаешь ли, как-то теряется, когда много дней в мучениях ждешь смерти, понимая, что жизни более не будет, а ее все нет, и в твоей помраченной голове неотступно встают видения твоих навсегда потерянных родных, которые в отчаянии ломают руки. И тогда я поклялся, что отдамся той силе, которая положит конец моим страданиям. Я отрекся от жестокого Бога. Потом наступило забытье…</p>
   <p> Шосс с невольным вниманием слушал разозленного вампира, который шипел ему в лицо вскипевшим в нем давно ушедшим прошлым. В глазах кровососа отражались злоба, ненависть, вечный, неутолимый голод и, совсем мельком… отчаяние? Тщательно скрываемое даже от самого себя, словно гнетущая, вечная тоска по тому, что было когда-то давным-давно и чего более нельзя было исправить.</p>
   <p>— Когда я очнулся, то оказалось, что меня сняли с креста двое солдат, — продолжал Януш. — Кажется, они сочли меня мертвым. Лишь позже я понял, что так оно и было. Я более не чувствовал боли — наоборот, во всем теле была какая-то легкость и даже мои загноившиеся, изъеденные насекомыми раны выглядели не так ужасно. Сознание было ничем не замутнено, но мир вокруг был каким-то странным, словно я видел его впервые. И я вдруг почувствовал какое-то сильное, стремительно растущее желание и вдруг понял, что осталось жуткое, жгучее чувство жажды, которое причиняло мне на кресте больше всего страданий. Чувство жажды заполонило меня полностью. Без единого слова я поднялся с носилок, на которые солдаты положили мое тело решив, что жизнь покинула его навсегда. Не знаю откуда, но я знал что надо делать. Когда я отбросил прочь вторую осушенную мной оболочку, я почувствовал, как мое тело наливает великая мощь. Мир вокруг изменился. Я испытывал массу новых ощущений, а мой разум перешагнул далеко за прежние пределы. Какая-то неведомая сила услышала мои отчаянные мольбы и проклятья отставившему меня Богу, даровав мне и смерть и жизнь. Я умер, но восстал к новой жизни. Но в этой жизни более не было места никому из моего прежнего бренного существования… И после этого ты смеешь утверждать, что тебе известно что-либо о страдании?!</p>
   <p>Шосс в ответ лишь мрачно рассмеялся. Не ожидав такой реакции, вампир отшатнулся в гневе и удивлении.</p>
   <p>— Не надо строить из себя жертву, мой дорогой упырь, — ядовито сказал, отсмеявшись, Шосс. — Не стоит оправдывать свое малодушие тысячами кровавых жертв. Когда попадаешь в безнадежное ужасное положение, вовсе не обязательно становиться зверем, даже если этот зверь живет у тебя в груди.</p>
   <p>— Что за ерунду ты мелешь? — злобно спросил Януш, сверля глазами нахально усмехающуюся жертву, которая и не думала впадать в панику или уныние.</p>
   <p>— Я натворил немало дел, хотя и считал себя вне угрызений совести. Но жизнь оказалась штукой куда более сложной, чем представлялась мне изначально. Став зверем, я перестал им быть.</p>
   <p>— Ты что, сошел с ума от страха?</p>
   <p>— Я похож на сумасшедшего? — усмехнулся Шосс. — Хотелось бы мне, чтобы это было так и все произошедшее и происходящее до сих пор оказалось лишь плодами моего помутненного воображения. Даже если бы после этого я очнулся в каком-нибудь восточном зиндане изможденный от пыток, которые и явились причиной этих видений.</p>
   <p>Януш вдруг стал присматриваться к пленнику с каким-то особым выражением во взгляде холодных серых глаз.</p>
   <p>— Чего-то ты не договариваешь, — вдруг сказал он подозрительно. — А поведай-ка мне, с чего это ты носишь с собой серебряное оружие. Мало кто на этом свете додумается таскать с собой подобные изделия. Может быть, кто-то тебя на меня навел? Ведь как-то ты нашел меня в том особняке, когда освобождал девушку… Неужели этот старый дурак Аврелий? Тогда он хитрее, чем я думал. Или это был… Да нет, не может быть!</p>
   <p>— Не льсти себе, кровосос. Ты не единственное чудовище на этой земле, которое следует отправить прямой дорожкой в ад не без помощи серебряного клинка.</p>
   <p>— Гм. На религиозного фанатика ты не похож. Есть тут такие, которым в каждой тени мерещится едва ли не сам Сатана. Однако я обожду с вопросами, хотя мне, признаться, становится все более и более любопытно, — прищурился Януш. — Скоро ты расскажешь мне все. Сам. Хотя и не без моей помощи. Но сначала я хочу поведать тебе, что будет дальше. Моя месть начнется с того, что ты узнаешь все и не только не в силах будешь мне помешать, но и осознаешь, что сам станешь моим верным слугой, пока я не решу что с тобой сделать. Так ты не хочешь мне сказать, чем тебе так дорога эта девушка?</p>
   <p>Шосс не ответил.</p>
   <p>— Очень хорошо. Тогда слушай. Я не знаю что вызвало те необычные импульсы, которые сообщили мне о ее существовании, но их мощь и то что они привнесли с собой в мое хладное существование во мраке каменного саркофага было поистине бесподобно. Я почувствовал голос крови. Крови, в которой незримо присутствовало что-то такое, что должно было сделать ее вкус поистине восхитительным, опьяняющим, божественным. Что-то древнее и могущественное коснулось ее своей дланью и на свете для меня не существовало более желанного напитка. Когда же я нашел ее, я убедился, что ее бесподобная кровь в тысячу раз лучше того, что я себе представлял. Не знаю, найдется ли когда-нибудь в мире еще хоть одна похожая кровь, но я собираюсь насладиться каждой каплей этой. Так долго, как только это возможно. А потом…</p>
   <p>Вампир подошел к Елене и провел рукой по ее волосам, как бы невзначай откидывая их с тонкой шейки.</p>
   <p>— Не правда ли, она прекрасна? — сказал он, торжествующе глядя на Шосса. — Только не лги мне, что ты не желал бы видеть это сокровище подле себя. Зачем бы ты не пытался отобрать эту девушку у меня, твое сердце тебя выдает. Я вампир. Я вижу как оно бьется, разгоняя по жилам горячую кровь, и как все бешенее становится его пульсирующий ритм от моих слов. Тебя все сильнее охватывает ярость. Бессильная ярость что ты ничего не можешь поделать, а я здесь хозяин положения. И этой девушки. А скоро буду и твоим.</p>
   <p>В голове у Шосса послышался тихий далекий звон. Сознание чуть поплыло от неожиданного всплеска злости, зубы заскрежетали.</p>
   <p>— Но это еще не все, — улыбнулся вампир, довольный произведенной реакцией. — Когда я более не смогу поддерживать в ней жизнь так долго, как это возможно, я сделаю ее своей бессмертной подругой. Она восхитительна, и после всего того наслаждения, которое мне подарит ее общество на протяжении долгих месяцев, а может и больше, я дам ей вторую жизнь и она разделит со мной мое бессмертие.</p>
   <p>Шосс зарычал. Януш заметно вздрогнул и бросил на пленника быстрый настороженный взгляд, ибо в этом рычании не было ничего человеческого. Казалось, этот звук издал дикий лесной зверь и от него веяло лютой первобытной злобой. Что-то поистине неукротимое сквозило в этом рычании.</p>
   <p>— Напрасно ты хочешь причинить вред этой крови, — стиснув зубы, произнес Шосс. — Однажды это уже было сделано и кара была поистине ужасной. Такой, что у тебя не хватит ни фантазии ни возможностей осуществить что-либо подобное. Так что на твоем месте я бы здорово поостерегся. Твои собственные жалкие сопливые жалобы о тяжких страданиях могут показаться тебе потом рассказами о счастливом детстве.</p>
   <p>— Ты что, угрожаешь? — удивился Януш. — Чем? Какую идиотскую выдумку ты готов мне предложить, чтобы попытаться отвратить неизбежное? Впрочем, в чем-то ты прав. Кровь этой девушки несет в себе печать чего-то очень древнего и могущественного, но именно это делает ее такой желанной и восхитительной. Так что я, пожалуй, рискну.</p>
   <p>Януш наклонился к самому лицу Елены и глубоко втянул ноздрями воздух, поднимая голову снизу вверх. Глаза его закатились в нахлынувшем отвратительном наслаждении.</p>
   <p>— О, как она божественна, — произнес он, наконец открывая глаза.</p>
   <p>Перед глазами у Шосса появились небольшие розоватые пятна и принялись медленно кружить неторопливым хороводом.</p>
   <p>— Однако, как мне кажется, ты знаешь кое-что такое, чего еще не знаю я. В том числе про эту прекрасную молодую особу. И ты мне это расскажешь.</p>
   <p>Вампир оставил Елену и, не торопясь, подошел обратно к Шоссу. Тот сдерживался огромным усилием воли, хотя с каждой минутой в нем все больше закипала ярость. Ярость, которая велела ему отдаться восхитительному буйному безумию — рычать, рвать ненавистную сеть, вырваться на волю и вцепиться в глотку этому самодовольному кровососу, который совершенно уверен в своей неуязвимости и могуществе. Вцепиться и разодрать его на мелкие кусочки. Кусочки настолько мелкие, что пусть даже он тысячу раз вампир, эти кусочки никогда уже не восстанут вновь. Но Шосс все еще контролировал свой мутнеющий разум и понимал, что если попытка окажется неудачной, это может оказаться концом всему.</p>
   <p> Подойдя к нему, Януш вдруг рывком поднял его на ноги вместе с опутавшей пленника вокруг всего тела сетью. От близости ненавистного врага Шосса аж затрясло.</p>
   <p>— Какой отличный экземпляр, — не без удовольствия отметил Януш. — Не чета тощим старцам из братства Наблюдателей. Из тебя получится отличный слуга.</p>
   <p>Януш вдруг неожиданно отвернулся, беря что-то со стола. Шосс, закусив губу, прислушивался к внутренним ощущениям, пытаясь почувствовать момент наиболее подходящий для атаки. Вцепившись пальцами в сеть он слегка потянул ее. Сеть ответила тихим хрустом. Вампир чуть повернулся. Услышал? Как бы не сорвалось… Однако Януш лишь бросил на пленника странный, зловещий взгляд. Одна его рука была необычным образом прижата запястьем к кубку. Пальцы Шосса на ячейках сети побелели. Он понимал, что вскоре может упустить момент, когда еще может контролировать свою растущую ярость, и тогда грядущий исход будет совершенно непредсказуем. Он вдруг отчетливо испугался за Елену и это чувство словно ковш холодной воды за шиворот сразу сильно остудило его закипающую злобу, ненавистной целью которой был загадочно ухмылявшийся кровосос. Проклятье! Теперь у него может не хватить сил!..</p>
   <p>— А сейчас ты поймешь всю силу моего могущества, — сказал Януш, и его холодные глаза впились прямо в глаза Шосса.</p>
   <p> Ощущение было едва ли передаваемым. Шосс вдруг почувствовал, словно его разум разделился надвое. Под его черепной коробкой неожиданно зазвучали далекие голоса, поплыли неведомые и никогда не виденные им образы. Из ниоткуда возникла и заработала чья-то злая мысль, с каждой секундой набирающая силу. Эта мысль что-то говорила, что-то нашептывала, и собственный разум Шосса начинал отступать перед ее разрастающимся появлением. Глаза вампира как две яркие звезды пронзили его мозг. Шосс силился отвернуться или закрыть глаза, но растущая в нем чужая мысль подавляла это желание. Ее шепот раздавался все более громко и отчетливо. Шепот, который нарастал с каждой секундой, пронизывая каждую клетку мозга. Шепот, который шел изнутри, из самого сердца его собственного сознания, а не откуда-то извне. Этот шепот увещевал не сопротивляться, заставляя цепенеть все его существо. Шепот навеивал звуки и видения. Неизвестные люди призраками появлялись вокруг и исчезали с обрывками реплик; вставали и рушились призрачные храмы и дворцы, расстилались прежде никогда не виданные прекрасные панорамы плодородных земель и дремучих лесов; древние города ставали из руин. Глаза вампира загадочно светились, проникая в мысли Шосса. Сознание цепенело и покорялось с какой-то приятной покорностью, от которой становилось легко и хорошо. Хорошо, словно сама возможность беспрекословно исполнять все веления этого нарастающего шепота была наивысшим блаженством. Тело обволок приятный холодок, словно в жаркий засушливый полдень на страждущее существо неожиданно налетел прохладный ветер, стремительно развевая яростную власть палящего зноя. Цепенеющий холодок стал распространяться по всему телу, вводя его члены в состояние вялой покорности. Разум тихо слушал нарастающий шепот и было так приятно ему подчиняться.</p>
   <p> Шосс едва заметно вздрогнул. Откуда-то из глубины почти сдавшегося сознания выплеснулась воля, подпитанная злостью, упрямством, жаждой свободы и извечному принципу никогда и никому не подчиняться. Сжавшись в кулак, воля ударила по наполняющему черепную коробку шепоту, заставив его явственно потерять отчетливость. Прекрасные призрачные видения задрожали и стали меркнуть. Далекие голоса стали глухими и неразборчивыми. Лицо вампира исказилось. Глаза вспыхнули, их свет словно стремился пронзить разум человека насквозь и даже прожечь его, если будет нужно. С удвоенной силой, шепот снова атаковал встрепенувшееся сознание, и на сей раз от него веяло злобой. Образы стали ярче и страшнее — краски их исказились, отдавая багрянцем и желтизной. Далекие голоса с мелодичности перешли на хрип. Сильный хлад стал проникать в каждую клетку тела. Воля яростно боролась с вторгшимся в сознание чуждым разумом. И тут из области груди повеяло теплом. Повеяло так, словно кто-то плеснул теплой воды на присыпанную снегом полянку, и под расступившимся снежным покровом вновь обнажились вековые мхи усыпанные хвоей и пожухлыми листьями. Хлад попытался усилить напор, но тепло все разрасталось и разрасталось изгоняя из тела пассивную вялость оцепенения. Добравшись до сознания, в котором кипела безмолвная битва между чужеродным разумом и неистовой волей, теплая волна окутала вторгшуюся враждебную силу, заставляя ее съежиться под своим неожиданным но мощным напором.</p>
   <p> Януш зашипел, исказившись сильнейшей злобой. Его ладонь вдруг схватила Шосса за лицо, сдавливая ноздри, а в рот ему тут же опрокинулся стремительно поднесенный кубок. Поглощенное отчаянным сопротивлением, тело Шосса не ожидало такой выходки. Сбрасывающий оцепенение разум не успел ничего предпринять. Запрокинутая голова дернулась, из горла послышались хрип и бульканье. Едва не захлебнувшись, глотка судорожно пропустила влитую в нее жидкость.</p>
   <p> Вампир отошел на шаг назад, и злоба на его лице сменилась удовлетворением.</p>
   <p>— Твой разум силен, — отметил он. — Лишь немногие могут сопротивляться моей воле, и совсем единицы — стряхнуть ее. Теперь я не презираю тебя, как прежде — ты едва не вышвырнул меня из своей головы. Но для тебя это ничего не изменит. Теперь ты мой раб. Я влил в тебя достаточно своей крови и скоро ты поймешь ее силу. Отныне она будет царствовать в твоем теле, а ты — подчиняться. А потом я закончу твое обращение… Может быть.</p>
   <p>Шосс почувствовал, как проникшая в него жидкость стремительно всасывается каждой клеткой его тела. Шепот вдруг превратился в могучий вопль, который ураганом снес все бастионы, возведенные его собственной упрямой волей, не оставив от них камня на камне. Его голову заполонило чужое сознание. Собственный разум позволял мыслить и ощущать, но был совершенно не в силах влиять на приказы чужеродной мысли. Он почувствовал, как сознание вампира одним мимолетным движением могло заставить его сделать что угодно. Кровь вампира в теле Шосса сделала его послушной марионеткой.</p>
   <p>— Вот и отлично, — сказал, улыбаясь, Януш. — Я чувствую, что теперь твое тело принадлежит мне. В этих жалких Наблюдателей я влил лишь немного своей крови. Я могу отдавать им приказы, а они могут долго жить, не боясь ядов, болезней и старости, но с тобой совсем другое дело. В тебе теперь достаточно моей крови чтобы она всегда контролировала все твои действия, превращая тебя в самого верного слугу. Ты больше не принадлежишь себе — ты мой раб! А когда твое беспомощное сознание свыкнется с неизбежным и окончательно подчинится моей воле — я тебя обращу. Ты пройдешь через смерть и вернешься к новой жизни, и эта жизнь будет зависеть от меня, пока я не решу что с ней делать.</p>
   <p>Шосс стоял неподвижно. Он не мог ничего сделать. Его сознание перестало управлять телом словно разум разбитого параличом несчастного человека.</p>
   <p>— Ну же, будь хорошим мальчиком и скажи что-нибудь, — усмехнулся Януш.</p>
   <p>— Да, господин. Слушаюсь, господин, — ответили уста Шосса.</p>
   <p>— Замечательно. Но на тебе все еще эти дурацкие путы. Какой прок от верного слуги, если его спеленали по рукам и ногам, не правда ли?</p>
   <p>Вампир быстро освободил Шосса от тяжелой цепкой сети, с напускной ласковостью приказывая поднять то одну то другую ногу или руку, чтобы высвободить их из хватки ее ячеек.</p>
   <p>— Я мог бы не говорить тебе ни слова. Моя воля будет управлять тобой даже за много-много миль друг от друга, но мне очень приятно что ты слышишь мой голос, который дает тебе понять, что отныне ты мой раб.</p>
   <p>Януш отошел к Елене и полюбовался на свое новое творение. По всему было видно, что он очень доволен и не скрывает своей явной радости.</p>
   <p>— А знаешь, ты действительно мне будешь очень полезен. Ты будешь присматривать за этим сокровищем, пока я буду отлучаться по делам. Ведь, согласись, не могу же я поручить это дело какому-нибудь болвану вроде Аврелия, тем более если принять во внимание что он меня предал. Эти жалкие людишки не стоят ни единой капли той крови, что я им дал. Зато ты — другое дело. Ты хорошо позаботишься о девушке. А я смогу заняться своими делами — вести светскую жизнь как и прежде, отдыхать. Да, и надо будет жестоко наказать тех кто меня предал. Аврелий дорого заплатит, хотя, в конечном счете, его выходка лишь пошла мне на пользу.</p>
   <p> Пока вампир разглагольствовал, Шосс вдруг почувствовал, как "Волчий глаз", который он давно избавил от изготовленного Нектарусом футляра, вдруг явственно завибрировал. Где-то в недрах изумруда словно из ниоткуда возникла и явственно стала проникать в его тело какая-то могучая, немая как скала и твердая как гранит сила. С каждой секундой изумруд все сильнее излучал неведомые импульсы, которые пронизывали его тело насквозь, согревая от сковавшего цепкого холода. Камень вдруг раскалился так, словно в то утро, когда он впервые пришел к площади красноватого камня, где чуть позже судьба столкнула его с Еленой. Разум Шосса всколыхнулся. Он явственно почувствовал, как яростное жжение изумруда неукротимой бурей обрушилось на проникшую в его тело заразу, которая хотела подчинить себе все его существо. Обрушилось и принялось смывать так, как с ревом несущийся с высоких гор селевой поток сносит на своем пути все живое и неживое, с треском и грохотом выворачивая деревья, могучие камни, дома и плотины, которые разлетались под его напором словно жалкие щепки.</p>
   <p>— Подойди ко мне, преклони колено и присягни мне на верность, — донесся до Шосса голос вампира.</p>
   <p>Встрепенувшись, Шосс зашагал туда, где рядом с сидевшей девушкой, облокотившись о ее высокий стул в небрежной позе стоял Януш. Подойдя, он остановился прямо напротив Януша. Перед его глазами совсем близко оказалось бледное, словно восковое личико Елены. Кровь бросилась Шоссу в голову. Его собственная, без малейшей примеси чужеродного влияния.</p>
   <p>— Ну же, я жду, — нахмурился Януш, почуяв недоброе, но все еще отказываясь в это поверить.</p>
   <p>Шосс ощутил, как последняя тень враждебной воли покинула его сознание. Он был свободен.</p>
   <p>— У меня для тебя сюрприз, господин, — неожиданно сказал Шосс. — Я ношу на себе печать древнего зла, а оно не желает никому подчиняться!</p>
   <p>Вампир выпучил глаза, не веря в происходящее. Шосс выбросил вперед руку. Казалось, он просто ударил вампира кулаком в грудь, но над его кистью коротко блеснуло серебром острое лезвие, глубоко вонзившись в сердце кровососа. Януш захрипел. Черты его лица исказили чудовищная боль и ненависть. Он зашатался и задрожал. Шосс выдернул лезвие и махнул другой рукой, намереваясь мгновенно перерезать вампиру горло, но тот вдруг отшатнулся и в следующий миг нанес Шоссу сильнейший удар. Перелетев через стол, Шосс кубарем откатился далеко в сторону. Это могло убить обычного человека, но не звереющего от ярости Шосса, который с каждой секундой наполнялся исполинской силой, таящегося в раскалившемся древнем изумруде, чудовища.</p>
   <p>— Глупец! — взревел вампир. — Не надо было вынимать клинок! Теперь я разорву тебя на части! Довольно я с тобой возился! Но сначала мне надо восстановить силы!</p>
   <p>Он рванулся к Елене и откинул ее голову на бок. Пышные золотистые волосы искрящимся водопадом заструились по ее плечу, а глазам поднявшегося на ноги Шосса открылась белоснежная шейка с двумя тщательно обсосанными красными ранками. Вампир склонился к ней для укуса.</p>
   <p> Как будто удар кувалды помутил разум Шосса, застелив окружающий мир красной пеленой. В уши ударил высокий оглушительный звон. Бурлящая ярость пузырящим кипятком вырвалась наружу, словно сорвав крышку с невидимого котла. Издав громогласный звериный рык, от которого задрожали стекла Шосс в два прыжка пролетел отделявшее его от Януша пространство. Губы и клыки вампира уже прикоснулись к желанной плоти, но тут сильнейший удар врезавшегося в него Шосса сбил его с ног и они оба покатились далеко в сторону.</p>
   <p> От удара серебряным клинком в свое мертвое сердце Януш ослабел. Все происходящее казалось ему какой-то нелепостью и наваждением. Не понимая, как отныне полностью подвластный ему человек нанес такой удар, он хотел вернуть себе и без того ослабленные дневным светом силы, припав к своему бесценному источнику, который вмиг наполнил бы его новыми силами. Но этот непостижимый человек в мгновение ока уже настиг его как раз в то мгновение, когда горячая благоухающая кровь должна была брызнуть ему в рот. Что же здесь творится?! Януш почувствовал, как его охватывает неудержимое бешенство от того, что все его планы рушатся, и кто-то осмеливается столь долго и непостижимо противостоять ему. И к бешенству вдруг примешался совершенно отчетливый страх. Довольно! Пора с этим кончать. Больше он рисковать не намерен. И во всю свою тысячелетнюю мощь вампир вцепился в ненавистного человека.</p>
   <p> Сплетясь клубком, соперники катались по полу, в звериной ярости нанося друг другу сильнейшие удары. Напрягшись что было мочи, Януш попытался разорвать противника в клочья, но ничего подобного ему не удалось. По-звериному рычащий человек наносил ему сильнейшие удары и рвал ногтями, которые вдруг оказались сделаны словно из железа. Януш отчетливо услышал, как около его шеи дважды щелкнули зубы противника и окончательно потерял способность понимать происходящее. Он хотел ответить ему тем же — впиться клыками в шею врага, разорвать трахеи и аорту. Улучив удобный момент, он припал к ней клыками, собираясь растерзать человеческую плоть, однако невероятный противник схватил его за волосы и оттянул голову, словно тряпичной кукле, после чего последовал молниеносный удар. В голове у Януша помутилось. Противник нанес еще один удар. Вампир, сгруппировавшись, мощнейшим броском откинул его далеко в сторону. Откатившись в строну, Януш вскочил на ноги и увидел поднимавшегося врага, которому удар и падение не причинили практически ни малейшего вреда.</p>
   <p> Теперь уже вампир по-настоящему ощущал страх. Будь дело ночью, он бы с легкостью расправился с этим непостижимо сильным, но все же сделанным из плоти и крови, дьявольским человеком, однако был день, и способности его были ограничены. Кроме того, удар серебряным кинжалом в сердце давал о себе знать, подточив его, и без того находящиеся далеко не на пике, силы. Но он не мог сбежать и не мог добраться до девушки, чтобы ее горячая кровь удвоила его слабеющую мощь. Но довольно! Он достаточно могуч, чтобы справиться с врагом и сейчас. Он вонзит когти ему в глаза, разорвет шею, стремительным ударом пробьет грудь и вырвет пульсирующее дымящееся сердце! Да! Надо лишь нанести правильный удар и не позволить противнику снова сцепиться с ним клубком, где его хватка подозрительно оказывалась слишком сильна, а удары сыпались так, что будь вампир живым существом он бы давно превратился в кровавую кашу.</p>
   <p> Януш собрал все свои силы. Он — могущественный и древний вампир. Он пережил многие поколения и цивилизации. Его мощь огромна и недоступна простым смертным. Никто не смеет ему противостоять! Оскалив клыки, он бросился на врага.</p>
   <p> Но тот уже скачками приближался к нему навстречу, делая огромные прыжки, словно зверь на четырех лапах. Из его рта вырывалось хриплое, бешеное рычание. От этого зрелища распалившаяся вера вампира в свою непобедимость стремительно поблекла. Он вдруг почувствовал, что может быть уязвим.</p>
   <p> Противники ударились друг об друга с пылающей злобой. С наскока у Януша не получилось ничего из того, что ему так хотелось сделать с врагом. Сцепившись, они снова упали на пол и принялись кататься, нанося друг другу сильнейшие удары, щелкая зубами, стараясь добраться до тела врага ногтями и когтями. Отшвыривая друг друга, они сходились вновь, изворачивались, кидались и бились насмерть. Казалось, у противника Януша не было какого-то конкретного плана. Он словно просто хотел разорвать вампира в кровавые клочья и бить его до тех пор, пока безжизненная масса не затихнет навеки. Кулаками и скрюченными пальцами, зубами и ногтями он рвался к врагу, и из его груди время от времени раздавалось дикое, звериное рычание. Януш уже понял, что имеет дело не с простым человеком, а с чем-то совершенно другим. С чем-то, чему оказалось по силам стряхнуть с себя власть его крови и угрожать его собственному существованию. Януш осознал, что оказался слишком беспечным, но теперь сожалеть было поздно. Теперь было необходимо уничтожить этого непонятного, обуянного непостижимой силой и свирепостью человека. Потом можно будет поразмыслить о произошедшем. Какая бы сила не наполняла врага, он все же был человеком. Живым человеком. А следовательно — смертным.</p>
   <p> Вампир ослабел и его внимание теперь целиком и полностью было поглощено врагом. Недвижно сидевшая за столом девушка изначально, казалось, вовсе не замечавшая разыгрывавшейся рядом смертельной схватки, постепенно начала выходить из оцепенения. В глазах ее мелькнула мысль. Жизнь стала возвращаться в кончики порозовевших пальцев, которые, затрепетав, судорожно схватились за край стола. Елена немного повернула голову и ее расширенные глаза увидели яростно сражающихся в свирепой схватке противников. С невольным ужасом и сильнейшим трепетом ее просыпавшееся сознание следило за разворачивающейся трагедией, где двое бились не на жизнь а насмерть.</p>
   <p> Силы были примерно равны, но вампир потихоньку слабел, а Шосс лишь становился все сильнее и сильнее от клокотавшей в нем ярости. Его разум оказался где-то далеко в глубинах мозга и под черепной коробкой она властвовала безраздельно. В его помутившихся от бешенства глазах Януш читал лишь жажду убийства. Все его собственные ухищрения не производили на врага ни малейшего эффекта — с таким же успехом можно было пытаться воздействовать на падающую скалу, которая раздавит, если не отойти в сторону. В злобном мозгу вампира мелькнула мысль о бегстве.</p>
   <p> Вдруг одно из высоких окон, стекла которого, как и стекла других, были вымазаны чем-то темным, с оглушительным звоном разлетелось вдребезги, осыпаясь на голубой мраморный пол тысячами мелких, искрящихся в ворвавшихся потоках яркого солнечного света осколках. Снаружи послышался чей-то громкий крик и тут же словно по волшебству прочие огромные окна бального зала принялись разлетаться на куски, разбрасывая вокруг настоящий дождь из осколков стекла. В зал хлынули ослепительные столбы дневного света изгоняя его извечный полумрак и заставляя заблестеть каждую отражающую поверхность. Казалось, дневной свет наполнил еще недавно затененный бальный зал до отказа, проникнув в каждый его уголок, заиграв в тонкостенном хрустале бокалов, отражаясь миллионами искр от пышных люстр. Один из потоков света, ворвавшихся в разлетевшееся на мелкие кусочки окно ударил прямо туда, где, сцепившись, бились вампир и Шосс. Кожа ослабевшего вампира отозвалась в его задрожавшем от страха озлобленном мозгу бесчисленным множеством острых уколов, от которых хотелось поскорее укрыться где-нибудь в темном месте. Януш взвыл и, вырвавшись отчаянным резким движением рванулся было прочь, но разъяренный неумолимый противник настиг его одним прыжком.</p>
   <p> Вампир более не помышлял об убийстве. Сейчас ему хотелось одного — добраться до спасительной двери и исчезнуть в глубинах огромного особняка — почти дворца — где он окажется в безопасности до ночи. Ночью он ускользнет прочь. А когда наберется сил, — вернется во всем своем могуществе и уничтожит всех кто осмелился выступить против него. Он больше не будет изобретать мщение — просто разорвет жалких людишек, которые воспользовались тем, что он позволил себе расслабиться. Но один из них, увы, жалким точно не был. Вцепившись мертвой хваткой в на глазах слабевшего вампира он рвал его все более ожесточенно. Януш понял, что сейчас надо отделаться от него любыми силами и бежать. Бежать! Но он не успел.</p>
   <p> В разбитых окнах появились какие-то люди. Их крики он слышал с того момента, как одно за другим начали осыпаться проклятущие стекла. Он не очень вслушивался в то, что они там орали, ибо ему было не до этого, но, кажется, они звали по имени этого дьявольского человека и собирались придти на помощь.</p>
   <p> Люди принялись бросать что-то в дерущихся. Вокруг на полу с гулкими хлопками лопались прозрачные стеклянные колбы, разбрызгивая по голубому мрамору бесцветную жидкость. Одна из точно брошенных колб разбилась прямо о дерущихся и на Януша брызнула жгучая словно кислота субстанция. Кожа Януша задымилась. Жидкость вгрызалась в него словно раскаленная лава, обнажая давно мертвое мясо. "Нет! Не-е-е-е-ет! Будь они все прокляты! Не-е-е-ет!"</p>
   <p> С визгом Януш бился что есть мочи и рвался прочь от свирепого и безжалостного противника, а вокруг все взрывались и взрывались колбы, заливая пол и вампира потоками освященной воды. В бальном зале явственно ощутился сильный запах чесночной эссенции.</p>
   <p> Одним стремительным рывком, Шосс развернул к себе отчаянно сопротивляющегося вампира и очередной удар обрушился на его голову, с которой от льющейся святой воды слезали волосы и лохмотья кожи, обнажая кости черепа. Удар! Еще удар! Злобное сознание вампира угасало. Протянув руки со скрюченными пальцами он в последней отчаянной попытке хотел вырвать проклятому врагу горло. Еще удар! Еще! Еще! Яростно рыча, озверелый Шосс наносил удар за ударом. Хватка Януша ослабла. Скрюченные пальцы бессильно скребли по груди врага. Шосс схватил его голову и принялся с ужасающей мощью бить ее о мраморный пол. Захрустела кость. Шосс бил и бил голову своего врага, а потом, издав громкий вопль, крутанул ее что есть мочи и одним махом оторвал от забившегося в последней судороге давно умершего тела. Глаза Януша закатились, тело обмякло и перестало шевелиться. Он умер второй раз. Навсегда.</p>
   <p> Дурман окончательно покинул Елену. Ужасный, отвратительный сон развеялся. Больше никто не властвовал над ней. Януш был мертв. Придя в себя, она встала и посмотрела на того, кто второй раз вырвал ее из лап этого ужасного существа. Он сидел верхом на трупе поверженного врага спиной к ней, словно не замечая ничего вокруг и время от времени ударял в безжизненное тело кулаком, после чего тихонько принимался покачиваться из стороны в сторону. Нетвердыми шагами, словно еще не научившись снова владеть вернувшимся под ее контроль телом, девушка пошла к нему, хрустя осколками стекла под ногами. Люди в окнах ей что-то отчаянно кричали, размахивая руками. Кажется, они хотели чтобы она бросилась бежать, но она плохо их понимала. Скорее, она не слушала. Ее глаза были прикованы к поверженному чудовищу и к тому, кто сидел верхом на нем и кому она была обязана чем-то гораздо большим, чем собственной жизнью. Шаг за шагом она приближалась к этому человеку, пока, наконец, не остановилась у него за спиной.</p>
   <p> Какие-то остатки сознания Шосса, среди давно вышедшей из-под контроля охватившей его бешеной ярости, уловили чье-то приближение. В одно мгновение он понял, кто подходит к нему со спины, даже раньше чем обострившееся обоняние сообщило о запахе Елены. Искра разума, еще тлевшая в его по-звериному рассвирепевшем теле, с неимоверным ужасом осознала то, что сейчас должно было произойти. Клокотавшая злоба и безумная ярость уничтожили могучего врага, но никуда не отступили. Крупица сознания в бесконечном отчаянии поняла, что сейчас свершится непоправимое.</p>
   <p>— Он мертв? — тихим дрогнувшим голосом спросила девушка, кладя руку на плечо сидевшему к ней спиной человеку.</p>
   <p> Шосс вздрогнул. Словно могучий, стремительный поток чистейшей прохладной воды хлынул в самое жерло извергающегося вулкана. Горячую, беснующуюся, насыщенную кипящей яростью кровь омыла мощная волна бесконечно освежающей влаги. В тело как будто ударила поднявшаяся стена гигантского цунами. Налетев из ниоткуда, она врезалась в человека со всей своей титанической силой, но вместо смертельного, расплющивающего удара вдруг прошла насквозь живительной струей, омыв и очистив каждую клетку заходящегося от бешенства тела. Вулкан не взорвался. Хлынувшие в него воды мирового океана на мгновение наполнили его паром так, что, казалось, чудовищный взрыв был неминуем. А потом вулкан потух. Потух в мгновение ока. Пронесшаяся через тело волна унесла прочь огонь и злобу, наполнив его до отказа, а потом исчезнув прочь так же стремительно, как и появилась. Ярость ушла. Злоба ушла. Кровь остыла. Тело охватило мягкое чувство покоя.</p>
   <p>— Кажется, да, — ответил Шосс, поворачивая к девушке голову.</p>
   <p>В его глазах не было ни малейшего следа безумия. Словно не веря в происходящее, он медленно встал, сделал шаг назад от поверженного тела врага и встряхнул головой.</p>
   <p>— Ты в порядке? — мелко дрожа, спросила Елена.</p>
   <p>— Кажется, да, — снова ответил Шосс и, поняв, что владеет собой как и прежде, с великим, всеобъемлющим облегчением посмотрел прямо в голубые глаза девушки.</p>
   <p>Ему хотелось завопить от заполонившей его радости, но он все же удержался, чтобы окончательно не перепугать и без того еле живую от перенесенного кошмара бедняжку.</p>
   <p>— Это было ужасно! — всхлипнула Елена. — Я знала кто он — он сказал мне. Мой разум был как в тумане. Он управлял мной и показывал мне неведомые картины. Он говорил что я особенная и что теперь я принадлежу ему. Он показывал мне то, что меня ждет и я понимала, что это намного хуже чем смерть. Он хотел сделать меня такой же как он сам! Когда появился ты, я думала что это сон из моей далекой жизни. Далекой, хотя все что в ней было происходило всего несколько дней назад.</p>
   <p>— Тише-тише, успокойся, — мягко сказал Шосс, беря ее за руки.</p>
   <p>— Он торжествовал — я чувствовала это. Он считал что его власть безраздельна. Он хотел сделать с тобой что-то страшное. А потом вы схватились…</p>
   <p>Здесь голос Елены прервался. Она судорожно сглотнула.</p>
   <p>— Тогда я поняла, что силы его слабеют. Он больше не мог сдерживать меня полностью и я начала обретать свободу. Я видела вашу схватку. Это было жуткое зрелище. Если бы я тебя не знала, я бы испугалась тебя не меньше, чем это чудовище. Но я знала что ты — мой Антуан. И что ты пришел спасти меня.</p>
   <p>Шосс смущенно закряхтел и потупил глаза. На щеках его неожиданно выступил яркий румянец.</p>
   <p>— Кстати, надо еще кое-что сделать, — сказал он, пользуясь случаем скрыть свою неловкость.</p>
   <p>Пошарив в своих карманах, он вынул какой-то предмет. Это были небольшие четки, сделанные из осины и омелы, с серебряным крестиком. Подойдя к голове вампира, лежавшей с закатившимися глазами на полу неподалеку от тела, Шосс засунул их ей в приоткрытый рот и сильно надавил снизу на челюсть.</p>
   <p>— На, гадина! Это тебе на закуску, — холодно проговорил он.</p>
   <p>Елена подошла к нему и прижалась к его плечу.</p>
   <p>— Он ведь больше не будет меня преследовать? — прошептала она, глядя на неподвижно лежавшие останки древнего кровососа.</p>
   <p>— Даю тебе слово! — твердо сказал Шосс. — Эта тварь мертва и я побеспокоюсь о том, чтобы от нее не осталось даже крупицы презренного праха.</p>
   <p> К ним подбегали какие-то люди. Елена испуганно вскинула глаза, но быстро узнала друзей Антуана, с которыми она жила во время его болезни в особняке Геликон: Нектарус, Лотар, Сол. Братья ордена что-то наперебой говорили, но Шосс остановил их бурные словоизлияния.</p>
   <p>— Обо всем — потом. Займитесь останками этой мерзкой твари. Думаю, что их надо сжечь, а пепел развеять над Мраморным морем.</p>
   <p>— А что было с тобой, Антуан? — спросила Елена. — Мне сказали что ты серьезно заболел и к тебе нельзя. Я очень хотела навестить тебя, но твой друг сказал, что это невозможно. А потом через две недели начался этот кошмар. Какие-то люди… Они… А потом это чудовище! О Боже!</p>
   <p>— Тише, милая! Все уже позади! — Шосс неловко обнял вновь задрожавшую девушку.</p>
   <p>— Ты в порядке? Как ты нашел меня? Я молилась, чтобы кто-нибудь избавил меня от этого кошмара! Но надежда моя таяла с каждым часом. Я уже не чаяла увидеть кого-нибудь вновь. Но потом появился ты, и избавил меня от ужасной, отвратительной участи! Я думала, что с тобой что-то случилось… Что я теперь совсем одна… А ты пришел. Ты — мой избавитель! — Елена смущенно улыбнулась Шоссу и поцеловала его со всей нежностью, на которую сейчас была способна.</p>
   <p>Шосс осторожным, но настойчивым движением подхватил ее на руки.</p>
   <p>— Знаешь что? Давай-ка я унесу тебя из этого проклятого места под голубое небо. Такое же голубое, как твои глаза.</p>
   <p>— А они? — спросила девушка, указывая рукой на остальных.</p>
   <p>— Они тут разберутся. Они знают, что делать.</p>
   <p>Елена улыбнулась.</p>
   <p>— Ты ведь больше не оставишь меня? — спросила она, опуская длинные ресницы.</p>
   <p>— Ни за что! — ответил Шосс.</p>
   <p>Ногой он нажал на механизм, которым вампир привел в действие расставленную ловушку. Проход был свободен.</p>
   <p> Через настежь распахнутые входные двери в огромное поместье вливались лучи небесного светила. Шосс шел навстречу солнечному свету, держа на руках свою драгоценную ношу. Свежий воздух, насыщенный ароматом буйно разросшихся цветов опахнул их лица. Глаза девушки в великой радости устремились в голубое небо, затем на пышную, цветущую зелень, красивые окрестные дома. Они восторженно перебегали из стороны в сторону, словно Елена упивалась красотой и великолепием этого бьющего жизнью мира, который еще совсем недавно казался ей утерянным навсегда, и, наконец, остановились на лице своего избавителя.</p>
   <p>— Я больше никогда тебя не оставлю! Клянусь! — сказал Шосс, глядя в глаза девушки и чувствуя, что прекраснее этого зрелища он еще никогда и ничего не видел.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 12 –</p>
   </title>
   <p> Солнечный диск блеснул из-за горизонта, озарив раскинувшийся неподалеку прекрасный город своими яркими лучами. Купола церквей и соборов вспыхнули позолотой, а белоснежные паруса множества судов, горделиво покачивавшихся на волнах у причала, в один миг оказались расписаны тончайшими нитями солнечного света, который, проходя через их крещеный соленым морским ветром шелк, окрасил его в свои золотистые тона.</p>
   <p> В столице Византийской империи уже вовсю бурлила жизнью. Крики морских чаек, стаями кружившихся вокруг разгружаемых судов, разносились на многие мили, смешиваясь с голосами портовых грузчиков и нетерпеливых владельцев, стремящихся как можно быстрее доставить товары к месту назначения. По залитым утренним светом дорогам двигались торговые караваны и простые путники. Из-за городских стен, купавшихся в пока еще мягких лучах восходящего светила доносились крики и гомон лавочников, расположивших свои лотки и палатки у самых ворот. Мелкие суденышки тихо скользили по гребням волн бухты Золотой Рог, искрившихся в утренних лучах, и цвет поверхности воды полностью оправдывал ее название. Город зашумел и его монотонный гул, смешанный из тысяч и тысяч отдельных неразборчивых звуков свидетельствовал о том, что в каждом закоулке величественного Константинополя жизнь стряхивала с себя оковы ночного сна и вступала в свои права. Столица пробудилась и готовилась встретить новый день.</p>
   <p> Два человека стояли и невольно любовались раскидывающейся перед ними прекрасной панорамой одного из древнейших городов христианского мира. Изредка они переговаривались, но так тихо, словно боялись своими голосами потревожить расстилавшееся великолепие. Один из них, в черном камзоле с серебряными позументами и шпагой на поясе, что-то тихо говорил своему спутнику, время от времени теребя свою бородку на испанский манер, а другой, одетый в простую коричневую рясу, с умным морщинистым лицом и кустистыми бровями тихонько кивал и иногда отвечал какой-нибудь короткой репликой. Где-то позади них виднелись острые верхи раскинутых полосатых палаток, достаточно вместительных для значительного числа людей. Эти двое пришли оттуда еще спозаранку и, облюбовав себе место, созерцали открывавшийся пейзаж словно намеревались полюбоваться именно им. Они стояли здесь уже довольно долго. Казалось, они кого-то поджидали.</p>
   <p> Где-то в стороне вдруг послышался легкий шум шагов и к тихо переговаривающимся людям, будто из ниоткуда, вдруг вынырнул загорелый человек с короткой вьющейся бородкой и цепким взглядом внимательных карих глаз. Неизменная серая накидка лежала на его плечах словно визитная карточка владельца. Быстрым шагом пришелец подошел к двоим стоявшим людям, которые при его появлении издали возгласы радости и нетерпения.</p>
   <p>— Антуан, ну наконец-то! Очень рад тебя видеть! — сказал человек в коричневой рясе с простым деревянным крестом на груди.</p>
   <p>— Да, разбойник. Даже я нахожу удовлетворительным, что ты цел и невредим! — добавил человек со шпагой, что, по идее, означало дружеское приветствие.</p>
   <p>— Взаимно, святой отец. Счастлив видеть вас в добром здравии, — искренне ответил пришелец вежливо кивнув головой. — И вас так же, дон Мигель. Польщен вашей неизменной вежливостью.</p>
   <p>Испанец фыркнул и хотел что-то сказать, но передумал.</p>
   <p>— Черт побери! Ведь прошел год, как мы виделись последний раз! — воскликнул Шосс. — За это время некоторые из нас уже успели похоронить и оплакать вас, и вдруг приходит весточка что вы живы и здоровы и направляетесь к нам. Наши чуть с ума от радости не сошли. Что с вами приключилось?! Мне не терпится услышать, увенчалась ли ваша миссия успехом и что происходит с орденом!</p>
   <p>— Действительно, прошло столько времени что это кажется поистине невероятным! — развел руками брат Антоний. — Помню, мы как раз готовились к одной стратегической вылазке, когда пришло письмо от брата Нектаруса. Оно взволновало меня до глубины души. Он писал, что его метод принес свои плоды и ты нашел кого-то из потомков древнего мудреца, однако дальше начались какие-то совсем уж непонятные вещи. Он изложил все что вам было известно и присовокупил свои подозрения. Не смотря на то, что я был невероятно занят на месте я мгновенно понял всю важность происходящего у вас и нашел несколько часов чтобы обстоятельно и вдумчиво ответить. К сожалению, это мое письмо оказалось последним. Я был в неведении что у вас происходит и это неведение терзало меня так же, как та ситуация, в которой мы оказались. Но скажи же мне наконец, что у вас произошло, действительно ли это оказался вампир о котором я писал и удалось ли вам справиться с этим чудовищем?! Как вы тут жили? Как поживают наши братья? Что с делом Наследия?</p>
   <p>— Тише-тише, святой отец. — улыбнулся Шосс видя, как начинает горячиться монах. — Вы все услышите. Но, может быть, вы сначала просветите меня о вашем пугающем исчезновении? После ряда событий, которые произошли у нас после того как пришло ваше письмо мы хотели отписать вам снова, но неожиданно пришла подписанная вами коротенькая записка с запретом посылать какую-либо корреспонденцию по оставленному адресу. Поскольку никаких других адресов у нас не имелось, нам оставалось только теряться в догадках о том, какая беда с вами приключилась. По прошествии долгих месяцев мы уже начали думать, что более никогда вас не увидим, как вдруг приходит известие, что вы направляетесь в Константинополь и будете тут такого-то числа. Поскольку вы запросили ответ сами не зная, прочтет ли ваше послание кто-нибудь из тех, кто оставался в Геликоне в момент вашего отъезда, я и назначил вам встречу здесь, неподалеку от города. Неправда ли отсюда открывается поистине превосходный вид? Кстати, я что, опоздал? Судя по всему вы стоите довольно давно…</p>
   <p>— Нет-нет, это мы пришли сюда намного раньше! — улыбнулся монах. — Мы поджидали тебя глядя на дорогу, но ты явился с совершенно неожиданной стороны. Впрочем, как обычно. Но почему ты назначил нам встречу здесь? С вами случилась какая-то беда? — тут же обеспокоился он.</p>
   <p>— И да и нет, — ответил Шосс. — Точнее, беда действительно была, но она уже в прошлом. Но я решил, что прежде чем вы войдете в город, вам необходимо будет узнать о том, что у нас произошло. Поэтому я и захотел встретиться с вами заранее. Но прежде чем я приступлю к своему рассказу, мне бы все-таки хотелось узнать, что с вами приключилось. Ведь оставшимся братьям ордена уже казалось, что они — это все что от него осталось. Пока они сейчас усердно готовятся принять вас как подобает и выразить свое почтение и радость, я решил посвятить вас во все события на, так сказать, нейтральной территории. И, в свою очередь, был бы рад услышать от вас какие-нибудь радостные известия.</p>
   <p>— Боюсь, наши вести далеко не радужного характера, — погрустнел брат Антоний. — С нами больше нет Робера де Врие. Сэр Томас пал смертью героя. Мы потеряли многих, но многих и спасли.</p>
   <p>— Сообщение о канцлере все-таки оказалось ловушкой, — хмуро пояснил дон Мигель. — И мы попались в нее как благородные дети, ибо коварный враг и рассчитывал что мы, обуянные рыцарским духом, тут же бросимся выручать своих товарищей. Единственное, что они точно не приняли во внимание — нашу доблесть, мужество и выучку наших воинов.</p>
   <p>— Мы были в плену, — тут же продолжил брат Антоний. — Точнее, я и еще несколько рыцарей. К счастью, я успел отправить вам весточку с запретом писать какие-либо письма. Но дон Мигель и многие наши люди остались на свободе. За то долгое время, что меня вместе с канцлером и другими рыцарями продержали в заточении дон Мигель сумел организовать все лучшим образом, за что я ему безмерно благодарен и никогда не перестану выражать свое уважение.</p>
   <p>При этих словах испанец гордо подкрутил ус и приосанился.</p>
   <p>— Ему удалось собрать много наших братьев, не смотря на все обрушившиеся на нас беды и полнейшую разрозненность. Честно говоря, я отчаянно боялся что его горячность погубит все дело, но к моему удивлению и радости он справился со всеми трудностями с блеском.</p>
   <p>— Но вы сказали…</p>
   <p>— Да, когда был дан решающий бой, из плена были вызволены многие достойные люди. К сожалению, канцлер скончался от болезней и ран, которые подточили его ослабленное пытками тело. Мы погребли его прах со всеми подобающими почестями. Сэр Томас погиб, прикрывая наше отступление. Он мужественно сражался, словно один из древнегреческих героев, в чьих жилах текла кровь богов Олимпа, но врагов было слишком много. Из его отряда почти никто не уцелел. Теперь его тело погребено рядом с Робером де Врие, а душа в раю подле Всевышнего.</p>
   <p>— Мне очень жаль, — печально сказал Шосс. — Это был достойный человек и отличный воин.</p>
   <p>— Это был лучший воин из всех, кого я когда-либо знал и самый благородный духом из всех моих людей, — сказал дон Мигель.</p>
   <p>Собеседники замолчали, воскрешая в своей памяти образы навсегда ушедших людей и отдавая им дань памяти.</p>
   <p>— А что было дальше? — наконец негромко спросил Шосс.</p>
   <p>— А дальше мы собрали всех, кого сумели отыскать и кто откликнулся на наш призыв. От ордена осталось очень и очень немногое, но всех, кого нам удается отыскать и с кем удается связаться мы отправляем на Мальту. Мальтийские рыцари оказали нам любезность и согласились приютить у себя многих опальных тамплиеров. Как я и говорил, они были не прочь потеснить тамплиеров на пике их могущества, но многие восприняли с недовольством и возмущением постигшую их участь. Со мной и доном Мигелем пришел лишь небольшой отряд. Надеюсь, цитадель госпитальеров послужит нашим людям и многим уцелевшим тамплиерам надежным укрытием и новым домом. Кстати, теперь я и дон Мигель — единственные оставшиеся Магистры ордена Кара Господня.</p>
   <p>— Точнее, один я, — усмехнулся дон Мигель. — Перед смертью благородный де Врие передал вам свои полномочия и канцлерскую печатку, завещав продолжать наше дело во имя Господа. Вы, как всегда, скромничаете, брат мой, поскольку вы теперь новый канцлер нашего ордена.</p>
   <p>— Канцлер того, что от него осталось, — вздохнул брат Антоний с невыразимой печалью. — Теперь наше будущее в таком тумане, что сама Кассандра не смогла бы предсказать конечный исход.</p>
   <p>— Да будет вам, святой отец! — укоризненно воскликнул Шосс. — Не может быть, чтобы все ваше дело сгинуло в никуда. Наследие ордена цело и невредимо, люди еще остались. Люди преданные и целеустремленные. Если госпитальеры приютят всех вас, то вы сможете попробовать обрести новый дом и новые силы!</p>
   <p>— Дай-то Бог! — улыбнулся монах. — Рад слышать это именно от тебя, Антуан. Кстати, судя по подписи в той записке, которую мы получили с назначением места встречи, ты теперь носишь это имя? Ведь записка была подписана именно им вместе с Нектарусом. Однако странно что это был не Себастьян.</p>
   <p>— Да, теперь все знают меня под моим настоящим именем, — загадочно прищурился Шосс. — Остальные для меня ныне лишь пустой звук. Кроме прозвища. Но прозвище я оставлю для врагов. По рождению я Антуан. Но для себя я все-таки Шосс. Но Шосс, который больше не отрицает, что он и Антуан — одно лицо. Для друзей я Антуан, для врагов Шосс.</p>
   <p>— Это любопытно, — оживился монах. — Я надеюсь, у нас будет достаточно времени, чтобы поговорить об этом.</p>
   <p>— Вы же знаете, что я не люблю обсуждать собственную персону, — покачал головой Шосс. — Тем более, что сейчас куда важнее побеседовать о других вещах. И у меня для вас печальная весть — Себастьян не участвовал в составлении послания к вам потому что он погиб.</p>
   <p>Лицо брата Антония вытянулось, а испанец издал протяжный вздох.</p>
   <p>— Как это случилось? — ровным голосом спросил монах после небольшой паузы.</p>
   <p>— Он принес себя в жертву, чтобы дать остальным шанс на спасение. Обрек себя на ужасную смерть, но спас всех нас, — ответил Шосс как можно мягче. — Кроме того, Стефан тоже погиб, защищая Геликон от предательского нападения.</p>
   <p>— Да черт побери! Что у вас случилось за время нашего отсутствия?! Объясни толком! — воскликнул дон Мигель.</p>
   <p>Брат Антоний воззрился на Шосса с немым вопросом.</p>
   <p>— Да-да, сейчас я все расскажу. Больше не буду томить вас жестоким ожиданием, тем более что вы честно поведали мне обо всем, что вызвало ваше внезапное исчезновение. Нам без вас было очень трудно, но мы справились. Итак…</p>
   <p> И Шосс поведал единственным оставшимся в живых Магистрам ордена Кары Господней обо всем том, что произошло, пока они находились в отсутствии, пытаясь спасти остатки этого самого ордена. Он рассказывал негромко и неторопливо. Он не приукрашал речь ненужными красотами и несуществующими подробностями, но и не умалял никаких деталей и не смягчал жестоких сцен. Он рассказывал правду — все так, как оно происходило на самом деле. Магистры внимательно слушали, изредка задавая короткие вопросы. Шосс отвечал на них и тут же продолжал свое повествование. По мере того, как он рассказывал, лица Магистров много раз меняли свое выражение. Они переглядывались, задумывались, озарялись радостью или омрачались горем. По всему было видно, что слушатели воспринимают рассказ очень близко к сердцу — так же близко, как та трагедия свидетелями которой были они сами.</p>
   <p> Шосс рассказал, как при помощи предложенной Нектарусом идеи, реализацию которой они начали еще в далеком затерянном оазисе, он нашел человека, в чьих жилах текла кровь древнего мудреца — первого и единственного настоящего владельца изумруда "Волчье око". Им оказалась очаровательная девушка. При приближении к ней проклятый изумруд едва не спалил своего носителя дотла, но помощь Нектаруса оказалась крайне своевременной. Казалось, все идет наилучшим образом, однако не успел Шосс свести знакомство с прелестной хозяйкой дома и лавки, как она вдруг таинственно исчезла при весьма тревожащих обстоятельствах. Шоссу удалось ее разыскать  при помощи установленной ритуалом связи, и при этом на них напал ее похититель. Казалось, Шосс убил его на месте — у него не было другого выбора, но не успели они вернуться к девушке в дом, как вскоре похититель вновь объявился неподалеку целый и невредимый и в том, что он замышляет какое-то зло сомневаться более не приходилось. Шосс укрыл девушку, которую, кстати, звали Елена, в Геликоне. Он поведал алхимику Нектарусу все обстоятельства и Нектарус заподозрил что-то очень неладное. Он отписал достопочтенному Магистру, но потом у Шосса случился неожиданный приступ и его заперли в подвале. Когда он очнулся, братьев ордена и девушку уже похитили. Похитили те самые Наблюдатели, один из которых был старым знакомцем самого Нектаруса.</p>
   <p>— Черт бы их побрал! Мне с самого начала не понравился этот подозрительный старикашка! — рявкнул дон Мигель, потрясая сжатым кулаком. — Надеюсь, вы воздали им по заслугам и их поганые тела были сожраны стаей шакалов!</p>
   <p>— Вот, кстати, одна из причин, почему я решил что вам лучше услышать обо всем еще до того, как вы войдете в город, — усмехнулся Шосс. — Однако я продолжу.</p>
   <p> Он поведал, как Аврелий заманил его в ловушку, полную омерзительных тварей. И как Себастьян пожертвовал собой, чтобы они смогли спастись. Отдельно Шосс отметил, что потом они вернулись туда и истребили всех чудовищ до единого. Останки несчастного Себастьяна они обнаружили в одном из дальних ходов пещеры и погребли со всем должным уважением и признательностью как мужественного и благородного человека.</p>
   <p> В этом месте Шосс сделал паузу. С явной мстительностью он рассказывал, как они рубили и жгли отвратительных кровососов и теперь эта картина явственно всплыла у него перед глазами. Он словно снова слышал, как с хрипом и визгом сначала наседают, а потом в панике разбегаются злобные обезумевшие чудовища и как они истребляют их всех — всех до единого. Останки Себастьяна он выносил самолично, не допустив к этому никого из братьев. Он сказал, что для него последнее время стали слишком часто жертвовать многим, и он хочет лично отдать долг памяти и чести тому, кто сложил голову для того чтобы они могли жить и продолжить свои дела.</p>
   <p> Потом Шосс продолжил. Он рассказал о древнем вампире по имени Януш, который практически уничтожил прежнее братство Наблюдателей, многих из них убил, многих превратил в отвратительных тварей, которыми населил глубины тайной пещеры, а оставшихся сделал своими слугами. И с некоторых пор выжившие Наблюдатели исполняли волю вампира, обеспечивая ему его чудовищное пропитание и прочие мерзости. Именно вампир приказал Наблюдателям пленить гостей в Геликоне и он же снова заполучил Елену в свои гнусные лапы. Ее участь вырисовывалась поистине ужасной. Но освободившиеся благодаря жертве Себастьяна пленники вытрясли из Наблюдателей все, что те могли рассказать о своем дьявольском господине.</p>
   <p> Здесь Шосс снова сделал небольшую паузу. Казалось, он снова воскрешает в памяти события тех дней. Потом снова продолжил рассказ.</p>
   <p> Он поведал о своей схватке с Янушем, который, к счастью, оказался настолько уверен в своем могуществе, что сделал свое поражение и смерть достаточно возможными. Он рассказал о том, как схватился с вампиром один на один, когда тот был абсолютно убежден что Шосс теперь его беспрекословный раб и даже собственноручно освободил от пут. И как в решающий момент братья ордена пришли на помощь и вампир был уничтожен раз и навсегда. Впоследствии его останки были сожжены со всеми необходимыми предосторожностями, а пепел развеян над Мраморным морем. Так же Шосс поведал и о том, что захлестнувшая его безумная ярость исчезла как раз тогда, когда остатки его разума боялись что сейчас произойдет непоправимое и он набросится на ту, которую всей душой стремился спасти. Однако избавленная от страшной участи Елена одним своим прикосновением испарила клокочущее в его крови бешенство и не увидела в его глазах ни малейшего следа кровавого безумия.</p>
   <p> Здесь Шосс снова остановился и замолчал, устремив взгляд на Константинополь, который с каждой минутой все больше озарялся лучами восходящего солнца.</p>
   <p>— Не правда ли, этот город поистине прекрасен? — вдруг сказал он.</p>
   <p>От неожиданности монах и испанец переглянулись, недоумевая, что это вдруг рассказчик столь неожиданно отвлекся от темы. Поскольку Шосс продолжал молчать, созерцая город и на его устах играла загадочная полуулыбка, брат Антоний не выдержал.</p>
   <p>— А дальше? — спросил он с явным беспокойством. — Что было дальше? А наши братья? И что с Наблюдателями?</p>
   <p>— Наши братья в порядке, — ответил Шосс, снова поворачиваясь к Магистрам. — Нектарус и Сол круглые сутки поглощены теми бесценными знаниями, которые они обнаружили в тайных резиденциях Наблюдателей, в том числе в той проклятой пещере. Кроме того, мы нашли несметные сокровища, накопленные Янушем за столетия своего кровавого существования. Я думаю, эти деньги пригодятся ордену особенно теперь, когда он понес такие невосполнимые потери. Кстати, в том числе на них Лотар нанял надежных людей и теперь они охраняют наших алхимиков и секреты уцелевших Наблюдателей так, что и мышь не проскочит.</p>
   <p>— Как это — уцелевших?! — вскричал дон Мигель побагровев. — Ты хочешь сказать, что эти гнусные людишки до сих пор живы?!</p>
   <p>— Угу. Поэтому я и решил что вам будет полезно узнать об этом еще до того, как вы окажетесь в городе, — ответил Шосс.</p>
   <p>— Тысяча чертей! Господи прости… Пресвятая дева! Да я лично продырявлю своей шпагой каждого из этих мерзавцев как только доберусь до них! — бушевал испанец.</p>
   <p>— Сначала я мыслил точно так же, — заметил Шосс. — Но потом решил, что с меня уже вполне достаточно смертей, как вокруг меня, так и от моей руки. К тому же наши алхимики выдвинули предположение, что вампирская кровь отравляла этих людей, и что просто так взять и убить их было бы не слишком правильно, во всяком случае без предварительного совещания. Конечно, Аврелий сволочь, но он так старался показать Нектарусу все тайны братства, что Нектарус пришел от множества открытий в полный восторг. Кажется, он всерьез намерен возродить братство Наблюдателей так же, как мы… то есть вы хотите вернуть к жизни ваш орден. Нектарус помимо всего прочего сказал, что знания братства окажутся бесценным подспорьем в делах ордена Кары Господней и что братство вполне может стать своеобразным подчиненным образованием.</p>
   <p>— И что же вы сделали? — спросил брат Антоний и по его лицу было неясно, доволен он или раздражен.</p>
   <p>— Мы оставили Наблюдателей в живых. Аврелий заточен в глубинах той самой пещеры и оттуда не выходит ни под каким видом, стараясь общаться только с нашими алхимиками и с усердием помогая им осваивать новые знания. Не столько потому, что его охраняют, сколько потому, что знает — я сверну ему шею если он попытается выкинуть хоть какой-то номер до предстоящего суда.</p>
   <p>— Суда? — хором переспросили Магистры.</p>
   <p>— Именно. Мы ждали вас, чтобы орден взвесил все обстоятельства дела и вынес свое решение в лице уполномоченных представителей. Согласитесь, что мы не могли передать в руки властей дело о пособниках вампира Януша — нас бы упрятали в дом для умалишенных. Мы ждали вас, так как надеялись что вы все-таки рано или поздно вернетесь, хотя надежда с каждым месяцем становилась все более призрачной. Кстати, не забудьте учесть рекомендации Нектаруса, который видит в братстве несомненную пользу и полагает, что многолетний труд на благое дело искупит их вину куда больше, чем простая смерть.</p>
   <p>— Я рад, что ты принял такое решение, — сказал монах, удивленно подняв брови и глядя на Шосса с явным одобрением. — От тебя скорее приходилось бы ожидать совершенно иного подхода.</p>
   <p>— Ну, решение принимал не только я, а мы все, — отмахнулся Шосс с напускным безразличием. — Мне лишь стоило большого труда воздержаться от того, чтобы оставить этих людей целыми и невредимыми. Так что теперь, как только вы прибудете в город, вопрос об их судьбе поступает в ваше распоряжение. Кстати, постарайтесь удержать воинственного дона Мигеля от тех действий, от которых удалось удержаться мне.</p>
   <p>Испанец и вправду побагровел от гнева и желания скорейшей расправы. Брат Антоний посмотрел на него и покачал головой. Поймав на себе взгляд нового канцлера, дон Мигель постарался успокоиться и взять себя в руки.</p>
   <p>— Что касается меня, я обещаю быть справедливым, — сухо сказал он, справившись с обуявшим его гневом.</p>
   <p>— Ничуть в этом не сомневаюсь, — заметил Шосс.</p>
   <p>Испанец бросил на него быстрый взгляд пытаясь понять нет ли в его словах насмешки, но Шосс был спокоен и… Что-то совсем уж непонятное читалось на его лице, и такое выражение дон Мигель видел у него впервые.</p>
   <p>— Значит, теперь у вас все хорошо? — радостно поинтересовался монах. — Где вы устроились?</p>
   <p>— Ну, Геликон теперь пустует, как и раньше. Нектарус и Сол то как кузнечики прыгают по тайным убежищам Наблюдателей, то запираются с ними где-нибудь в очередном темном подвале и проводят какие-то эксперименты, круглые сутки напролет изучают книги и свитки из их библиотек и вообще чувствуют себя словно на седьмом небе. Лотар, как я уже говорил, взял на себя обязанность охранять их и имущество Наблюдателей, и теперь командует целой ватагой суровых и опытных молодцев. У них все отлично и я время от времени навещаю их, и они всегда очень рады моему появлению. Однако надолго задерживаться в гостях пока еще не удается — у меня своих забот по горло. Теперь, когда у нас более нет общих дел с братьями ордена они занимаются своими делами, а я своими. Но мы никогда не забываем все что нас связывало.</p>
   <p>— Не понял! — изумился брат Антоний. — Как это — нет общих дел?! А Наследие?! А твои приступы? Как же… О, мой Бог!.. Неужели?..</p>
   <p>Шосс молчал и снова чуть повернулся к городу, стоя к Магистрам вполоборота. На его лице воцарилось какое-то странное выражение. Он словно засветился изнутри и отблеск этого свечения озарял своими лучами его обычно непроницаемое и бесстрастное лицо. Его глаза перебегали с городских ворот на башни, с дворцов на церкви и купол Святой Софии и, наконец, устремились в какую-то далекую, невидимую отсюда точку.</p>
   <p>— У меня родился сын, — сказал он каким-то мечтательным голосом.</p>
   <p>Магистры ожидали услышать многое, но только не это. Они ошарашено переглянулись, пытаясь понять что это значит.</p>
   <p>— А какое это… — начал было говорить дон Мигель, но вдруг замолчал, когда монах неожиданно ткнул его локтем в бок.</p>
   <p>На лице брата Антония по очереди отразились недоумение, потом блеснула какая-то ослепительная догадка, затем появилось понимание и, наконец, его добрые морщинистые черты стало заливать восхищение.</p>
   <p>— У меня родился сын, — повторил Шосс, наконец отрывая взгляд от какой-то удаленной точки и снова поворачиваясь к Магистрам.</p>
   <p>Лицо его продолжало светиться каким-то неземным светом. Губы его озарила улыбка и казалось, что вместо двоих умудренных годами и опытом людей он видит кого-то совсем другого.</p>
   <p>— Елена — моя жена. Мы обвенчались несколько месяцев назад. Я чувствовал, что происходит что-то необыкновенное. Эта девушка… Словно сама судьба свела меня с ней. Я видел в ее глазах то, что заставляло меня чувствовать себя счастливейшим из людей. Меня пронизывала легкость, словно с плеч свалился тяжелый, невыносимый груз. Мне хотелось ходить на голове и кричать во весь голос. А потом я понял, что время идет и нет никаких следов надвигающегося приступа. И вскоре она сказала, что тяжела. Она ждала ребенка.</p>
   <p>Лицо монаха озарилось доброй улыбкой, вобравшей в себя все-все морщинки его лица.</p>
   <p>— И все то время, пока она носила нашего ребенка, ничто не тревожило меня, словно проклятья древнего изумруда не существовало вовсе. Я снова был собой. Не тем, кем я был раньше, но все же именно собой.</p>
   <p>Шосс на секунду остановился и глаза его мечтательно устремились куда-то вдаль.</p>
   <p>— Когда раздался его первый крик — крик моего сына — я почувствовал как новое, всеобъемлющее чувство заполоняет мою грудь и как тут же ее навсегда покинуло что-то другое. Что-то, что на мгновение задержалось будто бы пристально изучая меня чьим-то неведомым неуловимым взором словно из другого мира. А затем это ощущение ушло и осталось лишь чувство огромного счастья, которое словно поднимало меня над землей на огромных легких крыльях. Потом я увидел нашего первенца и прижал его к груди. Я никогда не думал о том, что у меня могут быть дети… Думаю, бесполезно пытаться объяснить, что это такое. Когда я опомнился от свалившегося на меня чуда, я уединился и достал из-за пазухи камень, который принес столько бед.</p>
   <p>Шосс неожиданно порылся в кармане и, что-то оттуда достав, протянул к Магистрам.</p>
   <p> На открытой ладони Шосса в тонкой золотой оправе покоился "Волчий глаз", но его было совершенно не узнать. Камень потускнел и потрескался. Теперь он напоминал грубую подделку из мутного зеленого стекла. Весь изумруд испещряла целая сеть частых словно нити паутины белесых трещинок пронизывающих его насквозь. Грани изумруда более не играли солнечным светом, а его недра не излучали таинственное, загадочное свечение. Он больше не притягивал взор и не заставлял желать себя. Он выглядел словно кусок плохо ограненного стекла, по которому ударили молотом, но который каким-то чудом не раскололся, а весь потрескался настолько, насколько это было возможно.</p>
   <p>— Таким он стал в тот день, — сказал Шосс невольно отшатнувшимся Магистрам. — Я снял его и с тихим спокойствием встретил рассвет. Едва первый луч восходящего солнца озарил мое лицо, я почувствовал, что свободен. Свободен навсегда. Я стоял, наслаждаясь прекрасным утром, которое поставило точку в этом многолетнем кошмаре. А потом услышал из окна плач моего сына — он проснулся и захотел есть. Я вернулся в дом, а Елена подняла ребенка на руки и стала кормить. Когда он поел и снова заснул, я вышел с ней в сад. Старая жизнь ушла безвозвратно и началась новая, и мне непременно тогда хотелось ей сказать, как много она для меня значит. Я не мог подобрать нужные слова, но, кажется, она понимала меня и так, читая в моих глазах все то, что, быть может, и вовсе нельзя выразить словами. Она была счастлива и я чувствовал, что это счастье теперь принадлежит нам троим и что это самый прекрасный момент во всей моей жизни.</p>
   <p> Дон Мигель смущенно кашлянул и отвел глаза, стараясь спрятать свою неловкость. Сухощавому пожилому испанцу нипочем были яростные схватки и все возможные и невозможные враги, но такие сентиментальности заставляли его стесняться и краснеть как незрелого юношу. Можно было заподозрить, что в суровом и подверженном вспышкам гнева сердце гордого испанца есть немного места и для других чувств.</p>
   <p> Брат Антоний сиял от радости. Он был счастлив и горд, что вековое дело Наследия наконец разрешилось, причем разрешилось таким невероятным и прекрасным концом. Счастлив от того, что еще одна частичка чистейшего зла навсегда покинула этот мир и горд от того, что и он сам сумел приложить к этому руку. А так же горд от того, что стоявший перед ним человек обрел то, чего у него никогда не было и теперь пойдет по совершенно другому пути.</p>
   <p>— Ну конечно! — словно подводя черту, потрясенно сказал монах. — Древнее проклятье мстило за кровь мудреца и не смогло причинить этой крови вред, ведь твой сын так же теперь является его потомком. Невероятно! Как просто и как судьбоносно! Поистине неисповедимы пути Господни!</p>
   <p>Испанец подтвердил свое изумление красноречивыми жестами.</p>
   <p>— Нет-нет, нам не нужен этот камень, — добавил брат Антоний, мягко отодвигая ладонь Шосса с изумрудом. — Свой путь на этой земле он закончил, и орден может смело закрыть это дело.</p>
   <p>Шосс медленно повернул ладонь и изумруд с негромким стуком упал на песчаную землю.</p>
   <p>— Тогда я избавляюсь от него навсегда, — сказал он решительно, словно вычеркивая что-то из своего сердца.</p>
   <p> Трое людей молча стояли и смотрели на лежавший камень, который потерял всю свою силу и привлекательность и теперь словно являлся надгробием самому себе.</p>
   <p>— Ты познакомишь нас со своей семьей? — спросил брат Антоний доброжелательным голосом.</p>
   <p>— Ну разумеется, — улыбнулся Шосс. — Мы теперь живем в большом красивом доме. Елена даже не отказалась от лавки — говорит, что не хочет бросать дело отца, но там теперь заправляет наемный торговец.</p>
   <p>— Скажи, Антуан, — монах немного помялся. — Ты не хотел бы стать братом нашего ордена?</p>
   <p>Дон Мигель кашлянул, но брат Антоний не обратил на это совершенно никакого внимания.</p>
   <p>— Знаете что, святой отец, — сказал Шосс несколько смутившись. — Вы только не серчайте, но я все-таки откажусь. С тех пор как я, на свою голову, связался с этим проклятущим изумрудом и попал в ваш орден, вокруг меня постоянно творится всякая чертовщина. Не поймите меня неправильно — я рад, что судьба свела меня с вами. Жаль, что этого не произошло гораздо раньше, тогда бы и эта старая сволочь Клаус… да и сам я… Но… Вы вернули мне веру в людей. В то, что кто-то из них может жертвовать самым дорогим ради кого-то другого и даже совершенно незнакомого. Но я вдоволь сыт вампирами, оборотнями, живыми мертвецами и прочей гадостью, которую еще несколько лет назад считал чистейшими выдумками для суеверных идиотов и которые обрушились на меня с тех самых пор, как я попал под влияние "Волчьего глаза". Я конечно не привык жаловаться и всегда смело шел навстречу любым испытаниям, но… С меня хватит! Теперь у меня другая жизнь и я хотел бы навсегда забыть о том кошмаре, который угрожал мне и моей жене. У вас свой путь, святой отец, у меня свой. Но если вам вдруг понадобится моя помощь, вы знаете где меня искать и я никогда не откажу тем, кто столько для меня сделал. Для меня и для тех, кто теперь стал моей семьей.</p>
   <p>— Понимаю, — усмехнулся монах. — Ну что же, наши двери для тебя всегда открыты. Ты очень много сделал для нашего ордена, и орден никогда тебе этого не забудет. Что же до твоего прошлого… Господь милосерден, и если ты сам оставишь прошлое позади и твоя дальнейшая жизнь будет совсем иной, думаю, что все будет хорошо и ты обретешь умиротворенную совесть и покой. Кстати, граф де Гензенау передает тебе свое почтение и благодарность.</p>
   <p>— Граф? — удивился Шосс.</p>
   <p>— Да. Мы были у него проездом. Бедный граф стал словно тенью самого себя и все дни напролет проводит в часовне, молясь о своей спящей вечным сном в семейном склепе дочери. Рядом с часовней напротив входа в склеп вдруг за кратчайшее время выросло и распустилось несколько огромных кустов белых роз. Граф говорит, что это душа его дочери посылает о себе весточку.</p>
   <p>— Так оно и есть, — грустно сказал Шосс, невольно прижимая руку к груди, где до сих пор висел небольшой золотой крестик подаренный Алиной. — Душа бедной Алины наконец-то обрела покой. Ее молитвы были услышаны и камень больше не заберет ни единой жертвы.</p>
   <p>— Мне кажется, дни графа сочтены, — добавил монах. — Он тает на глазах. Но его род спасен и он говорит что твое имя навсегда останется в летописях Гензенау. Твое настоящее имя — я взял на себе смелость открыть ему его.</p>
   <p>— Надо будет как-нибудь посетить место ее упокоения, — сказал Шосс. — Я слишком многим ей обязан.</p>
   <p> Они снова помолчали, отдавая дать памяти безвременно почившей Алине и всем тем, кто на протяжении долгих лет становился жертвой ужасного проклятия.</p>
   <p>— Что ты будешь делать теперь? — спросил дон Мигель. — Ты же разб… гх-м…</p>
   <p>— Разбойник? — ничуть не обидевшись переспросил Шосс. — Да, так оно и есть, и свои умения я собираюсь применить на практике.</p>
   <p>— Это как это? — опешили Магистры.</p>
   <p>— Я тут наведался в гости к одному очень влиятельному вельможе, который в силу своей деятельности иногда бывает в очень опасных поездках и имеет много врагов, и предложил свои услуги. Поначалу он отнесся к моему предложению довольно скептически, но потом пришел в совершеннейший восторг после того, как я преподал его молодцам парочку уроков, раскидав их в разные стороны. Теперь я начальник его личной охраны и уважаемый человек. Моего жалованья хватит, чтобы обеспечить мою прекрасную Елену и наших детей достойным существованием. Так что, и богатый дом я купил на полученные от вельможи щедрые средства.</p>
   <p>— Ну надо же, кто бы мог подумать, — удивленно хмыкнул испанец. — А что твой сын? Будешь растить его по своему образу и подобию?</p>
   <p>— Мой сын будет волен сам выбирать свой путь. Я научу его всему что умею, но если он предпочтет что-то свое, то я приложу все усилия для того, чтобы помочь ему обрести себя. Но я постараюсь чтобы он никогда не пошел по дорожке, которая может привести к кому-то вроде Клауса и людей с золотыми печатками на пальце в виде головы льва.</p>
   <p>Испанец в ответ только в изумлении покрутил свои усы.</p>
   <p>— Ты проводишь нас? — спросил брат Антоний. — Наш лагерь вон там, неподалеку.</p>
   <p>Он указал на острые шапки виднеющихся полосатых палаток.</p>
   <p>— Нет-нет, я поспешу назад, — покачал головой Шосс. — Дела, знаете ли. Я еще должен забежать к жене, а потом сразу же отправлюсь во дворец к вельможе. Вы уж добирайтесь без меня. К вашему прибытию в Геликон наверное уже все готово и Нектарус наверняка вас там поджидает. А вечерком и я забегу проведать как вы там устроились.</p>
   <p>— Что ж, иди. Не смеем больше тебя задерживать, — благодушно ответил монах.</p>
   <p>Они сердечно попрощались, и даже дон Мигель соизволил выразить свое расположение достаточно заметным кивком.</p>
   <p>— До встречи! — широко улыбнулся Шосс и быстрым шагом направился прочь.</p>
   <p>Вскоре он на какое-то время исчез из виду, но затем вновь показался — уже довольно далеко на дороге ведущей к городу. Остановившись, он развернулся и махнул рукой, затем снова продолжил свой путь и более не оглядывался.</p>
   <p> Магистры безмолвно смотрели ему вслед. Какой-то, донесшийся с земли, шорох привлек их внимание. Они опустили взор. Потускневший, потрескавшийся "Волчий глаз" на глазах рассыпался в прах. Крохотные частички, все быстрее и быстрее откалываясь от камня, завертелись в стремительном вихре, который разрастался и вбирал в себя все новые и новые песчинки. Потом налетел легкий ветерок. Он подхватил крупицы рассыпавшегося в прах изумруда и развеял их, далеко-далеко в стороны, и вскоре от проклятого камня осталась лишь одна изящная золотая оправа с тонкой золотой цепочкой. Оба Магистра снова подняли взор и нашли вдали быстро идущую фигурку удалявшегося человека.</p>
   <p> Занимался новый день. Наследие "Волчьего глаза" навсегда исчезло из этого мира. Уходивший Шосс направлялся к своей новой жизни. Он уходил, но уносил в своей душе теперь совсем иное Наследие — незримое, но в тысячу раз более ценное чем все драгоценные камни вместе взятые.</p>
   <empty-line/>
   <subtitle>КОНЕЦ КНИГИ</subtitle>
  </section>
 </body>
 <binary id="naslediepart3tit.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4QgxRXhpZgAATU0AKgAAAAgABwESAAMAAAABAAEAAAEaAAUAAAABAAAAYgEbAAUAAAAB
AAAAagEoAAMAAAABAAMAAAExAAIAAAAeAAAAcgEyAAIAAAAUAAAAkIdpAAQAAAABAAAApAAA
ANAABFNJAAAnEAAEU0kAACcQQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNiAoV2luZG93cykAMjAxMzow
NToxOCAxOTowMzoxMAAAA6ABAAMAAAAB//8AAKACAAQAAAABAAACU6ADAAQAAAABAAADSgAA
AAAAAAAGAQMAAwAAAAEABgAAARoABQAAAAEAAAEeARsABQAAAAEAAAEmASgAAwAAAAEAAgAA
AgEABAAAAAEAAAEuAgIABAAAAAEAAAb7AAAAAAAAAEgAAAABAAAASAAAAAH/2P/tAAxBZG9i
ZV9DTQAB/+4ADkFkb2JlAGSAAAAAAf/bAIQADAgICAkIDAkJDBELCgsRFQ8MDA8VGBMTFRMT
GBEMDAwMDAwRDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAENCwsNDg0QDg4QFA4ODhQU
Dg4ODhQRDAwMDAwREQwMDAwMDBEMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwM/8AAEQgA
oABxAwEiAAIRAQMRAf/dAAQACP/EAT8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAMAAQIEBQYHCAkKCwEA
AQUBAQEBAQEAAAAAAAAAAQACAwQFBgcICQoLEAABBAEDAgQCBQcGCAUDDDMBAAIRAwQhEjEF
QVFhEyJxgTIGFJGhsUIjJBVSwWIzNHKC0UMHJZJT8OHxY3M1FqKygyZEk1RkRcKjdDYX0lXi
ZfKzhMPTdePzRieUpIW0lcTU5PSltcXV5fVWZnaGlqa2xtbm9jdHV2d3h5ent8fX5/cRAAIC
AQIEBAMEBQYHBwYFNQEAAhEDITESBEFRYXEiEwUygZEUobFCI8FS0fAzJGLhcoKSQ1MVY3M0
8SUGFqKygwcmNcLSRJNUoxdkRVU2dGXi8rOEw9N14/NGlKSFtJXE1OT0pbXF1eX1VmZ2hpam
tsbW5vYnN0dXZ3eHl6e3x//aAAwDAQACEQMRAD8A4BJJJJSkkkklKSSVmvButqbbWWndw0mD
ILmuBn2/Rb6m9JTWSVkdPyzw1p/tD4d1EYd/qekQGuIJbJ0JBLAyR+fZY3YxJSBJGdiXNBLt
oAaXfS7D6XCCkpSSSSSlJJJJKUkkkkp//9DgEkkklKSSSSUpKAkkkpUDwSgJJJKVASSSSUpJ
JJJSkkkklKSSSSU//9HgEkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSU//S4BJJ
JJSkkkU42UHvrNNgfUN1rCxwcxv79rY3Vs/rpKRJJ9rtgftOwktD4O0uA3Fm/wCjv2u3bFNu
NkvqN7KbHUgEmwNJbDfpv3AfQZ+fZ9BJSNJPtds9TafTnbvg7d0b9m/6O/Z79iKcLNDDYca4
MDd5ea3QGc+ru2/zW3/CfQSUhSRq8TMtYH1Y9tjDMPYxzmnb9P3Nb+Z+eojHyD6cVPPr/wAz
DT+k7fodP0vu/wBGkpGkjMw82wTXj2vAcWEtrcRuH0q/a3+cb+4hOa5ri1wLXNJa5rhBBBhz
XNP0XNSUskkkkpSSSSSn/9PgEkkklLWAuY5o1JBAHmQt3MyMZ/UetFgr/TY1ra7xbuFjnegQ
1kv9J77PTf7K1hpJKdXdS/p2T0jeGvZS3JqtNrPSOSybLG1f8Jfj5N+J/Oe+yin+w3UCH5w6
ng31147qmCo72tfS0VNx7MF+N/SNzf0lPpspfVkMf6n+EWWYbG72zqJET/VlNvr53D4yElOn
jlv2a7pTrGNrfjDIY4vbsGXWftVf6Td6e99D7Omf10W/bazFFJqruZi4zTmC5u9orqtrycT0
A/1HWW+oyn0Kmb7f5v8Awixt9f7w+8Jb6xruAI7yElOzgY9lGdiUuNbBTRex36ar+fyKr2Oq
/nP5ze/HxP69aWFZVjHoTnloyMZ5Za2wtAxw3KfdY+5rj7LtjvoXM/Q/zn89/NY42GQIMDUc
6eaXqMnVwk+fKSnVr9H9n2UvqqyHHNyXNrdcxhaH0toqyG7rGsez1fdv+h+iVDJDxkWCy0ZD
w6H3g7g9w+m9tn+E93+F/wAL/OIUBJJSkkkklKSSSSU//9TgEkkklKSSSSU2m9U6kyplLcl7
aqwGsYNsAN+g1vt3e1S/a3UnW1vtybCGOBkBkgfRdt9u1ztj3/TVNJJTrftjc2X5WZvl4aA2
iA0n9GfojbuZ/OMZ/wCk0zOsQ2sOy84FoG8N9EgOjb7HOG6xv0v51ZSSSm7b1bOJdXXk2HHJ
G1lgZJDS17Rbsbtd72Jftnq2v60/3TOjO/0vzFSSSUoAAQOBwkkkkpSSSSSlJJJJKf/V4BJJ
JJSkkkklKVnFdhFj6skBjnB/p5BBdBcGMY0sZ7v0Tt91arJJKb2Tb0zabMSpgc6XGi4WODRs
a1lNT2u+k3JZZba/f/N3U/6K6tNmnpllV32eKrWOf6HpscN7dtPpCz1Po+77V79zPofzb/UV
JJJTfzHdLNNgxQwWFw9Pa14O3c7dq8bf5vYqCSSSlJJJJKUkkkkpSSSSSn//1uASSSSUpJJJ
JSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJT/9fgEkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJ
JSkkkklKSSSSU//Q4BJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklP/2f/tFMRQ
aG90b3Nob3AgMy4wADhCSU0EBAAAAAAADxwBWgADGyVHHAIAAALuMAA4QklNBCUAAAAAABCX
tfkKepjRU037f6RWii1rOEJJTQQ9AAAAAAPQAgAAACBuaVcAAAAARgBsAGkAcABwAGkAbgBn
AEIAbwBvAGsAIABQAHIAaQBuAHQAZQByAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAEEAgXc
AMQCU++AAQEACQCaCzQIZAABAA8AWAICAAEAWAIDAAEAQQA0AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAQAAAAAAAAADAAAAAgAAAAEAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAFBSSVZCMAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAYAAAAAAAQJxAnECcAABAnAAAAAAAAAAAAAMQCAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAwAAAAAAAAAAABAAUDQDACiIBAAAAAAAAAAAAAAAAQAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAA57FLTAMAAAAFAAoA/wAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAEAAQAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAADhCSU0EOgAAAAABHwAAABAAAAABAAAA
AAALcHJpbnRPdXRwdXQAAAAFAAAAAFBzdFNib29sAQAAAABJbnRlZW51bQAAAABJbnRlAAAA
AEltZyAAAAAPcHJpbnRTaXh0ZWVuQml0Ym9vbAAAAAALcHJpbnRlck5hbWVURVhUAAAAFQBG
AGwAaQBwAHAAaQBuAGcAQgBvAG8AawAgAFAAcgBpAG4AdABlAHIAAAAAAA9wcmludFByb29m
U2V0dXBPYmpjAAAAFQQfBDAEQAQwBDwENQRCBEAESwAgBEYEMgQ1BEIEPgQ/BEAEPgQxBEsA
AAAAAApwcm9vZlNldHVwAAAAAQAAAABCbHRuZW51bQAAAAxidWlsdGluUHJvb2YAAAAJcHJv
b2ZDTVlLADhCSU0EOwAAAAACLQAAABAAAAABAAAAAAAScHJpbnRPdXRwdXRPcHRpb25zAAAA
FwAAAABDcHRuYm9vbAAAAAAAQ2xicmJvb2wAAAAAAFJnc01ib29sAAAAAABDcm5DYm9vbAAA
AAAAQ250Q2Jvb2wAAAAAAExibHNib29sAAAAAABOZ3R2Ym9vbAAAAAAARW1sRGJvb2wAAAAA
AEludHJib29sAAAAAABCY2tnT2JqYwAAAAEAAAAAAABSR0JDAAAAAwAAAABSZCAgZG91YkBv
4AAAAAAAAAAAAEdybiBkb3ViQG/gAAAAAAAAAAAAQmwgIGRvdWJAb+AAAAAAAAAAAABCcmRU
VW50RiNSbHQAAAAAAAAAAAAAAABCbGQgVW50RiNSbHQAAAAAAAAAAAAAAABSc2x0VW50RiNS
bHRAtD//uAAAAAAAAAp2ZWN0b3JEYXRhYm9vbAEAAAAAUGdQc2VudW0AAAAAUGdQcwAAAABQ
Z1BDAAAAAExlZnRVbnRGI1JsdL/gAAAAAAAAAAAAAFRvcCBVbnRGI1JsdAAAAAAAAAAAAAAA
AFNjbCBVbnRGI1ByY0BZAAAAAAAAAAAAEGNyb3BXaGVuUHJpbnRpbmdib29sAAAAAA5jcm9w
UmVjdEJvdHRvbWxvbmcAAANKAAAADGNyb3BSZWN0TGVmdGxvbmcAAAAAAAAADWNyb3BSZWN0
UmlnaHRsb25nAAACUgAAAAtjcm9wUmVjdFRvcGxvbmcAAAAAADhCSU0D7QAAAAAAEABH//8A
AgACAEf//wACAAI4QklNBCYAAAAAAA4AALvjjjkAAAAAP4AAADhCSU0D8gAAAAAACgAA////
////AAA4QklNBA0AAAAAAAQAAAB4OEJJTQQZAAAAAAAEAAAAHjhCSU0D8wAAAAAACQAAAAAA
AAAAAQA4QklNJxAAAAAAAAoAAQAAAAAAAAACOEJJTQP1AAAAAABIAC9mZgABAGxmZgAGAAAA
AAABAC9mZgABAKGZmgAGAAAAAAABADIAAAABAFoAAAAGAAAAAAABADUAAAABAC0AAAAGAAAA
AAABOEJJTQP4AAAAAABwAAD/////////////////////////////A+gAAAAA////////////
/////////////////wPoAAAAAP////////////////////////////8D6AAAAAD/////////
////////////////////A+gAADhCSU0EAAAAAAAAAgAEOEJJTQQCAAAAAAAKAAAAAAAAAAAA
ADhCSU0EMAAAAAAABQEBAQEBADhCSU0ELQAAAAAABgABAAAAEDhCSU0ECAAAAAAAEAAAAAEA
AAJAAAACQAAAAAA4QklNBB4AAAAAAAQAAAAAOEJJTQQaAAAAAAOPAAAABgAAAAAAAAAAAAAD
SgAAAlMAAAAtBB0EMARBBDsENQQ0BDgENQAuACAEJwQwBEEEQgRMACAASQBJAEkALgAgBB4E
MQQ7BD4ENgQ6BDAALAAgBDsEOARGBDUEMgQwBE8AIARBBEIEPgRABD4EPQQwAAAAAQAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAABAAAAAAAAAAAAAAJTAAADSgAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAABAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAABAAAAABAAAAAAAAbnVsbAAAAAIAAAAGYm91bmRzT2JqYwAAAAEAAAAA
AABSY3QxAAAABAAAAABUb3AgbG9uZwAAAAAAAAAATGVmdGxvbmcAAAAAAAAAAEJ0b21sb25n
AAADSgAAAABSZ2h0bG9uZwAAAlMAAAAGc2xpY2VzVmxMcwAAAAFPYmpjAAAAAQAAAAAABXNs
aWNlAAAAEgAAAAdzbGljZUlEbG9uZwAAAAAAAAAHZ3JvdXBJRGxvbmcAAAAAAAAABm9yaWdp
bmVudW0AAAAMRVNsaWNlT3JpZ2luAAAADWF1dG9HZW5lcmF0ZWQAAAAAVHlwZWVudW0AAAAK
RVNsaWNlVHlwZQAAAABJbWcgAAAABmJvdW5kc09iamMAAAABAAAAAAAAUmN0MQAAAAQAAAAA
VG9wIGxvbmcAAAAAAAAAAExlZnRsb25nAAAAAAAAAABCdG9tbG9uZwAAA0oAAAAAUmdodGxv
bmcAAAJTAAAAA3VybFRFWFQAAAABAAAAAAAAbnVsbFRFWFQAAAABAAAAAAAATXNnZVRFWFQA
AAABAAAAAAAGYWx0VGFnVEVYVAAAAAEAAAAAAA5jZWxsVGV4dElzSFRNTGJvb2wBAAAACGNl
bGxUZXh0VEVYVAAAAAEAAAAAAAlob3J6QWxpZ25lbnVtAAAAD0VTbGljZUhvcnpBbGlnbgAA
AAdkZWZhdWx0AAAACXZlcnRBbGlnbmVudW0AAAAPRVNsaWNlVmVydEFsaWduAAAAB2RlZmF1
bHQAAAALYmdDb2xvclR5cGVlbnVtAAAAEUVTbGljZUJHQ29sb3JUeXBlAAAAAE5vbmUAAAAJ
dG9wT3V0c2V0bG9uZwAAAAAAAAAKbGVmdE91dHNldGxvbmcAAAAAAAAADGJvdHRvbU91dHNl
dGxvbmcAAAAAAAAAC3JpZ2h0T3V0c2V0bG9uZwAAAAAAOEJJTQQoAAAAAAAMAAAAAj/wAAAA
AAAAOEJJTQQUAAAAAAAEAAAAFThCSU0EDAAAAAAHFwAAAAEAAABxAAAAoAAAAVQAANSAAAAG
+wAYAAH/2P/tAAxBZG9iZV9DTQAB/+4ADkFkb2JlAGSAAAAAAf/bAIQADAgICAkIDAkJDBEL
CgsRFQ8MDA8VGBMTFRMTGBEMDAwMDAwRDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAEN
CwsNDg0QDg4QFA4ODhQUDg4ODhQRDAwMDAwREQwMDAwMDBEMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwM
DAwMDAwMDAwM/8AAEQgAoABxAwEiAAIRAQMRAf/dAAQACP/EAT8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAA
AAMAAQIEBQYHCAkKCwEAAQUBAQEBAQEAAAAAAAAAAQACAwQFBgcICQoLEAABBAEDAgQCBQcG
CAUDDDMBAAIRAwQhEjEFQVFhEyJxgTIGFJGhsUIjJBVSwWIzNHKC0UMHJZJT8OHxY3M1FqKy
gyZEk1RkRcKjdDYX0lXiZfKzhMPTdePzRieUpIW0lcTU5PSltcXV5fVWZnaGlqa2xtbm9jdH
V2d3h5ent8fX5/cRAAICAQIEBAMEBQYHBwYFNQEAAhEDITESBEFRYXEiEwUygZEUobFCI8FS
0fAzJGLhcoKSQ1MVY3M08SUGFqKygwcmNcLSRJNUoxdkRVU2dGXi8rOEw9N14/NGlKSFtJXE
1OT0pbXF1eX1VmZ2hpamtsbW5vYnN0dXZ3eHl6e3x//aAAwDAQACEQMRAD8A4BJJJJSkkkkl
KSSVmvButqbbWWndw0mDILmuBn2/Rb6m9JTWSVkdPyzw1p/tD4d1EYd/qekQGuIJbJ0JBLAy
R+fZY3YxJSBJGdiXNBLtoAaXfS7D6XCCkpSSSSSlJJJJKUkkkkp//9DgEkkklKSSSSUpKAkk
kpUDwSgJJJKVASSSSUpJJJJSkkkklKSSSSU//9HgEkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJ
JSkkkklKSSSSU//S4BJJJJSkkkU42UHvrNNgfUN1rCxwcxv79rY3Vs/rpKRJJ9rtgftOwktD
4O0uA3Fm/wCjv2u3bFNuNkvqN7KbHUgEmwNJbDfpv3AfQZ+fZ9BJSNJPtds9TafTnbvg7d0b
9m/6O/Z79iKcLNDDYca4MDd5ea3QGc+ru2/zW3/CfQSUhSRq8TMtYH1Y9tjDMPYxzmnb9P3N
b+Z+eojHyD6cVPPr/wAzDT+k7fodP0vu/wBGkpGkjMw82wTXj2vAcWEtrcRuH0q/a3+cb+4h
Oa5ri1wLXNJa5rhBBBhzXNP0XNSUskkkkpSSSSSn/9PgEkkklLWAuY5o1JBAHmQt3MyMZ/Ue
tFgr/TY1ra7xbuFjnegQ1kv9J77PTf7K1hpJKdXdS/p2T0jeGvZS3JqtNrPSOSybLG1f8Jfj
5N+J/Oe+yin+w3UCH5w6ng31147qmCo72tfS0VNx7MF+N/SNzf0lPpspfVkMf6n+EWWYbG72
zqJET/VlNvr53D4yElOnjlv2a7pTrGNrfjDIY4vbsGXWftVf6Td6e99D7Omf10W/bazFFJqr
uZi4zTmC5u9orqtrycT0A/1HWW+oyn0Kmb7f5v8Awixt9f7w+8Jb6xruAI7yElOzgY9lGdiU
uNbBTRex36ar+fyKr2Oq/nP5ze/HxP69aWFZVjHoTnloyMZ5Za2wtAxw3KfdY+5rj7LtjvoX
M/Q/zn89/NY42GQIMDUc6eaXqMnVwk+fKSnVr9H9n2UvqqyHHNyXNrdcxhaH0toqyG7rGsez
1fdv+h+iVDJDxkWCy0ZDw6H3g7g9w+m9tn+E93+F/wAL/OIUBJJSkkkklKSSSSU//9TgEkkk
lKSSSSU2m9U6kyplLcl7aqwGsYNsAN+g1vt3e1S/a3UnW1vtybCGOBkBkgfRdt9u1ztj3/TV
NJJTrftjc2X5WZvl4aA2iA0n9GfojbuZ/OMZ/wCk0zOsQ2sOy84FoG8N9EgOjb7HOG6xv0v5
1ZSSSm7b1bOJdXXk2HHJG1lgZJDS17Rbsbtd72Jftnq2v60/3TOjO/0vzFSSSUoAAQOBwkkk
kpSSSSSlJJJJKf/V4BJJJJSkkkklKVnFdhFj6skBjnB/p5BBdBcGMY0sZ7v0Tt91arJJKb2T
b0zabMSpgc6XGi4WODRsa1lNT2u+k3JZZba/f/N3U/6K6tNmnpllV32eKrWOf6HpscN7dtPp
Cz1Po+77V79zPofzb/UVJJJTfzHdLNNgxQwWFw9Pa14O3c7dq8bf5vYqCSSSlJJJJKUkkkkp
SSSSSn//1uASSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJT/9fgEkkklKSSSSUp
JJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSU//Q4BJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUp
JJJJSkkkklP/2QA4QklNBCEAAAAAAFUAAAABAQAAAA8AQQBkAG8AYgBlACAAUABoAG8AdABv
AHMAaABvAHAAAAATAEEAZABvAGIAZQAgAFAAaABvAHQAbwBzAGgAbwBwACAAQwBTADYAAAAB
ADhCSU0EBgAAAAAABwAEAAAAAQEA/+ERTWh0dHA6Ly9ucy5hZG9iZS5jb20veGFwLzEuMC8A
PD94cGFja2V0IGJlZ2luPSLvu78iIGlkPSJXNU0wTXBDZWhpSHpyZVN6TlRjemtjOWQiPz4g
PHg6eG1wbWV0YSB4bWxuczp4PSJhZG9iZTpuczptZXRhLyIgeDp4bXB0az0iQWRvYmUgWE1Q
IENvcmUgNS4zLWMwMTEgNjYuMTQ1NjYxLCAyMDEyLzAyLzA2LTE0OjU2OjI3ICAgICAgICAi
PiA8cmRmOlJERiB4bWxuczpyZGY9Imh0dHA6Ly93d3cudzMub3JnLzE5OTkvMDIvMjItcmRm
LXN5bnRheC1ucyMiPiA8cmRmOkRlc2NyaXB0aW9uIHJkZjphYm91dD0iIiB4bWxuczp4bXA9
Imh0dHA6Ly9ucy5hZG9iZS5jb20veGFwLzEuMC8iIHhtbG5zOmRjPSJodHRwOi8vcHVybC5v
cmcvZGMvZWxlbWVudHMvMS4xLyIgeG1sbnM6eG1wTU09Imh0dHA6Ly9ucy5hZG9iZS5jb20v
eGFwLzEuMC9tbS8iIHhtbG5zOnN0RXZ0PSJodHRwOi8vbnMuYWRvYmUuY29tL3hhcC8xLjAv
c1R5cGUvUmVzb3VyY2VFdmVudCMiIHhtbG5zOnN0UmVmPSJodHRwOi8vbnMuYWRvYmUuY29t
L3hhcC8xLjAvc1R5cGUvUmVzb3VyY2VSZWYjIiB4bWxuczpwaG90b3Nob3A9Imh0dHA6Ly9u
cy5hZG9iZS5jb20vcGhvdG9zaG9wLzEuMC8iIHhtcDpDcmVhdG9yVG9vbD0iQWRvYmUgUGhv
dG9zaG9wIENTNiAoV2luZG93cykiIHhtcDpDcmVhdGVEYXRlPSIyMDEzLTA1LTE4VDE2OjE3
OjU4KzA0OjAwIiB4bXA6TWV0YWRhdGFEYXRlPSIyMDEzLTA1LTE4VDE5OjAzOjEwKzA0OjAw
IiB4bXA6TW9kaWZ5RGF0ZT0iMjAxMy0wNS0xOFQxOTowMzoxMCswNDowMCIgZGM6Zm9ybWF0
PSJpbWFnZS9qcGVnIiB4bXBNTTpJbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjU4REYyMzAwQ0NCRkUy
MTFBNEJDODk1MTkzNTUxQjAxIiB4bXBNTTpEb2N1bWVudElEPSJ4bXAuZGlkOjA5RTgzMkZB
QjRCRkUyMTFBNEJDODk1MTkzNTUxQjAxIiB4bXBNTTpPcmlnaW5hbERvY3VtZW50SUQ9Inht
cC5kaWQ6MDlFODMyRkFCNEJGRTIxMUE0QkM4OTUxOTM1NTFCMDEiIHBob3Rvc2hvcDpDb2xv
ck1vZGU9IjMiIHBob3Rvc2hvcDpJQ0NQcm9maWxlPSJBZG9iZSBSR0IgKDE5OTgpIj4gPHht
cE1NOkhpc3Rvcnk+IDxyZGY6U2VxPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0iY3JlYXRlZCIg
c3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDowOUU4MzJGQUI0QkZFMjExQTRCQzg5NTE5MzU1
MUIwMSIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxMy0wNS0xOFQxNjoxNzo1OCswNDowMCIgc3RFdnQ6c29m
dHdhcmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNiAoV2luZG93cykiLz4gPHJkZjpsaSBz
dEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjBBRTgzMkZB
QjRCRkUyMTFBNEJDODk1MTkzNTUxQjAxIiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDEzLTA1LTE4VDE2OjIy
OjIxKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M2IChX
aW5kb3dzKSIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2
ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6NTdERjIzMDBDQ0JGRTIxMUE0QkM4OTUx
OTM1NTFCMDEiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTMtMDUtMThUMTk6MDM6MTArMDQ6MDAiIHN0RXZ0
OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzYgKFdpbmRvd3MpIiBzdEV2dDpj
aGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJjb252ZXJ0ZWQiIHN0RXZ0OnBh
cmFtZXRlcnM9ImZyb20gYXBwbGljYXRpb24vdm5kLmFkb2JlLnBob3Rvc2hvcCB0byBpbWFn
ZS9qcGVnIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJkZXJpdmVkIiBzdEV2dDpwYXJhbWV0
ZXJzPSJjb252ZXJ0ZWQgZnJvbSBhcHBsaWNhdGlvbi92bmQuYWRvYmUucGhvdG9zaG9wIHRv
IGltYWdlL2pwZWciLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0
YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjU4REYyMzAwQ0NCRkUyMTFBNEJDODk1MTkzNTUxQjAxIiBzdEV2
dDp3aGVuPSIyMDEzLTA1LTE4VDE5OjAzOjEwKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50
PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M2IChXaW5kb3dzKSIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8
L3JkZjpTZXE+IDwveG1wTU06SGlzdG9yeT4gPHhtcE1NOkRlcml2ZWRGcm9tIHN0UmVmOmlu
c3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6NTdERjIzMDBDQ0JGRTIxMUE0QkM4OTUxOTM1NTFCMDEiIHN0
UmVmOmRvY3VtZW50SUQ9InhtcC5kaWQ6MDlFODMyRkFCNEJGRTIxMUE0QkM4OTUxOTM1NTFC
MDEiIHN0UmVmOm9yaWdpbmFsRG9jdW1lbnRJRD0ieG1wLmRpZDowOUU4MzJGQUI0QkZFMjEx
QTRCQzg5NTE5MzU1MUIwMSIvPiA8L3JkZjpEZXNjcmlwdGlvbj4gPC9yZGY6UkRGPiA8L3g6
eG1wbWV0YT4gICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICA8P3hwYWNrZXQgZW5kPSJ3Ij8+/+ICQElDQ19QUk9GSUxFAAEBAAACMEFEQkUCEAAA
bW50clJHQiBYWVogB88ABgADAAAAAAAAYWNzcEFQUEwAAAAAbm9uZQAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAPbWAAEAAAAA0y1BREJFAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAKY3BydAAAAPwAAAAyZGVzYwAAATAAAABrd3RwdAAAAZwAAAAUYmtwdAAA
AbAAAAAUclRSQwAAAcQAAAAOZ1RSQwAAAdQAAAAOYlRSQwAAAeQAAAAOclhZWgAAAfQAAAAU
Z1hZWgAAAggAAAAUYlhZWgAAAhwAAAAUdGV4dAAAAABDb3B5cmlnaHQgMTk5OSBBZG9iZSBT
eXN0ZW1zIEluY29ycG9yYXRlZAAAAGRlc2MAAAAAAAAAEUFkb2JlIFJHQiAoMTk5OCkAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAFhZWiAAAAAAAADzUQABAAAAARbMWFlaIAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAABjdXJ2AAAAAAAAAAECMwAAY3VydgAAAAAAAAABAjMAAGN1cnYAAAAAAAAAAQIz
AABYWVogAAAAAAAAnBgAAE+lAAAE/FhZWiAAAAAAAAA0jQAAoCwAAA+VWFlaIAAAAAAAACYx
AAAQLwAAvpz/7gAOQWRvYmUAZAAAAAAB/9sAhAAGBAQEBQQGBQUGCQYFBgkLCAYGCAsMCgoL
CgoMEAwMDAwMDBAMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMAQcHBw0MDRgQEBgUDg4O
FBQODg4OFBEMDAwMDBERDAwMDAwMEQwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAz/wAAR
CANKAlMDAREAAhEBAxEB/90ABABL/8QBogAAAAcBAQEBAQAAAAAAAAAABAUDAgYBAAcICQoL
AQACAgMBAQEBAQAAAAAAAAABAAIDBAUGBwgJCgsQAAIBAwMCBAIGBwMEAgYCcwECAxEEAAUh
EjFBUQYTYSJxgRQykaEHFbFCI8FS0eEzFmLwJHKC8SVDNFOSorJjc8I1RCeTo7M2F1RkdMPS
4ggmgwkKGBmElEVGpLRW01UoGvLj88TU5PRldYWVpbXF1eX1ZnaGlqa2xtbm9jdHV2d3h5en
t8fX5/c4SFhoeIiYqLjI2Oj4KTlJWWl5iZmpucnZ6fkqOkpaanqKmqq6ytrq+hEAAgIBAgMF
BQQFBgQIAwNtAQACEQMEIRIxQQVRE2EiBnGBkTKhsfAUwdHhI0IVUmJy8TMkNEOCFpJTJaJj
ssIHc9I14kSDF1STCAkKGBkmNkUaJ2R0VTfyo7PDKCnT4/OElKS0xNTk9GV1hZWltcXV5fVG
VmZ2hpamtsbW5vZHV2d3h5ent8fX5/c4SFhoeIiYqLjI2Oj4OUlZaXmJmam5ydnp+So6Slpq
eoqaqrrK2ur6/9oADAMBAAIRAxEAPwDhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2Kv/9DhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9HhGKuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9LhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2Kv/9PhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9ThGKuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9XhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2Kv/9bhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9fhGKuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ko7RLW1vNVtrO5EhS6kSEN
E6oVLsF5fEr1Ar9nFUw83+W00O+gW3dprG6iEtvK9CSQeLqaBd1b2xVF6B5Ts73QL3Vrx5a2
8Us8MMTKnKOADkSWR6Vf4cVYu7R8yUBVCTxVjyIHYEgLX7sVaqMVa5DFW6jFXVGKuqMVdUYq
4EHFXVxV2KozSLEX2oRW7sY4TV55R+xEgLO1Tt9kYqjPNOhDRtSWCJzLaXESXFpK1CWjcdyA
B1BxVJ6jFXVxV1Riq7g/pmTifTBCl6HiGIJAr4mhxVyo7q7qpZYwC7AEhQTQEntucVW4q7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX//Q4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdiqY+XTTzD
ph8LqH/k4MVZO0c/mPQ9Q0qMepqOkX0k1mvcwXEpDr/sXPP/AIHFURpt2ixeaLGFuVtY6W1n
CfH0w3Nv9lJyOKpd5Gk1CbTdctrZ5WlW0raRIxqsrEgFAPssfbFUd5fYWujeYYFvZJ762tWm
kmSQmKOU12iIO71+3KP2vs/zYqlXk7Xbz6xJpl1LK+n3SP604cq9tWpadZCfhCk8n/m/1vtK
teZZNS0q3t9Et5pJNNkiEkV2G5C6WQDdKE8Ih9lYl/2XLliqvqUx097eJ9R/QzwRIW02zVp3
rTlWY/uomkc/sM7fD/rYqv8ANduml+fIhYk26ymB3EZ4A+oRyFB2anxDFUdrkctr5zN3eXMs
duZ449PtUkIdwwQNtX4IOX2z/uz7OKpP51iurzzrc6fHIzr6qRW6EkqgZFrQfsj9psVRGppp
+reXrk2KgTeX5QiU6yWjALz9/jXn/wBdYqxDFU2s/wDQ9Bu7s7TXzCztz39MUeY7/wCwT/ZY
qm94W1nyFa3VOV3oMn1aU9zbyU4H/Y/Cv+xbFVG/D6R5W0iWwYwz6n6klzdoaSfuyvFA43Vf
i7fy4qq/U4tX0LSLy8al5LqK2Etx0aSJ9+TED4mTpyxVQ1nWb/SvMU1rbH0bGxl9NbFdonRa
Ah1pRvUH7TfFiqGl8wX0dwbexiOk20k/rNBEWVz6nGgZ/hPED7IUKvHFUz86a3qFp5m1Wyil
L2MqJGbWQlowHgU1UV+Bgzcvh/axViGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV/9HhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KorTb9rC8ju0hjmkhIeIS8+KspBDURk6U74qjbLzNfWOsS
arZRQ21xKrrIiCQxn1N2NGdmry+L7XHFVuk+YZtMt7mGO0t5xeI0V083rFnRq1HwyIB16qOW
Kr9J8yzaXHdR21lbFbxWjn5+vX02r8AKyqVAr1Hx/wCVirWmeY5NNt7u3gsbV475THcCT1iT
Ga/ACJRxAr2+L/KxVR/TFNPmsY7K3jinILyL63qVH2fiMhqFrsrclxVX/wATTnRotIeytnto
KtDI3rGVHPV1b1PhNd6KOH+TirVz5lubmcXUtpatfhVQ3pjYyHiKKxUsYeYp9r0sVVL3zVc3
13Be3llaz3sAQC4b1lZvT+zyVJVTr4Jiqy/8zTX2rpq1xZWxukKkgevwZkpwJUyn7PHovFf5
lxVVl823EurPqrafafXZFKu9J6Gq8CaerRW4/D8OKofSPMMulS3L21nbP9aVopEl9ZlET9Yw
PUHw7ftcn/ysVSxyGdmVQgJJCLWig9hyJNB7nFUdfaw13ZW9mbSCFLWvovF6oYBjVgeTsp5H
fdeWKq+jeZLjSrW6tYbS2njvV4XJnErFkFaD4ZEApyPQcsVUoNduI7BtPlghubAuZYreYORE
x6+m6usi1/18VUr7Vru7jghbjDbW1fq9vCOKIWNSRuWLH+Zm5YqiLjzFc3TpNd21tcXiAAXk
iN6jUFAXAYRyEAdZI2xVBR3sgvfrc6LdScubLNy4s3vwKH8cVROt61LrF4bye3hhuWAErw+o
OdAFXkHdx8IX9njiqXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FX/9LhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9PhGKux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9ThGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2Kv/9XhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9bhGKux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9fhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2Kv/9DhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9HhGKux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9LhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2Kv/9PhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9ThGKux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9XhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2Kv/9bhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9fhGKux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9DhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2Kv/9HhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9LhGKux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9PhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2Kv/9ThGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9XhGKux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9bhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2Kv/9fhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9DhGKux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9HhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2Kv/9LhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9PhGKux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9ThGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2Kv/9XhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9bhGKux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9fhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2Kv/9DhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kptomk6TqJWK61Zb
C5kk9OKJ4XcMCBRuYKotSafFirK9S/KJ9MsZL+/1hbe0iALyvBsKmgG0hJJPQDFWEalb2Fvc
+nY3v1+DiD6/pPD8RrVeL74qtsILOe5Ed5dfU4CCTP6bS0I6Diu++Ks40n8pTq9kl7p2sLcW
0leMiwHtsQQZAQR4HFWMa7oukaYZIrfWFvryGT05LdIHQCn2j6lWQ8fY4qk2KuOwxVnGl/lT
q2oaKmpR3HCSSL1UtjFXciqqW5d9v2cVYPuNiKEbEHqDirsVdiqN0nRtS1a5+rWEJlf9tuiK
D3Zu2Ksvk/LvRdKhWTzHrS2ruCwhjoHIA/ZUh5H/AOReKqMXlTyHqDejpfmMrcmgVbpSgZm+
yF9RIK/QcVaP5UeY41vWmZFW2jLwMg5iagJp1Up07jFWFA1FcVdiqtZ2s15eQWkIrLO6xp82
NK4qy3zH+WOpaLor6r9Z+sRRFfUT0uFFY8eVebdCR2xVhmKuxVlXl/yZpmuzLbWWuKb0pza2
Nu4I2qwBZlD8f8nFU01D8qoNNdE1HzDbWbyAtGtwqRFgNiQHmFcVQn+AND/6m3T/APg4f+q+
Ko6w/KQagpaw12C7UdWgRJB96ynFWMebPK955b1QWFy3qB4xLFLx4BgSQdqt0I8cVSXFUx0m
w0m75C+1Qac/ILGGheUMD3LKQF/2WKswuPyj+rWa3tzrkEFm3ErcyoqRnl9mjtKF+LtiqB/w
Dof/AFNun/8ABw/9V8VTO1/Jue7tlurTWI7i2cEpPFEHQgGhIZZSOoxVhesadpFnRbHVl1KT
mVkVIXjCgdw7Eq4/1cVR3l7y1pesyQWy6ytvqM9Qto0DncE0AkLKjEjfFU81r8rI9Esxeapr
SWtuzBFZrcksxBNFVZCzGg7DFWE3kVtFcyR20/1qBTSO44GPmKdeLbjFVbTLXTbmV1v7/wDR
6AApIYnm5HwonTFWc2/5OT3Fmt7Bq6SWjp6izrCChSleVfV6UxVher2Gk2ZRbDVBqTEsJeML
xBeNKULEh+X+TiqP8v8AlrStZkgtl1pbfUJ9haNA5+Kv2RIWVGJxVkOoflINOjSTUNdgs45D
xje4RIgx60BeUVxVA/4A0P8A6m3T/wDg4f8AqviqLsPyqg1Bith5htrth1ECpIR/wMxxVJPO
Xkm+8ry2yzy+vFchuMvDgAyUqtOTdiMVY5irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
Vf/R4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirT7LXvir3383JWf8t6nqZ4K/8ABYq8
DxV2KvevyLkP+FXXsJpSPwxV4Xe/73XJ/wCLZP8AiRxVRxVMfL2lNqut2dgASs0g9WnaNfif
/hRir3Tyh5ztp/N2qeWaKILWKNbUju8e04+hnVaf5GKvI/zL0E6L5xvoVXjb3TfWoPDjKSWA
+T8xirFsVRGnWFxqF/BY24rNcOEX28Sf9Ub4q9k1Z9P/AC98nxNaRq2pXR9OzDgEl6VeZ/5u
A/4bgv2cVeMXV1c3dzJdXUrT3MzcpZXNWY+5OKqRAOKvWfyd89Tm4PlvVJDNHIpOnyyGrKVF
Wiqeq0+JP5fs/wAuKvOPMulnSvMOo6fTitvO6xgf77J5R/8ACFcVS3FWY/ljp8L6xcavdbWe
lQtK7noGKnf6ED4q9U8ka9D538l3tnfgeuzTwXC+CSEtHT/VR1Uf6mKvAL2znsryeyuBxntp
GilH+UhKn9WKqOKsn/LJ2Tz3pTLseUo++B8VZb+f55azpFf+WZ/+JjFXl0MEk88cES8pZnWO
NdhVmNAKnbqcVRSPq+haryikey1K1YHlGwqpoGpVSVYHuv2cVZ5511i382+RdP16Uxxatp8p
t7uMEAtyoH4LWpr+7kp+x8WKvNsVbWN5XWKMcpJGCoviWNAMVelfmpfmz8veX/LKNVYIlmlF
e0SejF/zMxV5nQeGKvoH8tpm/wCVXceyW1zx/wCCkxV8/L9kYqmfll2TzLpDqaEXtvv/AM9V
xV6x+fTltB0Wvedyf+ReKvFcVROnabealex2VnH6k8poB2A7sx7KMVfRFlpkukflle2Jcubb
T50EnQkiJq/LfFXzavQYqmflpivmXSGGxF7bkf8AI1cVer/n0xbQdFr3nc/8k8VeKkACuKo2
7sdU0e9RZg1neIBLEyOOSgkgMGQmnTxxV6FeeYv8ZflvdLqckY1nRXWUTMVT1QAaHt8bx+ov
EfadcVeY4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX/9LhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KtP9k4q+hvzC0fU9X8gi006H6xc+rE/p8lX4VNSauVGKvGT5B84g0/Rr
f8jIf+a8Vd/gLzh/1bW/5GQ/814q9j/KDSNS0ry/Jb38Jgm9R34Eq2xpTdSwxV4He/723H/G
V/8AiRxVRxVnf5cRR6bYat5nuFqllE0dvX9p6A0/2TemmKsa8t67PpfmW01iRyWWfnct3ZZD
SStPZicVeq/nhoy3ug2WuwAM1owSVh/vqagrt4Pw/wCCxV4pirPfyb01LvzNLM4r9Xioo8C7
dfuU4qivz2vXk812ll/umztFKL/lyuxY/cqYq84xV2Kqtrc3FpcxXVs5iuIHEkUi9VZTUHfF
VTUdRvtSvJLy+mM91LT1JWoCaCg6AdAMVQx6Yqz24B0H8skipwvddkHLx9I0Zv8AkmqIf9fF
V35L67+j/NLWLtSDUY+IB/37HVl/4Xnirvzp0Iaf5rF/GtINTj9T29WOiv8AhwbFWAYqyX8t
/wDlOdK/1pf+TL4q9B/Ofyvr+r6hptzptobiGGBklYPGtGLVAo7KcVYx5K/LjXm1y2utQgFv
BbOJOBZXZmXdfskqBXfriqR/mLGIvO2qxgU4ugp/zyTFWOUGKuxVkf5faV+kvNlmhFY7cm4f
/YfZ/wCHK4q1+YOqjU/N1/Kjcobdhaw+HGH4TT5vzbFWO4q97/Lc/wDIMX/5h7n/AIlJirwN
fsjFUx8u/wDKRaT/AMxtv/ydXFXq357H/cFov/GZ/wDiGKvH7Ozub26jtbWMyzymiIP1n2GK
s6u7mz8jaWbKyZZvMl0gM89ARCpGx3H/ACLT/Zvir0Hy5eSz/lBP6jF3/RtxydjVmYo5JJPU
k4q+fh0GKph5d/5SLSf+Y23/AOTq4q9n/N/y/rOs6HpS6ZbG5aCVnlAdEopSgPxstfoxV5vo
X5aeZLvUYUvbcW1qrqZSzK5ZQalVCFuvTfFVf83rf6v5sijpSlnFX/gnxVhNBirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir/AP/T4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirT/ZOKvf8A8ytQvrL8vPVsriW1n9aFRLC7RvQncclIO+KvE/8AE/mf/q8X3/STN/zVirv8
TeZv+rxff9JM3/NWKvbfyb1W9vfKzG8nkuZhNIPWmdpHptQcmJO2KvBrz/e24/4yv/xI4qo7
nYCpOwA8cVetXNj5R0zyZZeX/MGoyafJcKtwywIzM7KatyKxzAL6h/yfs4qxY6P+Vtafp66p
/wAYpP8AsnxV67oP6B8x+RptLsb1r60SI2TTOrLIGVAAWDLGeQBVq8cVfO1zbTWtzNazjjNb
u0Uq+DISp/EYq9B/I65SPzHdwMQGlhV1Hjwah/4nirf57WUkXm23uyP3V1aqqn/KiZgw+5kx
V5xirsVdirsVR+haY+qaxaWCiomkAk9kG7n/AIEHFWQ/mfqS3HmBNPhp9X0uJYQB09RgGen/
AAqf7DFWLWF7NYX1vfQbS20iyp23Q1p9OKvcfzLsofMf5fR6rajm9qqXkTDqYyvx9P8AituX
+xxV4PirJPy4/wCU40r/AFpf+TL4qzn879a1ey1PSorG+uLSNrdzIkErxhjyFCQhFcVYt5E8
++ZLHzJYxT3015aXUyQTw3DtLtIwQMpckqVJr8JxVAfmS4k89as46NIh/wCSSYqxxUd+XBS3
AFm4gmijqTTtiq3FXof5bgaV5f1vzI4+KGNkgr3ZF+H/AIKRlXFXnhZmJZiWZjVmO5JPUk4q
7FXvP5cH/kGT/wDMPc/8SfFXgq/ZGKpj5e/5SHSv+Yy3/wCTq4q9Y/O23uLrSdCt7eNpZ5bh
ljjXcklMVYtWy8i6ZT4LjzNeJUd1hU/tGv7IP2V/3Y3+TirA555riaSedzLNKS8kjGpZjuSc
Ve6eVD/yCO5/7Z1x/wAQfFXhA6DFUw8vf8pDpX/MZb/8nVxV6/8AnRqup2OhaR9Qu57RpJmE
jQSPEWAToShFRirzHRfP3mnStQiuxqNxcxowMtvcSNMjpXdaOTSo7riqdfnNOJ/OEco6NZxf
8SfFWDIjyOEjUu5rRVBJNBU7DFVuKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//9Th
GKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KtP9k4q91/NU/wDIOR/xnh/XirwvFXYq9y/J
A/8AOsyf8ZpP4Yq8TvP97Lj/AIyv/wASOKpz5F0g6p5mtYivKGA+vL4UQ/CP+D44q3581Yan
5pvJENYLY/VYP9SGoP8AwT82xVj+KvRvyS1xrTX7jTHb9zfR80Hb1Ivb/KQn/gcVQf5xaF+j
vNhvI1pb6knqg9vUSiuP+It/ssVYx5b1ybQ9ctNUiBb0H/exj9qNtnX7un+Vir3Hztodn548
pQXenSK86qJ7KbsTShRvDl9lv5W/1cVeAXVrc2dw9tdxNBcRmjxuKEHFVKoxVN/LvljU9dul
jt0KW1f3tyR8IHgv8ze2KrfMtrpFpq0ltpUjSwQgJJIW5KZBs3A919/5vs/DirJvyxtYbVdS
8x3Q/cWELBK9yo5vT32Vf9lirCbm5murma6nPKa4dpZD4s55H8Tiqlir3H8nNVTVPKk+kXHx
m0LQlD3ikFV/Wy/7HFXjuu6VJpGtXumPWtrKyKT1KdUb/ZIVOKpp+XP/ACm+l/60v/Jl8VZZ
+fB/3MaT/wAwz/8AE8VeYbYq2iszBI1LuxoqKKkk9gBir0TTNEk8seS9R1i8XhqFygigXujP
8KD5rX1G/wCbcVec9Bir0Pzb/uF/L7SdEFFnvWEtwvfjGOb/APJV1/4HFXnuKuxV7v8Alyf+
QZv/AMw9z/xJ8VeDr9kYqmHl7/lIdK/5jLf/AJOrir3n8w/Mtp5f8vW94bdbjUZS0NgGFVR2
WrMx/lAHQfb+zir58u7q5vLqW6upDNczMXlkbqSf8+mKqR6Yq918qH/kElz/ANs+4/4g+KvC
h0GKo/y9/wApDpX/ADGW/wDydXFXqn55n/cHo3/GZ/8AiGKvHMVa2HTrir0XyR5cbSdMvvMu
qRFBBAzQQsKEKBXcHo0hoq/83Yq89klkmkeWQ8pJGLu3izGpOKrcVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVf//V4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdiqZ6O/llCH1dbx5
Ek5BLf0zGyCmzcyrda9Dir0TXvzO8j615ffR7uz1IRvxIdEhDKymoIPqn/iOKvMtR/RX1n/c
Z9Y+q8R/vVw9TlvX+7+GmKrbH9H/AFgfpD1vq1Dy+r8fUr2pz+HFXpXk/wDMvyZ5b076lDa6
i6VLFikLEs3Un96v6sVYP5gm8ozvLPoyX0U0shf07n0vTVWJJA4ln+VTirJvJ/nHyN5cMjx2
uoSyy05yssLMQOg/vFFN/DFWK+YZvLE1yZtDS8iEjs8sd36fFQdwE4Fj/wAEcVSnFWS+TtZ8
saLf22p3sd7LfW5eiwiIxDlVairI32D3xVl3nD8x/IPmfT47W7stRV4jyimVIFZWpTY+q34j
FXl0npeo/pcvS5H0+dOXGu3Km1aYqyTyd5+1ryvKVt6XOnyHlNZSEhSf5kbfg30f7HFWb3nn
b8sfMcYbVoHtJgCKzQlyP9V4ebUP+xxVJmm/J6yPrQc71hv6SxTv07UuOKb4qlHmD8wLu+tz
YaVB+jdPI4vxIMrrSnEsKBF/yU/4LFWMWgsvrCfXfV+q7+r6HH1KU248vh64q9Bs/O/kCDy3
NoRstQFtOhR2RYeVSeXLkZevLFWA6h+jfrTfo31/qdBw+s8PVrTevD4euKoY4q9B8jedfJnl
aWeWODUZZLjiJSVhbZK0ApIg/aOKobz55p8keZJXvra1v7fUwnBHZYVjan2fUpI/T/J+LFUJ
5U1vyXol/DqEkOoTXUa0+zCUViKMV+ND4/axVkfmnz/+XHmMwPf6XfyS26lYnoiEBtyPgnWv
TvirHv0h+Vn/AFa7/wC//s4xVNtH84flrpkgkg0q8VwKcxFCXp0+00xb8cVQf5j+ftO8yWth
ZaVBPBa2ztLMs6orNIRxTiEZ/sgv/wAFiqZ6b5M8s6BZWus+YLko9FZYpDyBlAqRHGo5PQ+P
LFVXzN55/LTWUhhu9Pvbk2tRDOqKmzAVpSaN6f6wxVjv6Q/Kz/q13/3/APZxirvr/wCVn/Vr
v/v/AOzjFWa+XfzQ/L+z079EiC6s7PgY6yRKycW2IPpvI/ep2xVi/nD8vNN07Qv05ody93Yl
wxJdZEETnjVSqg/C3EbnFUj8t3/lPT7i1vb+O+lu4G5lIhEYuQNVIqyNt88VZj5v/MTyJ5m0
uGxurTUozA4kilRYFZWpQ9ZGFCD/AC4q80u/qf1mT6n6n1Wv7r1uPqU/yuPw/diqrp36H9R/
0p9Z9Kg4fVfT5V719TbFXp2jfml5J07Qv0OLLUGt/SMJHCE1VhQ1Jl98Veb6x/hzmh0UXgUl
vUW89PYbcQvpk+/2sVR/ly+8o6fc2t7fx30t3bsHKRiIxc1NVIqyNt7nFWb+Y/zK/L3zBYQ2
moaZfyrA3OI8Y0o1KVqk6nFWL/pD8rP+rXf/AH/9nGKphpfmf8stPlWSLSbwOm6uY4nYd9me
YnFVbz1+ZOja15dXSNHtrmASSo909wsagxp8QUcHf9vi3+xxV51irsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVf/1uEYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqidMuLa21G2uLmMzQQyB
3jU0LcdwN/fFUd5p8wT67q8l23JbdP3dpC37EQ6bDbk32m/ysVSjFXYq7FXYqyTyt5uGlafq
WlX0b3Wl38TKIFI+CU/DyFelV+1/qpirGx0xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//1+EYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq//0OEYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//0eEYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//0uEYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq//0+EYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqvhMImQzKz
whgZERgjFa7hWIcKSP2uDf6uKs68w/l3ZWvmTRrLTJpX03VNpJZ2UyRNE3+kgsqItI46SD4c
VQfmPyLw13UbPy8rSWWlwxTXMt7d2qScZI1kMnFvq9Ix6iJsr/F+38apiqVt5I8yh7NBbRu1
/GZ7bhcW7gwqKtKxWQiOMf78k4JiqtB+X3myeVY4bSN/UCNDKLm29GT1SyoI5vU9KRmZH+BH
Z/hxVY/kTzMkc8jQwCO2iW4lk+t2nEQsSqyA+rR1LDhVOXx/B9rFV6/l/wCaXkijWG3LzW5u
4l+u2fxW69Zf77+7/wAr/Jb+VsVQ/wDgzzF6llEtvHJNqKiSzhjuLeSR42UsJCiSF0j4q37x
wqf5WKoTVdB1TS0gkvIlEN0GNvPFLFPE/A0bjJC0kZKn7Q5Yqrab5W1jUbCTULUW/wBThcRz
SzXdrBwZvshhNLGy8qHhUfF+ziqYJ+W3nSS6e1i04Syxossvpz27oiPunN1kKLyB5KrNy4fH
9jFVCPyL5mkuRbJbxGRoDdRt9atRG8ArykjlMvpSKtDz4O3D9vFW7fyJ5luUsnght5BqLMlj
S8tKysn2wg9WpK/tf8DiqFv/ACvrFhYC/ulgS1Z3jjZbq2dnaN/Tf00SRnkCt9pkVl/a+ziq
s3krzKmsw6LJaCPU7iMSwW8k0Kc1atKMzhOWx+Dlz/ycVWp5N8xu3GO0EhMjxRcJYW9V4hV1
ho59fj39Hniqta+RPM90LEwQQudSVnsU+t2qvIE+3RWlDck6OhHJG5K3xLiqna+S/Md3E0tt
bJLGJHhjZZ4KTSRgs62/x/6TxA/49/UxVu38k+YriPT3higYartp4+t2gaUgVICmUMGX7LKw
+GT93/efDiqoPIXmc+jSG3/0i4a0g/02z+OdCQ0Y/ffbqP8AiP8AOuKrIPJHmWe4uIIraMva
zLbSsbi3EfrsKiJJDII5Jf8AiuNmfFVlh5N8x3yB4LQLyla3jWaWGB5Jk+1HEkzo0rr0ZYw2
KqsXkPzPLHayJbw8bxHkg5XVqpKxCshZWlDJ6dOMnPj6b/A/x4qpp5L197eK5RLZreec2kUo
vbMq0wNOAIl69/8AV4v9lsVTKx8iyxR6mdcV7ZbBkikmtrmwl9GZjXhLFJcRcua7LxkXi6t9
rg64qlfmzQX0XV3tvSeCB1WS3jmnt55vTYCjSG3ZkUv9pR/L/N9rFUSn5d+cWtoLg6cY0ul5
WySywxSy7FqRxO6yu/FS3BU58cVQ9r5N8yXVol1DaVSVHkgjaWJJpEiqHaOBnWaQLT9iNsVU
Z/K+uw2mnXjW3O21VuFhLFJHKJHNBw/ds3B6mnCTi/L/AFWxVFT+RvMtveXNncQQwzWaxvdm
S6tUji9UkRiSUyiJHenwxs/P/JxVZ/grzHyv0a3ijbTFV74SXNtGUR1DK/xyDmjhl4unJW5Y
qhdY8v6po62rX6RoLyP1rb054ZuUfZ/3LvRW/ZZvtfFx+y2KpbirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf//U4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdiq+EQmZBMzJCWAkdFDsFruVUlAxA/Z5r/rYq9Du/zB0F7fVraJbpheur
2F1JDGHtvXiFteUUTNy5QL+7o68n+FvT+3irX+NfKS+YdZ1cC7mGpWCWcVtPaQuiugiHKRfr
Pxp/o6Hj+1zbl9j94qtvPPug3T231g3s4l0qTSdTk9GGFwHkEwlgVZWQ8XHH0iI19P8AaxVJ
dB1ny5o/mHTbqKfUJdOspBcz8o4g0sy148YBLwjHH4ebTyNiqK8veadB0yPWo7iS6u47uIw6
dFNbRSxKvqiYNJG04UfvBvGvNP2vi+ziqcL5/wDLR1m11Wee/luIdJfTJSbO2o0jcqS8PrHD
h+8P7rjx+Hj+18KqAk84eWG1JdVK3jX1/ZyWOuqsUcaOJoTG09uRM/GQfB+7ZfTf4v7r7OKp
Vd+ZrGz0iw0rRVa4jtpprme41G2gfnJMqpxS3c3MSIqJ/Mzc/i+HFV1rr+jS+XtXtNQeaLUN
UmtpP9Es7dLdBacwKLHJAtXEnxcYl+z+3zxVmOjXel6/rXmDU7S31GfSm0IWV1wgVJgyGCPj
GUklR3ZI2kCNx/aX7PxYqkuj+c/Kunz6fAy3kum6bZXVsheCJpJpb0t6rOgnVY4lr8KCSRm/
mxVXt/P3lw3Hlq6u5Lx5tClnkeOGzt4omSahWOJVnCxrHwVfs/F9r/WVQ1x5n8kahf6ZqOqf
XnvNPlpJ6NrbpHPbRuWhjZBcBY2UfCxT4ePwcf8AdmKqln528uG50S/1Ka/uNR0m9uLh5lt4
QJIZpGlWPe4ry9Q8v8j1HT4uPxKqF5520K91LSr+5jufU0SVntkghgt0nQS+vEHVG427czxk
MYm5r8X22xVDeWPPZtfMEF7rDu2n28k88NvDBDM6PcMWZI3lZGiQs5YlH/2PxYqitJ876Taa
dpti0txENGlmazuUsLG4llSSUyq3K5aQ2koY/wC6mmX7P8uKonS/P2gWa6Dya4kbTp5bi+9T
T7KV3M0hmIhmeTnFxf4Ocfpcv73in93iqTaZ5uhs/MUcjXEz6BFfnUEhe2glmDFgx4pI5WJ2
4hOaTfD9v/JxVM4vPWjCO5suU8VoNRk1G0uWsLK6lInoXjaK5d0idGH7uaORv8qPFUFqvmby
7r1vAurtfxzWU9y8UkKQObiK5mac+p8UKQzc23eOORP+K8VTCx86+VYvL+n6FcC9fT1huIdS
iFvAXYzSGeMwzesrVgkoPiVUlX42iX7GKqWjeb/LWj6LBp9pLdtPFqLXn1uSyt2dInVI2WKt
ywSVkiH7z/KZU4/axVWbzx5Zjl8yXFsbo3OtXcV1aGezglSAxl2qVa44s4aZ+FVZV4K/+oqx
/wA+a7pmu65+krB7hhJDDHMLmNI25xRiOo4SShuXHl+zirMb99N0TSPJep6xbahHd6dD61vH
HGohkdZmkSKRpCpiaoR24rJyib7P7WKpPD540OTU9L8wXkd0NZ0qAxLaRKn1aZ0LmJjKZBJE
vx/vFEUnLFV2meedCsdEs7ClzNNFEzeo0EYW3vGkd0uIP3/x+iJ5VVW9L1OMbfB9nFVe589e
WW1fVr+0a+tLjUPqzQX6W9u1zEsKcJYV5SkIsnFHE0bc+X+6/g+JVfdefvLM9zq2oK16t7ql
lBa+jPaWt5GjwcPidpZeM/P0/wBqBftc+OKsc87a9pWsyaXLYtL6lpZJZ3KyW8NqhMbMweNI
JHRVbm3wcU4cf2uXwqsaxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2Kv/1eEYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYqmtr5V80XdulzaaPfXFvIKxzRW0row6VVlUg4ql621y1yLVYnNyX9IQBSXLk8
eHH7XLltxxVH3XlfzNaKjXWkXtusrrFG0tvKgaR9lReSirN+yuKqV9oOuafCk9/p11aQSNwS
WeGSJGbc0DOACdsVVD5Y8yiSCI6TeiW5Ba2j+ry8pAo5EoONXovxfDiqy78va/Z273N3pt1b
W8bem80sEiIr/wApZlADe2Kt2vlzzDd2yXVppd3cWsjcI54oJXjZq8aBlUqTy+HFVRPKnmh7
iS3TR75riIBpYRbTF1DfZLLxqOXbFUPZ6JrN9PLb2Vhc3VxDtNDDE8joQafEqgldx3xVEW/l
TzRcqzW+j30yoxjcx20zhXX7SmimjDuMVatvK3me6RntdIvZ0R2jdoreVwHQ0ZSVU0ZT9oYq
u/wj5r+H/cLf/GxjX/Rpt3WtVHw/aHFtv8nFUuuba4tZ3t7mJ4J4iVkhkUo6sOoZWoQcVUsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVf/9bhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KvQPLWreXLXytYWl3e2D3sOptqBiu01E+ihjjQcTbIqtLWMtxZnixVjWua0p
8232r6TcSkPcyTW1zKFEnxk/HSlFO/wfDyX/AFsVZRD5g9LXvKsejax63KGzsNSWATxnlHdF
zUyxx1DiXjyQ8uPqo/7t/wB4qj9Y8x6JpGs61LLqb61Ld6nayNYNFIphWyuRLIHaUCKoVDbx
+mX+D+XFUNq2vaHqJuYk1mxso73UI743UUGqPcRtHyPqkytIkUwVuHG3Xg3+/I0VcVS3zzrG
i65YQ3lrqKR3cEsqSaWElCzD1CFu+Qhii9eZfjm5fs/yf3OKpR5a182/1bS7w240v67HevJc
LMfSkRePNfq59Q/Btx4uvLFWYXHmXysLnVp4dVt5JLrVXv43uLW5uVEBjPAwQSIsIulcsrNM
FXjx4y4qhfMmueXNWXWbW01mO0F/fx6nDcNFciN19MoYJuERkWSJv3q8Uki+L7fLFUDpevWz
HXE1DzA0wOnyWOmT3Udx6kjyTpOX/drMVHKNvjlf1P7r9leMaqf6D5w8txnQLrW9Stb7UrOa
Waa7aG9R7aOWrlFWKNY55nkarSOvBf8AL/vMVSvytqvl/R9PbTbrXYp0vZZCbiGO6/0AiJ1W
5g9S3D+vIW4fBw+D/g4lWB3sUUV3LHFcLdxqx4XKB1WQfzASKjj/AGS4qoYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//9fhGKux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2Kq9ne3ljcpdWU8lrcx19OeF2jkXkCpoykMKqSMVavL28vbl7q8nkubmSnqTzO0jtQAC
rMSxoBTFVHFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//Q4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdir//R4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//S4RirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//T4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdir//U4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//V4RirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//W4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdir//X4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVZd+W/lzy/5k1pdH1JbuOaVZJI7m2mjRQEWvFo3ikJ7/F6n+wxVJdZj0W3
1qSCzguRYW8pjkSaaN5pAjkMVdYkSPko2Hpy8G/nxVlHmbyt5R0vyhpOt20eoPcawjGKKS5h
KQsq9W424Mo5dh6XL/JxVhNpaz3d1DawLznuJFiiTxdyFUfecVZ1+YX5daVoGj2mp6Pdy3sP
ryWeoNIVYJcR1Wi8FTiOaSKeXL9nFWAKrOwVQWZjRVG5JPYYqzHUfJ+keWrK3fzPPM+q3Ser
Fo1kUSSNCDxaeaRZFSrfsrE+Kojyj5Z8j+aL76hDcX2m35jdobWeSGZZmVWICTLHFQj4WZGh
+wr8W/lVQvljQ/Li+X9Y1bzOs6wwSx2dilswSc3NS7qvIGPZFAfmrcVZv2+OKo2Ly15Nk8iz
eavq2oj0boWn1P65BvXieXqfVP8AK+z6eKoTW9J8n/4a0vXNFjumtkuntdXgnlQXHNh6kYDh
DEtUV+DiH/WXliqJ80+V/KOleVNH1i1j1B7nWo2eKOW4hKQsignlxtw0oq3b0+X+TirBMVdi
rNvy18r+WvNGoSaZqIvYbmOF7j6zbzRCMqjKOPpvCzA/F9r1P9jiqQ2v+GZtbSP6pejTJSsa
J9Zi9cMzAcy/1fgRx/3X6f8Az1xVPPzE8t+WPLGux6TZpe3DIIprmaa4iAaN68o0VYBxenHj
KzP/AMYmxVE+YfK3k/TvJema/bx6g1xq4dYYJLmHhEyq3xMRbgyKGA+EenyX9pMVYFirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//0OEY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FWS/l
35itfL/m6x1O8qLNOcdwVBJCyIU5UHXixDYqqa75Vll1e6n07UdNvLOeWSWGb6/aQni7kgNH
PJFIrAdfh/2WKsl/MS3ktvy48nwSFGeMShjFIkqVoPsvGWRv9i2KpP8AlbYAane6/J6Yi0O3
aaH1pEhja6lBjt0aSUpGtWJNWb7SrirKfI2l32reWfMPlfU7i0mmvQb2wMV7a3L/AFgbseMM
sjAc1jYmnH7eKsL/ACxs4ZfzB0eC7WgSdmKOKUkiRnQEHv6irirvzTnnm8/awZmLFJQiV7Iq
KFA+jFWN2N7dWN5De2khhurd1khlXqrKag77YquudSv7oOs87vG8r3DREkR+rJ9twg+AM1Ow
xVntp/5Iu9/7ao/VHirz5Lu6jt5bZJnS3mKtNCrEI5SvEsoNG41PGuKvTvN0Wjyfl35L/SV1
cWwEEvpG2t0uOWyV5c5rfj/w2Ksd0/yDba5pV3e+W9TN9c2K+pc6dcW/1afhvunGSdHrT+f/
AIbFWHYq9F/Iv/lMbj/mAm/4nHirA9M/46Vp/wAZo/8AiQxVm/54/wDKezf8w8P/ABE4qifO
f/kp/J/+tL/xtirzbFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FX//R4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdiq+GJppkiQqGkYIpdlRQWNBydyqqP8pjxXFXpfnOK3ufy+8t2Nvf
2E17paSG9t0vrRnWo/ZpJ+86dI+eKoHVrKLTfy0ttOtNQsJry4umvNZhgvbaSRQo4QxgK5Ml
PtMIufx4qk35b3c1l5y068SeG3igkBupLiaO3QQN+7l+KVlDNweqovxYqmXn2O30bzs2veX9
QtLm3luFu7ZrW4ilMc1ebq6IxYKX5duHFuOKonzTJ5e87smuWF7b6ZrzRqmpaZeyCBJGRaCS
Gd6RE0XjR2X9n7LfbVY/Z6FpNg4uvMF9A8MfxDTrGeO5mnPZPUgaSGFD+27Sc/5UxVJ9TvEv
dQuLtLeO1SZy6W0I4xxg9FUeAxV6La2cI/KW40Q6lpo1Wa+F0lob+0B9P4Buxl9MN8JbiX/4
b4cVeaW8DzzxwoUDyMFUyOsaAnb4ncqij/KZuOKvTPONlFf+TPKum2eo6bNe6bFIt7ENQsl4
FwlByeVVbofsFsVU/IN7pnkaPUNb1O/tZ7+a3NvZaZZzx3TsxblWRoC8SCsa78/s/wDAsq80
JJJJ6nfbb9WKvRvyY+qWGuzapqF/ZWVm9rLArXF1BHIXZk29JnElNj8RXjirE7HQrmPX4bRr
myBhdJXuPrlt6HAOKkTep6ZPf0w3q/5GKsp/OCO31PzYmo6dfWV5aXKQ26PDd2zFZPiFHX1O
SIKfFK49Jf2nxVF+boLab8tdA0+DUdPmv9L9R722jvbVnVSGb4aSfvGHThHzZm+xyxV5hirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//S
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//T4RirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdir//U4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//V
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//W4RirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdir//X4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//Q
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//R4RirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdir//S4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//T
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//U4RirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdir//V4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//W
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//X4RirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdir//Q4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//R
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//S4RirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdir//T4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//U
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//V4RirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdir//W4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//X
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//Q4RirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdir//R4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//S
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//T4RirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdir//U4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//V
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//W4RirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdir//X4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//Q
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//R4RirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdir//S4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//T
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//U4RirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdir//V4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//W
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//X4RirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdir//Q4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//Z
</binary>
</FictionBook>
