<?xml version="1.0" encoding="windows-1251"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink">
 <description>
  <title-info>
   <genre match="50">sf_horror</genre>
   <genre match="50">adv_history</genre>
   <author>
    <first-name>Михаил</first-name>
    <last-name>Лост</last-name>
    <home-page>http://imi.su</home-page>
    <email>letter@imi.su</email>
   </author>
   <book-title>Наследие. Часть II - Возмездие</book-title>
   <annotation>
    <p>Средневековая Европа на рубеже 1300 года. Отгремели крестовые походы. Рыцарские и монашеские ордена все больше и больше погрязают в распрях за богатство и влияние, порой не гнушаясь никакими методами. Кое-кто из светских владык вынашивает планы серьезно потеснить власть церкви. Папский престол, внешне такой величественный и незыблемый, на деле может оказаться вовсе не таким прочным, ибо и престол святого Петра не обошли стороной интриги и коварство. И пока одни ведут подчас смертельную борьбу у папского трона, другие жаждут сами наложить алчные руки на то, что еще не так давно находилось под неоспоримым влиянием церкви.</p>
    <p>Некий высокопрофессиональный вор, разбойник и прожженный авантюрист не обременяет себя суетными тяготами сильных мира сего. Не мешая им пытаться уничтожить друг друга не без собственной помощи, он везде находит выгоду для себя, берясь за самые трудные и опасные дела, и справляется с ними с завидной легкостью, иронично посмеиваясь над общественной моралью и лживыми лицемерными людьми. Ни во что не веря кроме своего клинка и мастерства, он выполняет работу для разного рода темных личностей, но в то время как они полагают его своим верным помощником, этот человек сам использует их в угоду своим интересам.</p>
    <p>Возможно, этот не обремененный моралью авантюрист так и закончил бы свои дни в бесконечной погоне за сомнительными приключениями, если бы однажды на первый взгляд кажущееся простым дело не ввергло его в водоворот событий такой стороны этого мира, в существование которой он не только никогда не верил, но и попросту о ней не подозревал. И именно в силу своих холодных и расчетливых убеждений, где не было ни малейшего места суевериям и легендам, он, до последнего отрицая непостижимую очевидность происходящего, окажется вовлечен в события, по сравнению с которыми поблекнут самые страшные ночные кошмары.</p>
    <empty-line/>
    <p>____________________________________</p>
    <p>Координаты для связи с автором:</p>
    <p>E-mail: <a l:href="mailto:letter@imi.su">letter@imi.su</a></p>
   </annotation>
   <date></date>
   <coverpage>
    <image l:href="#naslediepart2tit.jpg"/></coverpage>
   <lang>ru</lang>
   <src-lang>ru</src-lang>
  </title-info>
  <document-info>
   <author>
    <first-name></first-name>
    <last-name></last-name>
   </author>
   <program-used>FictionBook Editor Release 2.6.6</program-used>
   <date value="2013-09-10">10 September 2013</date>
   <id>B1EE2358-BB42-450F-ABC3-5B32D2ED8DB1</id>
   <version>1.0</version>
  </document-info>
 </description>
 <body>
  <title>
   <p><a l:href="">НАСЛЕДИЕ</a></p>
   <p>Михаил Лост</p>
   <p>Часть II. ВОЗМЕЗДИЕ</p>
  </title>
  <epigraph>
   <p><emphasis>Вы можете не верить в провидение, но провидению это безразлично.</emphasis></p>
   <text-author>Антонио де Альба</text-author>
  </epigraph>
  <section>
   <title>
    <p>– 1 –</p>
   </title>
   <p> Сознание медленно, словно нехотя, возвращалось из небытия. Сначала стал слышен монотонный, высокий звон. Словно кто-то щелкнул ногтем по камертону, поймал в невидимые сети самую высокую ноту и принялся непрерывно воспроизводить ее на неведомом инструменте. Потом в абсолютной черноте замерцали и стали плавать яркие, бесформенные, светящиеся пятна. Они собирались в причудливые узоры, вновь расплывались, кружили в каком-то затейливом хороводе пред невидящим взором. Как в детской игрушке — калейдоскопе, который при всей своей незатейливости является естественным генератором абстрактных панорам и никогда не повторяется. Для просыпающегося разума в мире еще не существовало ничего, кроме этого звона и мерцающих хаотичных пятен. Он не помнил, что существует что-то еще. Он лишь пассивно слушал симфонию из одной ноты и созерцал причудливую игру внутреннего взора.</p>
   <p> Потом, спустя долгое время, сквозь высокую звенящую ноту стали доноситься и другие звуки. Поскрипывание дерева, мерное, дробное постукивание… Сознание вдруг стало ощущать, что у него есть тело. Тело, которое вроде бы лежит на чем-то жестком, но ровном. И это что-то ощутимо покачивается, время от времени подвергаясь довольно сильной тряске. Потом пришли запахи. Смоленая древесина, кожа, лошадиный пот… И что-то едва уловимое, нечто, что вызвало в сознании первый осмысленный образ — церковь, увенчанную христианскими крестами, и далекие звуки песнопений. Этот образ сознание не очень обрадовал, и оно попыталось прогнать его. Тут же ему на смену явилось видение древнего мрачного замка. Какие-то люди бегали и кричали, но далекие звуки их голосов разобрать было невозможно. От серой громады тронутых плесенью камней веяло сыростью и холодом, словно из глубокого подземелья. И еще чем-то жутким… Чем-то, что пыталось пробиться сквозь пелену блаженной завесы спящей памяти. Холод нарастал. Разум стал явственно ощущать его. В стремлении прогнать холод он рванулся прочь, что выразилось в жалкой попытке недвижно лежащего тела пошевелиться. Тело тут же пронзила сильная боль, словно оно было перевязано много раз по рукам и ногам чем-то тугим и грубым, и эти путы незамедлительно впились в неосторожно шевельнувшегося пленника. Боль ударила в сознание яркой молниеносной вспышкой, вызвав зубовный скрежет и короткий, тихий стон. Но глаза, уже готовые было широко распахнуться, не открылись. В сознание неожиданно прорвалась спавшая до последнего мгновения память — должно быть, болевой эффект вытолкнул ее из ниоткуда, заставив атаковать мозг лавиной событий и воспоминаний.</p>
   <p>Лежавший человек вспомнил, кто он. И сразу же волна ужаса накрыла его черной ледяной лавиной. Перед глазами из темноты возник образ огромной, оскалившейся твари. Чудовище ревело, и его глаза горели дьявольским блеском и жаждой убийства. Потом зверь, протянув вперед когтистые лапы, стремительно бросился на него и сбил с ног… Потом он умер. Однако мертвые, по всем известным законам существующего мира, боли не чувствуют и, тем более, не размышляют. Невероятным усилием воли он прогнал страх, окутавший сознание. Мысль стремительно заработала. Стало быть, он жив. Еще жив. То, что бросилось на него, его не убило. Но что произошло? Он ничего не помнил с того момента, как чудовище в смертоносном броске сбило его с ног и он ощутил на своем лице зловонное дыхание демонической глотки. А вдруг оно все еще здесь? Играет с ним как кошка с мышкой, дожидаясь, пока он подаст признаки жизни? Страх с удвоенной силой вновь попытался парализовать сознание, рисуя жуткие картины, но был отброшен жестким усилием воли в глубины подсознания. Окружавшие звуки и запахи говорили в пользу того, что он находился отнюдь не в подземелье. Но где? Пробел с момента невероятной, шокирующей, но тем не менее совершенно реальной встречи со зверем до момента пробуждения из небытия мучительно терзал его разваливающейся картиной хронологии собственного существования. Постаравшись полностью успокоиться, он, все еще не открывая глаз, сконцентрировался на всех своих органах чувств, исключая зрение. Для него, вернувшего себе холодный рассудок, не составило труда быстро определить, где он находится, хотя бы в общих чертах. Дробный топот, покачивание и тряска, соответствующие запахи…</p>
   <p>Он был в экипаже, который стремительно уносил его в неизвестном направлении. Лежал на полу, судя по всему, полностью связанный по рукам и ногам, и отнюдь не только веревками — характерное негромкое звяканье при его прежней единственной попытке пошевелиться говорило о том, что не обошлось и без цепей. Боль в теле, может быть, свидетельствовала о полученных ранах, а возможно, являлась следствием его оков. Однако легкий лекарственный запах говорил скорее в пользу того, что именно раны явились следствием болезненных ощущений; но раны кем-то обработанные. Это давало надежду на то, что прямо сейчас никто не стоит над ним, занеся дамоклов меч над его головой и готовясь нанести удар, едва он придет в себя. Ну что же, наверное, пора осторожно осмотреться?</p>
   <p> Шосс тихонько приоткрыл один глаз, немедленно впившись взглядом в окружающую действительность. Его взору открылось скромное убранство мерно покачивающейся кареты: потертый потолок и стенки, незатейливые занавески на окнах, потрепанное кожаное сиденье, на котором кто-то расположился, оперевшись щекой на руку и глядя в окно. Седовласый пожилой человек в коричневой монашеской рясе, с деревянным крестом, крупным носом и мохнатыми бровями. Брат Антоний! Вот так свиделись! От неожиданности Шосс вытаращился на святого отца во все глаза. В голове завертелись всякие неприятные мысли вроде: «Ну все, теперь отольются кошке мышкины слезы». Однако чем, собственно, опасен брат Антоний? Он, Шосс, кое-что уже знает про святого отца, равно как и про его скромную миссию. А монах, как искренне надеялся Шосс, про его персону не должен знать ничего. Так что… Так что — немедленно напомнил Шоссу внутренний голос — самое время начинать беспокоиться, учитывая, что братия из ордена Кары Господней занимается не только отпущением грехов, но и кое-чем еще… Да и Шосса явно застукали в самом неподходящем месте, где у них намечалось крайне серьезное и секретное мероприятие, и взяли его тепленьким… (Кстати, неплохо бы осторожно выяснить при первой возможности, что, собственно, произошло за то время, что отсутствует в его памяти.) Картина получается довольно неприглядная и не сулящая ничего хорошего, особенно если принять во внимание тот факт, что он полностью спеленат по рукам и ногам, причем как веревками, так и железом. С простыми пленниками так не поступают… Мда. Невеселые выводы получались из беглого анализа текущей ситуации. Любые же предположения о его ближайшем будущем наталкивались на преграду в виде полного незнания обстоятельств его пленения. И, положа руку на сердце, просто выживания… Следовало решить, как вести себя дальше. Либо продолжать прикидываться неподвижным телом без проблеска сознания, либо же привлечь к себе внимание святого отца, после чего ждать от него какой-либо инициативы. Гм… Если и дальше изображать бесчувственное тело, то экипаж, чего доброго, прибудет туда, куда направляется. А это наверняка не сулит ничего хорошего, учитывая то, каким результатом должна была увенчаться миссия брата Антония. Да и куда бы он ни прибыл, окружающих лиц явно прибавится, а сейчас рядом только один монах. И стены в грядущем пристанище наверняка окажутся куда солиднее, чем стенки экипажа с хилыми дверцами. Все это, очевидно, уменьшало шансы благоприятнейшим образом смыться при первой же возможности. А уж такую возможность Шосс не упустит. Только не он. Да и неизвестность — такая отвратительная штука! Нет ничего хуже неизвестности. Ну что же, значит, надо привлечь внимание отче к своей персоне. Шосс зашевелился, загремев оковами, и принялся негромко стонать, что, в принципе, вышло весьма натурально, так как телодвижения причиняли ему боль. Монах отвлекся от своих дум и вперил в Шосса внимательный взгляд из-под густых бровей.</p>
   <p>— А, вот ты и очнулся… — пробормотал он.</p>
   <p> Шосс, изобразив на лице испуганное выражение и расширив глаза, таращился на брата Антония в ожидании, что тот начнет что-нибудь говорить. Однако монах упорно молчал. Его взор лишь неторопливо, но пристально перемещался по пленнику, словно в поисках ответа на какой-то невидимый вопрос, и время от времени святой отец всматривался в лицо Шосса, будто ища подтверждение мелькнувшей догадке. Пальцы монаха медленно теребили уже виденные Шоссом четки. Не перебирали, как этого можно было бы ожидать, — просто теребили.</p>
   <p>— Где я? Что случилось? Вы кто? — наконец выдавил из себя Шосс притворно испуганным голосом.</p>
   <p>— Ты хочешь услышать ответы на эти вопросы до или после того, как скажешь мне, кто ты сам такой? — бесстрастным тоном изрек брат Антоний. — Надеюсь, ты не будешь играть жалкую комедию, притворяясь конюхом Шарлем?</p>
   <p>— Вы совершаете насилие над слугой благородного господина! — застенал Шосс. — Я пожалуюсь графу, и вот увидите, он…</p>
   <p>— Сомневаюсь, что ты будешь жаловаться тому, кого хотел, как минимум, обокрасть, а может быть даже и убить, — перебил его монах все тем же бесстрастным тоном, однако глаза его едва уловимо сверкнули.</p>
   <p>— Я не понимаю, о чем вы говорите! Кто вы такой, чтобы обращаться со мной вот так, да еще говорить такие ужасные вещи!..</p>
   <p>— Послушай — или ты сейчас же прекращаешь ломать комедию, или разговор будет окончен довольно неприятным для тебя образом, — в голосе брата Антония не слышалось угрозы, но прозвучало это как откровенный ультиматум.</p>
   <p>Шосс, секунду подумав, решил, что, пожалуй, и в самом деле полного дурака изображать более не стоит. Он замолчал, и лицо его посерьезнело. Любопытно, это монах удовлетворенно кивнул или просто экипаж подпрыгнул на ухабе?</p>
   <p>— Итак, кто ты такой? — спустя некоторое время полного молчания негромко поинтересовался брат Антоний.</p>
   <p>— Я могу назвать любое имя — что от этого изменится? — хмуро буркнул Шосс.</p>
   <p>— Скорее всего, ничего, если ты солжешь. Хотя, как ты понимаешь, меня интересует не только имя, но и многое другое.</p>
   <p>— Я с таким же успехом могу наврать и про все остальное, — заметил Шосс, вертя в уме парочку из своих давно заготовленных липовых биографий на все случаи жизни.</p>
   <p>— Разумеется. Однако, учитывая обстоятельства дела, ты можешь здорово прогадать. Твоя ложь поначалу может оказаться удачной, но со временем приведет тебя к худшим последствиям, чем плохая правда.</p>
   <p>"Ну, смотря сколько времени эта ложь мне выгадает", — подумал Шосс. Вслух же он сказал:</p>
   <p>— Вы так говорите, как будто главными являются мои откровения, а вовсе не ваши неизвестные мне планы, которые мои слова затронут лишь косвенно.</p>
   <p>— Как знать, — ответствовал монах, поглаживая четки.</p>
   <p>Пока Шосс обдумывал, что же именно сказать в попытке направить диалог с монахом в нужное русло, брат Антоний продолжал всматриваться в его лицо.</p>
   <p>— Я облегчу тебе задачу. Твое истинное имя, если ты не назовешь, мы узнаем как-нибудь сами, когда потребуется. Есть разные возможности это сделать. Сейчас я хочу, чтобы ты рассказал мне, зачем проник в замок Гензенау, и что занесло тебя туда, где ты был обнаружен.</p>
   <p>— А где я был обнаружен? Мне будет гораздо легче ответить на ваш вопрос, если вы скажете, где меня нашли. Потому что я, признаться, кое-чего с определенного момента начисто не помню, — совершенно искренне сказал Шосс.</p>
   <p>— В подвале, — сухо ответил монах. — В самом глубоком, надежно запираемом подвале, где твое появление, мягко говоря, из ряда вон.</p>
   <p>— Ясно, ну что же… — Шосс прикидывал последние «за» и «против». — Я пристроился в замок с целью найти удобное теплое место. Ждал случая чем-нибудь где-нибудь поживиться.</p>
   <p>Шосс искоса взглянул на монаха. Лицо последнего ничего не выражало.</p>
   <p>— Надо сказать, меня не очень прельщала перспектива женитьбы на одной особе, но за неимением более подходящих планов такое положение временно меня устраивало. Дальше, чего греха таить, я соблазнился графскими ценностями и стал обдумывать, нет ли возможности обтяпать какое-нибудь дельце в свою пользу.</p>
   <p>— Продолжай.</p>
   <p>— Не обещаю, что я не украл бы что-нибудь, но совершенно честно могу сказать: не факт, что я бы все же что-то украл, если бы мне на глаза не попался этот чертов изумруд, — рассказывал Шосс, как бы выдавливая из себя слова, словно нехотя.</p>
   <p>Брат Антоний еле заметно шевельнулся.</p>
   <p>— Хочешь сказать, что именно изумруд разбудил твои соблазны, а так, может быть, искушения остались бы только искушениями, раз ты не знал об этом камне? И лишь после того, как узнал о нем, увидев, ты поддался демону наживы?</p>
   <p>Понять, куда клонит монах, было нетрудно. Он вовсе не хотел кинуть душеспасительный круг пленнику.</p>
   <p>— Именно так. Эта драгоценность заставила меня позабыть все на свете. Я подумал, что буду обеспечен до конца своих дней, если мне удастся заполучить ее.</p>
   <p>— Что ж, человек грешен. Но, пожалуй, я бы отнесся к тебе более снисходительно, если бы знал, что и проникнуть в замок, жестоко обманув доверие многих добрых людей, тебя толкнуло желание добыть это сокровище. Искушение было бы очень велико.</p>
   <p>Да, так и есть, туда он и клонит. Брату Антонию очень хочется знать, было ли что-то известно его пленнику о изумруде до того, как он оказался в фамильном гнезде Гензенау.</p>
   <p>— Ну, о богатствах графского рода болтали многое, хотя бы и в местной деревушке, но ничего конкретного. Мне даже в голову не приходило, что де Гензенау обладают таким сокровищем. Даже когда Габи мне рассказывала о фамильных драгоценностях.</p>
   <p>— Кстати, об этом (тут Шосс успел подумать, что сейчас начнутся докучливые расспросы о его бывшей суженой). А как же ты тогда узнал о существовании изумруда? Как увидел его? — прищурился монах.</p>
   <p>— О, это было случайно. У виконтессы в столовой случился приступ. Изумруд висел у нее на цепочке на шее и выпал наружу, когда она билась в судорогах. Я был там, помогал графу утихомирить ее, если так можно выразиться. Но когда я увидел этот камень, я был заворожен его видом. Я сразу понял, что это вещь баснословной ценности, и лишь позже осознал, что во мне тут же родилось отчаянное желание заполучить его. Приступ закончился, виконтессу унесли, жизнь потекла своим чередом, но я уже не мог выбросить из головы этот прекрасный изумруд.</p>
   <p>Брат Антоний, казалось, выглядел немного более удовлетворенным. Он поспрашивал еще кое-какие детали, но Шосс отвечал уверенно и не путался. Тем более это было довольно легко, если не скрывать истинных намерений, а лишь слегка упростить их, да, кроме того, принизить свою личину до уровня заурядного жулика, для которого шанс совершить такую кражу вместо шелкового тряпья — подарок судьбы королю воров. Все шло гладко, пока вопросы не дошли до Габи, связанной в склепе, и проникновения в подвал. Тут начались неприятности.</p>
   <p>— Ты хоть раскаиваешься, что так обошелся с бедной женщиной? — сурово спросил брат Антоний.</p>
   <p>— С ней все хорошо? Ничего не случилось? — поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— В каком-то смысле да, она в порядке, — ответствовал монах. — Во всяком случае, ее физическому здоровью особо ничего не угрожает, чего не скажешь о здоровье душевном.</p>
   <p>— Что ж, я, конечно, жалею, что так поступил с ней…</p>
   <p>— Да, есть о чем сожалеть. Ты чуть не убил бедняжку прямо в склепе среди саркофагов, которых она до смерти боялась, после чего наговорил ей интересных вещей, а под конец оставил связанной умирать от страха или чего похуже.</p>
   <p>— Ну, э-э-э, я просто не ожидал, что дело так повернется. Я запаниковал. Нервы на взводе…</p>
   <p>— А в твоей одежде, кстати сказать, неплохо приспособленной для темных делишек, мы нашли уйму интересных вещиц. Несколько превышает набор обычного жулика, которого я вижу в тебе с твоих слов. Особенно их смертоубийственная часть. Целый арсенал по взлому и умерщвлению.</p>
   <p>— Я, г-хм… Я и не говорил, что попытка стянуть драгоценный камень была моим единственным проступком. Мне и прежде время от времени доводилось заниматься не совсем честными делами. Для этого же надо как-то экипироваться. А эти вещички я купил у одного старьевщика, который заодно подрабатывал скупкой краденого. Мне они понравились, хотя назначение многих из них я вообще не знал и до сих пор не знаю. Зато удобно и все, что мне нужно, под рукой.</p>
   <p>Шосса очень беспокоила судьба его экипировки. Истолковать двояко вещи, найденные при нем, не смог бы, пожалуй, ни один гений красноречия, особенно если учесть обстоятельства их обнаружения. Остается порадоваться, что свой основной тайник с разными полезными вещами он соорудил вне замка и найти его, по логике вещей, не должны были. Вот если бы обнаружилось все его имущество, придумать что-то в свое оправдание было бы практически нереально. А так… А так он с горем пополам может плести что-нибудь вроде того, что только что сказал.</p>
   <p>— Да, и дверь ты распечатал тоже по наитию… Некоторый навык все же нужен. Для обычного жулика, который еще и недурно умеет обращаться с лошадьми, весьма необычный набор талантов.</p>
   <p>— Я много путешествовал, — пожал плечами Шосс, если неудачное движение связанного тела можно было считать таковым. — Нахватался всего. Человеку, который ведет не слишком честный образ жизни, все пригодится.</p>
   <p>— Ладно, допустим. Ты оказался в подвале. Что там произошло?</p>
   <p>Самый неприятный вопрос. Более того, Шоссу самому очень хотелось знать на него ответ.</p>
   <p>— Можете мне не верить, но я не помню, — мрачно ответил он почти правдиво.</p>
   <p>— Прямо так вот переступил порог и все вдруг позабыл? — откровенно неверящим тоном спросил брат Антоний.</p>
   <p>— Ну, не прямо так, конечно… — Шосс замялся. Надо было аккуратно выдвинуть правдоподобную версию, чтобы не ляпнуть ничего лишнего. — Я осматривался. Рухляди там полно было. Впечатление сокровищницы на меня это точно не произвело. Двери какие-то ненормальные. Кто их только делал?.. Потом внутри оказался большой зал, ничего ценного и там не было. Я покрутился по нему, но там особо смотреть было нечего. Помню, мое внимание привлекло серебро в центре комнаты на каком-то возвышении. Там еще какая-то старая книжка лежала. Ну, я только притронулся к этим вещам, как соседняя дверь распахнулась (там я еще не был), и оттуда на меня бросился какой-то зверь…</p>
   <p>Лицо монаха выразило явное напряжение.</p>
   <p>— Я уж не знаю, чего это была за зверюга, но весьма огромная. Если в сиделки графской дочери выбрали такую няньку, то я не понимаю, какие мысли бродят у них в головах. На цепного пса она точно не походила. На медведя тоже не шибко смахивала. Там темно было. И жутко — слов нет. Я уж думал, мне конец пришел. Мне бы заорать, да со страху язык присох к горлу. А тут и зверюга на меня кинулась. Я только и видел клыки да когти. Все, дальше — как отрезало. По идее, я сейчас, очнувшись, должен видеть не вас, святой отец, а кого-то из потустороннего мира.</p>
   <p>— Неужели ты так толком и не рассмотрел, кто на тебя бросился?</p>
   <p>— Дак я ж говорю, — истово заверял Шосс, — темно было, хоть глаз коли. А свет моего фонаря был направлен на вещички на столе. А тут это на меня — прыг… Вспоминать страшно. Вы мне не расскажете, кто это был, чтобы мне по ночам всякие кошмары не мерещились?</p>
   <p>— Да ничего особенного, не бойся, — махнул рукой брат Антоний. — Дворяне любят и экзотических животных, и особо крупные экземпляры хищников. Но ты мог бы и догадаться, что чужих людей этому зверю не часто доводилось видеть. Вот он и не стал с тобой здороваться. Не важно, кто это был, — к делу не относится. Радуйся, что жив остался. Хотя если не выбросишь это из головы, я, быть может, покажу тебе его на картинке. Тогда точно спать по ночам перестанешь.</p>
   <p>Шосса эта притворная сердитость не ввела бы в заблуждение, даже если бы он знал гораздо меньше, чем старался показать святому отцу. А знал он поболее.</p>
   <p>— А эта книга? Ты ее листал? Не испортил?</p>
   <p>— Да я до нее толком дотронуться не сумел. Только протянул лапы, чтобы посмотреть, что за вещица, как тут такое. Может, она и упала, потом, я ж не помню. Я, похоже, сознание потерял, как простая баба.</p>
   <p>— И все? Больше ничего не помнишь? — в голосе монаха сквозило ничем не прикрытое недоверие.</p>
   <p>— Клянусь! — совершенно искренне ответил Шосс.</p>
   <p>— М-да…</p>
   <p>Брат Антоний насупился и отвернулся к окну. Шосс прокрутил в голове, все ли он правильно сказал, потом осторожно спросил:</p>
   <p>— Святой отец, не могу сказать, что я не рад вас видеть вместо какого-нибудь сержанта стражи или, упаси Боже, кого похуже, но… А почему я, собственно, вижу вас, да еще скованный кандалами? Ведь священника мне еще рановато видеть!</p>
   <p>Брат Антоний снова повернулся к нему. На его лице было странное выражение, а на губах играла полуулыбка.</p>
   <p>— Хороший вопрос, — промолвил он неторопливо.</p>
   <p>— Главное, очень своевременный, — добавил он как-то по-особому, пристально глядя прямо в глаза Шоссу.</p>
   <p>Шосс замолк, удивленный такой переменой выражения лица монаха. А тот опять отвернулся к окну и молчал. Шосс какое-то время обождал, потом пошевелился, огласив внутреннее пространство экипажа звяканьем железа и собственным стоном.</p>
   <p>Как-то монах совсем не реагировал на его телодвижения и звуки.</p>
   <p>— Святой отец, может, вы все-таки просветите меня, что происходило с того момента, как я закончил вам рассказывать о том, что со мной было, и до того момента, как я очнулся у вас на полу? И, все-таки, не поймите меня неправильно, — почему я вижу вас, а не вооруженную стражу? Вы монах? Какого ордена? Я могу узнать, как к вам обращаться?</p>
   <p>Брат Антоний все еще безмолвствовал.</p>
   <p>— И эти кандалы, нельзя ли их как-то ослабить? Цепи скоро живого места на мне не оставят…</p>
   <p>Монах снова повернулся к нему.</p>
   <p>— В этом и дело, — задумчиво сказал он.</p>
   <p>— В чем? — несколько оторопел Шосс.</p>
   <p>— В том, кто я и как меня зовут…</p>
   <p>У Шосса немедленно зародились нехорошие мысли насчет того, куда клонит монах, но гадать долго не пришлось.</p>
   <p>— Человек очнулся в цепях, на полу, неизвестно где, рядом с лицом явно церковного сана. Очнулся после попытки весьма необычного проникновения, наполненного живописными деталями. После того, как хотел совершить весьма дерзкую кражу, в ходе которой был чуть не разорван каким-то сторожевым зверем. И ничего после этого не помнит. Допускаю, что ты не очень предрасположен рассказывать мне всю свою подноготную, однако…</p>
   <p>Шосс слушал очень внимательно, хотя уже понял, где допустил промашку.</p>
   <p>— Однако ты почему-то только в конце нашего разговора вдруг поинтересовался своими цепями — замечу — не веревками. Мелочь? Возможно. Но любопытно дополняющая тот факт, что ты как-то позабыл сразу спросить, кто я такой. Ведь я особа духовного звания, а на моем месте, как ты верно, но поздновато отметил, должна была быть городская стража. Правда, интересно?</p>
   <p>Шоссу было уже совсем неинтересно, но он предпочел вслух этого не говорить.</p>
   <p>Монах вдруг наклонился к Шоссу поближе, так, что Шосс мог отчетливо рассмотреть прожилки на его морщинистом, стареющем лице. </p>
   <p>— Ты ведь не первый раз меня видишь, не правда ли, сын мой? — подозрительно мягким тоном, негромко, не столько спросил, сколько констатировал брат Антоний.</p>
   <p>Шосс отмалчивался, придумывая, что бы такого сказать поубедительнее. Однако в голову ничего не приходило.</p>
   <p>— Ты мог меня видеть и раньше, в деревне, допустим. Но ведь ты не очень удивился, увидев меня именно здесь и сейчас, правда?</p>
   <p>Мда, приехали. Шоссу такой оборот не нравился совершенно.</p>
   <p>— Не удивился, что именно я тут сижу рядом с тобой, не так ли? Более того, кажется, ты и сам примерно знаешь, кто я и как меня величать. Сам ты не представился, но и у меня не спросил ничего про мою персону. Похоже, тебя, как и меня, волновали лишь кое-какие события из твоего недавнего прошлого, а все остальное было игрой.</p>
   <p>Монах замолчал, откинулся на спинку сиденья и сцепил руки перед собой на животе, спрятав их в рукавах рясы.</p>
   <p>Шосс открыл было рот, понимая, что пора бы уже ему что-то и сказать, но брат Антоний вдруг заговорил снова.</p>
   <p>— Я думаю, пока что я понял достаточно и нет смысла продолжать наш разговор, слушая твои россказни. Эту беседу мы продолжим в другом месте и в другое время. А сейчас…</p>
   <p>Он вдруг снова нагнулся к лежавшему на полу Шоссу, и тот увидел, как рука монаха вытащила из рукава рясы какой-то флакон.</p>
   <p>— Побудь-ка ты в таком состоянии, которое будет удобнее и безопаснее для всех.</p>
   <p>Под носом у Шосса оказался открытый пузырек. "Надо же, какой знакомый запах!" — успел подумать он, проваливаясь в черноту. Сознание отключилось.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 2 –</p>
   </title>
   <p> Густой старый лес тенистой зеленой стеной тянулся по кромкам возделанных полей. Он то выступал вперед, спускаясь в лощину между вспаханными землями, на дне которой журчали невидимые ручейки, то отступал назад, теснимый ширящимися с каждым годом пахотами, которые, трудами рук человеческих, все больше посягали на лесные чащи. Лес тянулся далеко-далеко, с севера на юг. Он огибал многие деревеньки, зеленел по краям полей, рождал из-под своих сводов ручейки и речушки, и даже с башен крупного провинциального города можно было видеть вдали темные массивы старых замшелых деревьев. Если бы на краю этого леса какой-нибудь экспериментатор построил высокую дозорную башню, то и с самой ее верхушки нельзя было бы разглядеть, где кончается этот старый лес. Зелеными волнами он уходил вдаль насколько хватало глаз, и его кромка терялась где-то за горизонтом, скрытая холмами, на которых шапками высились лесные великаны. Эти места изобиловали дичью и дарами природы. Местные жители вволю набирали по сезону грибы и ягоды, запасались дровами и многими материалами строительства и ремесел. Охотники промышляли кабанов, зайцев, оленей, медведей и пушных зверей. Дворяне устраивали охоту, перекликаясь звуками рога и звонким лаем охотничьих свор, преследующих добычу. В дремучих чащах хватало и хищников, и иной раз деревенским старостам приходилось нанимать охотников-добровольцев для сокращения численности волчьих стай или отлова рысей. К счастью, к этим мерам приходилось прибегать не каждый год, но время от времени, когда крупная волчья стая начинала серьезно досаждать выпасу скота. Обычно же снующие туда-сюда вдоль стад волкодавы вполне справлялись со своими обязанностями.</p>
   <p> Стоял теплый летний день. По высокому голубому небу неторопливо плыли белые пушистые облака. Восходящие колосья тихо шуршали и волновались под дуновением легкого ветерка. Ласточки стремительно носились в небесной выси, гоняясь за мошкарой. На холмах, выглядывавших среди возделанных полей, разноцветными пятнами виднелись стада коров, и иногда ветерок доносил гулкое мычание. Еды было вволю, водой дойных рогатых животных обильно снабжали пастухи, так что коровам оставалось мычать только ради общения друг с другом или с каким-нибудь быком, неторопливо жующим свою жвачку поодаль от стада и посматривающего мутными глазками по сторонам в поисках конкурентов. Ну, или же крылатые кровососущие насекомые доводили какую-нибудь корову до того, что она, усердно отмахиваясь хвостом, издавала сердитое громкое мычание, сетуя на невозможность как-то повлиять на ситуацию. Громко стрекотали цикады, словно предпринимали очередную попытку заглушить своим ежедневным концертом все остальные звуки окружающего мира. Лесные опушки, время от времени встречавшиеся на кромках полей, изобиловали полевыми цветами, и их душистый аромат привлекал огромное количество любителей цветочного нектара — мохнатых пчел, которые с деловым гудением сновали тут и там на благо и процветание своего улья.</p>
   <p> Хрустнула ветка. Пугливая олениха, вышедшая к самому краю одной из лесных опушек, почуяв что-то, приближающееся из глубины леса, навострила уши и принялась усиленно втягивать воздух влажными ноздрями. Большие глаза уставились в густую чащу. Животное постояло какое-то время недвижно, потом напряглось и, сделав длинный скачок, стремглав понеслось в сторону и вскоре исчезло из виду. Что бы ни напугало животное, оно приближалось. Казалось, даже неутомимые цикады приглушили свой стрекот, почувствовав то же, что спугнуло олениху. Шустрая любопытная белка, тоже услышав чье-то приближение, схватила валявшуюся на земле крупную шишку и стремглав взлетела по дереву на самую верхотуру, где принялась грызть свою добычу, поблескивая своими маленькими блестящими глазками.</p>
   <p> Чьи-то неторопливые шаги, утопавшие в лесных мхах и скрадываемые шелестом зарослей папоротника, все приближались. Теперь и человеческое ухо различило бы звук хрустнувшей под тяжестью идущего ветки. Вскоре в лесной сени показалась какая-то фигура. Медленно и не спеша она подходила все ближе и ближе и, наконец, остановилась на самой кромке тенистой чащи, в двух шагах от залитой солнцем цветущей опушки. Для этого места визитер оказался весьма странной личностью. Серая ряса, опоясанная толстой веревкой, плотная кожаная обувь, на груди деревянный крест на тонком кожаном ремешке… Весьма скромно одетый монах, чем капюшон, казалось, был натянут на лицо до самого подбородка, недвижно стоял на краю лесной опушки, словно осматриваясь и прислушиваясь. Потом как-то странно протянул вперед руку, подставив лучам солнца вынырнувшие из глубины серых рукавов болезненно бледные длинные пальцы с бесцветными ногтями. Некоторое время подержал ее вытянутой, медленно поворачивая ладонь из стороны в сторону, потом так же медленно опустил. Спустя какое-то время после этой непонятной процедуры он двинулся прочь из лесной тени под яркие солнечные лучи. Серые полы рясы рассекали высокие травы с душистыми полевыми цветами, оставлявшими на ней островки пыльцы. Цикады вокруг движущейся фигуры смолкали, но принимались вновь за свои стрекочащие рулады, едва она удалялась достаточно далеко. Серый монах углубился в зелень полей, и вскоре от края леса лишь небольшая серая точка еще виднелась среди холмов. Потом и она затерялась.</p>
   <p> Вечерело. Солнце, окрашивая горизонт в бордовые цвета, медленно клонилось к краю небосвода. Бьющая ключом жизнь стихала, готовясь ко сну. Шаги путников и топот копыт усталой лошади, тревожа мирно улегшуюся дорожную пыль, теперь гулко раздавались в воздухе, веявшем вечерней прохладой. Днем они терялись в многочисленных окружающих звуках, но теперь уже издали было слышно, как по дороге, вздымая столбики кружащейся пыли, едет небольшая повозка, влекомая одной лошадью, а рядом неторопливо шагают двое людей.</p>
   <p>— Однако нам таки придется заночевать под открытым небом, — сказал один из них, в очередной раз окидывая взглядом окрестности.</p>
   <p>— Да, до деревни еще довольно долго ехать, — подтвердил с повозки усталый женский голос.</p>
   <p>— Кто же виноват в том, что у треклятой телеги так не вовремя отвалилось колесо? Сейчас мы бы давно уже отдыхали в таверне, наслаждаясь жарким и пенистыми напитками, — раздраженно проворчал возница, вертя в руках кнутовище.</p>
   <p>— Надо было проверить повозку еще в городе. Наверное, кто-то просто сэкономил на кузнеце, — язвительно ответил первый голос.</p>
   <p>— Послушайте, уважаемый, я вас не заставлял ехать с вашей супругой на моей повозке. Вы сами попросили подвезти вас до деревни, где живет ваша родня. Несмотря на то, что на поломку мы потеряли несколько часов, пешком вы не дошли бы даже до сюда, а другие нечастые возницы не больно-то горели желанием брать попутчиков.</p>
   <p>Должно быть, возразить было нечего, поэтому первый голос промолчал.</p>
   <p>— Жак, ты-то чего слез с телеги? — спросил возница юношу, шагавшего рядом.</p>
   <p>— Да у меня от езды уже все кости болят. Хоть пройдусь немного, а то уже сил нет трястись, — ответил тот, кого спрашивали, разминаясь прямо на ходу и вытягивая руки в разные стороны.</p>
   <p>— У меня тоже все уже затекло и ноет, но боюсь, что и сил идти у меня нету, — пожаловалась женщина.</p>
   <p>Возница смачно сплюнул через правое плечо, достал из сумки кусочек лепешки и принялся жевать.</p>
   <p>— В животе бурчит так, словно кто-то переливает там туда-сюда кувшин воды, — раздраженно сказал первый мужчина.</p>
   <p>— Да хватит уже жаловаться, — сказал возница. — Высматривайте место для привала. Там остановимся, там и поужинаем.</p>
   <p>Компания притихла и во все глаза принялась выискивать подходящее место. Вскоре оно нашлось, и сразу двое с негромкими возгласами указали на него рукой. Чуть поодаль дороги, на краю небольшой рощицы виднелось раскидистое дерево, у широкого ствола которого лежали два бревна вокруг старого кострища. Возница удовлетворенно хмыкнул и направил лошадь в указанном направлении.</p>
   <p> Вскоре распряженная лошадь уже паслась неподалеку, жадно пощипывая сочную траву, а в старом кострище запылал яркий огонь.</p>
   <p>— Жанна, давай, не сиди сиднем, приготовь похлебку, — рявкнул первый мужчина. — А я пока схожу за лапником — подложим под покрывало, чтобы было теплее спать. В телеге нам всем, к сожалению, не поместиться.</p>
   <p>Женщина вытащила из лежавших в повозке мешков котелок, налила в него воды из большого бурдюка, ловко водрузила над костром на длинных жердях и принялась колдовать над всякой снедью, постепенно перенося ее, готовую к варке, из мешков в котелок. Юноша растянулся рядышком возле одного из бревен, подставив бок теплу, исходившему от костра, и на его лице понемногу появлялось блаженное выражение. Возница покрутился около лошади, поправил свои пожитки на телеге, расстелил возле костра платок и выложил на него свою лепту к ужину. Женщина тут же что-то оттуда ухватила и отправила в начинающий бурлить котелок. Затем возница вернулся к телеге, присел на корточки и принялся осматривать злополучное колесо, послужившее причиной их длительной задержки и, как следствие, вынужденной ночевки совсем не там, где они ожидали. В процессе изучения с его губ срывались слова, обычно не произносимые в приличном обществе, которыми он колоритно наполнял весьма своеобразные идиомы. Юноша громко прыснул со смеху, а женщина неодобрительно покачала головой. Вернулся мужчина с охапкой лапника, расстелил его с другой от лежавшего юноши стороны костра, постелил поверх покрывало и тут же плюхнулся на него с явным намерением не шевелиться до начала приема пищи.</p>
   <p>— Скоро будет готово, — возвестила женщина, попробовав ложкой густую булькающую жидкость, которая уже вовсю распространяла вокруг аромат еды, действующий на голодные желудки так же, как действует куриное кудахтанье на лисицу, крадущуюся по краю деревни.</p>
   <p>— Давай уж скорее, — пробурчал ее супруг. — Жрать хочу, сил нет.</p>
   <p> Вскоре компания, дуя на ложки и обжигаясь от нетерпения, вовсю поглощала похлебку, хватая с расстеленного платка хлеб, соль и овощи. Некоторое время не было слышно ничего, кроме четырех пар работающих челюстей. Впрочем, скорее трех — женщина, в отличие от мужчин, ела куда менее звучно и более скромно. Удовлетворив первый голод, возница извлек откуда-то оплетенную бутыль вина, плеснул в оловянную кружку и залпом осушил ее. Выражение его лица сразу потеплело градусов на десять. Он снова наполнил свою кружку и передал бутыль сотрапезникам.</p>
   <p> Наевшись и напившись, люди вповалку расположились вокруг распространявшего благодатное тепло огня. Юноша бросал в костер мелкие веточки, а женщина время от времени поправляла дрова длинной обугленной палкой.</p>
   <p>— Послушай, Пьер, а твой поставщик не продаст товар кому-нибудь другому? — спросил муж Жанны сыто рыгавшего возницу.</p>
   <p>— Да просто не успеет. Сегодня он меня ждет, а завтра утром, если не станем спать до обеда, будем уже в деревне. Так что свое я не упущу, — ответил возница, подумав минутку.</p>
   <p>— А все же, сколько, если не секрет, ты зарабатываешь на таких вот поездках?</p>
   <p>В глазах возницы заплясали хитрые искорки, а лицо выразило удовлетворение собственной персоной.</p>
   <p>— Когда господа устраивают пышное празднество, нужно много дичи. Все бегут к торговцам на рынок. Кто прибегает чуть свет, думает, что купит то, что получше, да еще выторгует сумму поменьше. А я решил — зачем платить деньги торговцу, если можно договориться с парочкой охотников в какой-нибудь соседней деревушке и покупать дичь у них. Разумеется, этот номер не проходит, если дичь нужна срочно. Но когда есть достаточно времени, то… Я сам не ожидал, что получится такой барыш в собственный карман.</p>
   <p>— Все это мы уже слышали. Мне интересно, сколько же ты зарабатываешь с такой поездки.</p>
   <p>— Так я и сказал, — усмехнулся Пьер. — Но могу вам сообщить, что торговцы-перекупщики на рынке имеют навар почти вдвое от закупочной цены. Вот так-то. И если я оптом покупаю дичь для господ, то эту разницу я и кладу себе в карман. Чуть меньше, правда, потому что приплачиваю охотникам, чтобы они к нужному сроку обеспечили дичью именно меня. Им, соответственно, выгоднее продать мне несколько дороже, чем кому-то другому.</p>
   <p>— Неплохо устроился, — усмехнулся собеседник.</p>
   <p>— А то!</p>
   <p>— А Жака зачем с собой таскаешь?</p>
   <p>— Племянника? Пусть к моей работе привыкает. Будет потом мне во всем помогать, а со временем и дела ему передам.</p>
   <p> За неторопливой беседой почти совсем стемнело. На небе высыпали тысячи звезд. От солнца осталась лишь тускнеющая полоска света над горизонтом. Вовсю наступала ночь. Люди у костра, позевывая, собирались отходить ко сну (а кое-кто уже и давно дремал), как поодаль мелькнула какая-то тень и послышался шорох шагов. Возница, памятуя о том, что у него с собой довольно приличная сумма денег, схватился за лежавшую рядом с ним дубинку из мореного дуба, окаймленную железными кольцами, и крикнул в сгущавшуюся темноту:</p>
   <p>— Кто там? Отзовись, если ты человек!</p>
   <p>Шаги, казалось, удалявшиеся в сторону, замерли.</p>
   <p>— Ну, кто там? Отзовись! — еще раз вопросил возница. — А то сейчас как возьму да огрею дубинкой, мало не покажется!</p>
   <p>Шаги направились к костру. Пьер вскочил на ноги и крепко сжал в руке оружие. Остальные приподнялись в некоторой тревоге.</p>
   <p>В свете костра появилось серое монашеское одеяние.</p>
   <p>— Батюшки, святой отец! — облегченно выдохнул возница. — Ну и напугали же вы нас.</p>
   <p>— Негоже грозить дубинкой слуге Божьему, — хрипловатым голосом произнес монах в серой рясе.</p>
   <p>Речь его кроме хрипоты изобиловала излишне шипящими и свистящими звуками, из чего можно было предположить, что у святого отца некоторые проблемы с дыхательными органами.</p>
   <p>— Да ни в коем разе! — смущенно сказал возница. — Я думал, мало ли какой худой человек или зверь там ходит в темноте. Отче, вы присаживайтесь в нашему костру.</p>
   <p>Монах, немного подобрав рясу, присел на свободное место. Капюшон закрывал большую часть лица, и рассмотреть его внешность не представлялось возможным.</p>
   <p>— Не будет ли с нашей стороны неучтиво, если мы спросим, что делает слуга Божий в это время вдали от людских жилищ? — спросил муж Жанны.</p>
   <p>— Обет, который я дал, ведет меня в любое время дня и ночи. Я шел, влекомый его зовом. Мне не хотелось бы раскрывать его детали, это только моя ноша. Я служу Господу, и все мои деяния стараюсь направлять в это русло.</p>
   <p>Окружающие понимающе закивали и уважительно смолкли.</p>
   <p>— Позвольте спросить, а как вы в столь поздний час оказались здесь, да еще, судя по всему, собираетесь заночевать? — вопросил монах, вновь наполнив пространство несколько необычными звуками своей речи.</p>
   <p>— Поломка моей треклятой телеги. Из-за нее мы здорово задержались в пути и не успели доехать до деревни, — пояснил возница. — Святой отец, разделите нашу скромную трапезу, прошу вас. Похлебка получилась очень удачной; еще есть овощи, хлеб и сыр. И немного вина.</p>
   <p>— Благодарю, сын мой, но я притрагиваюсь к еде только после того, как совершу какой-нибудь долг священнослужителя. Тогда я позволяю себе вкусить пищу.</p>
   <p>На лицах присутствующих явно прибавилось уважения к просто одетому монаху.</p>
   <p>— Я и мой племянник ехали по торговому делу, — с ощутимым благоговением продолжил Пьер, — а этих добрых людей мы подобрали по пути. У них там, куда мы едем, как оказалось, живут родственники, и они отправились их навестить на какое-то семейное событие.</p>
   <p>— Крестины. У моего троюродного брата дочка родилась. Вот, собрался в кои-то веки навестить родню. А то городская жизнь наскучила. Сам-то я ремесленник, плотничаю помаленьку, — отозвался муж Жанны.</p>
   <p>— Святой отец, если вам надо идти, мы никоим образом не хотим вас задерживать, но если вы останетесь у нашего огня на ночлег, мы почтем это за честь, — сказала Жанна.</p>
   <p>Мужчины кивком выразили согласие. Монах тоже кивнул, но было непонятно, что он этим хотел выразить — согласие остаться на ночлег или желание продолжить свой путь. Переспрашивать постеснялись.</p>
   <p> Солнце совсем село. Неторопливая мужская беседа велась в русле, явно смягченном присутствием духовной особы. Сидевший рядом монах заставлял мысли путников обращаться более к духовному, нежели к своим простым мирским заботам. Монах молча слушал, изредка вставляя одно-два слова. Женщина дремала. Юноша, и прежде не решавшийся вступать в диалог, теперь и вовсе помалкивал и вскоре тоже стал поддаваться объятиям сна.</p>
   <p>— Ну что же, — сказал возница, потягиваясь с явным удовольствием. — Пора и ко сну отходить. Хотя я бы еще немного пожевал чего-нибудь перед сном.</p>
   <p>Тут он с виноватым выражением посмотрел на монаха, который тихо сидел в своей простой серой рясе с руками, спрятанными в рукава. Ведь они уже поужинали и он сейчас собирался снова перекусить перед сном, а святой отец ничего не ел, и есть при нем было крайне неловко. А ведь он куда-то шел и, быть может, совершил бы где-то там свой духовный долг и смог бы наконец утолить голод. От этой мысли ему стало совсем совестно.</p>
   <p>— Святой отец, я тут подумал… У меня завтра довольно важное дело, и мне не хотелось бы, чтобы оно сорвалось. Может быть, вы меня исповедуете и благословите, и тогда сможете разделить нашу трапезу. Ведь мне, признаться, очень хочется поесть еще. Но как только я подумаю о том, что, возможно, вы куда-то шли своим путем и, быть может, там бы совершили ваш долг и смогли бы поесть, — мне кусок в горло не лезет. А по нашей милости вы еще неизвестно сколько останетесь голодным. Ведь исповедь будет считаться исполнением священного долга?</p>
   <p>— Разумеется, сын мой. По правде сказать, я сам хотел было спросить, не хочет ли кто из вас исповедаться, но тогда я не смог бы отделаться от мысли, что спросил вас об этом только ради куска хлеба. Но коли уж вы сами меня просите, я просто обязан выполнить свой долг, а это действительно позволит мне подкрепить силы. Их у меня и впрямь несколько поубавилось.</p>
   <p>Радостная улыбка озарила лицо возницы.</p>
   <p>— Как хорошо! — воскликнул он настолько громко, насколько это было возможно в наступившей ночной тишине. — Наша похлебка, сыр и овощи подкрепят ваши силы, а вино действительно неплохое, ручаюсь вам. Но где же нам будет удобно?..</p>
   <p>— Я думаю, — сказал, вставая, монах, — мы несколько отойдем в сторону. Тайна исповеди нерушима, и никто посторонний не должен ее слышать. Я никоим образом не хочу указать на ваших добрых спутников, но в ночной тишине человеческий голос разносится далеко и невольно может быть услышан людьми, даже если они совсем бы этого не хотели. Кажется, пока было еще немного светло, я видел там подходящее место…</p>
   <p>Он двинулся в темноту прочь от костра, и Пьер, поспешно поднявшись, пошел за ним. Они исчезли из виду, и только звук шагов краткое время еще напоминал о их существовании, но и он был быстро заглушен потрескивающими дровами и гулом пламени.</p>
   <p> Жак очнулся от сна, глядя в таинственно мерцающее звездное небо. Он повернулся на бок и приподнялся на локте. Костер почти погас, и только яркие угли еще вовсю тлели, потихоньку покрываясь белым пеплом. Жанна спала с обгоревшей палкой в руках. Рядом похрапывал ее муж. Дяди Жака у костра не было, как и монаха. Жак тихонько встал и прошел к телеге. Заглянув в нее, он убедился, что людей в ней нет. Он помнил сквозь дремоту, что дядя собрался исповедоваться монаху и они удалились куда-то в темноту. Жак вернулся обратно к костру, присел на бревно, взял из рук Жанны палку и принялся ворошить угли. На них немедленно появились язычки пламени и принялись лизать еще не прогоревшие участки поленьев. Жак подбросил в огонь веточек и пару поленьев и, одной рукой продолжая ворошить угли, другой подпер щеку и сонно уставился на танцующее пламя, выбрасывавшее в темноту яркие искорки. Где-то в лесу протяжно ухали совы. Изредка потрескивали стволами деревья. С тихим стуком падали на землю шишки. Он просидел так какое-то время. Потом смутное беспокойство все сильнее начало овладевать им. Должно быть, много у дядюшки накопилось грехов, раз так долго нет ни его, ни исповедника. А ведь у дядюшки с собой деньги в кошеле. А этот монах — они его видели впервые в жизни. Жак гнал от себя эту мысль, смущаясь, что он мог подумать такое про духовную особу, но чем дольше тянулось ожидание, тем невыносимее становилось от смутного ощущения, что с дядей что-то случилось. А вдруг это на самом деле не монах, а переодетый разбойник? Прости Господи, если он так грешит на ни в чем не повинного святого отца! Но сидеть сложа руки терпения больше не было. Волнение охватило его сверх всякой меры. Жак схватил горящую головню, подул на нее как следует, чтобы пламя не вздумало, чего доброго, угаснуть, и отправился прочь от костра в ту сторону, куда удалились его дядя и монах.</p>
   <p> Головня давала не так уж много света, выхватывая силуэты высоких трав и отбрасывая собственную тень Жака, причудливо плясавшую в такт язычкам пламени. Он спотыкался на почти неразличимых корнях и потихоньку шел в выбранном направлении, водя своим импровизированным факелом из стороны в сторону. Он хотел было позвать дядю, но почему-то не стал этого делать. Он все еще боялся помешать святому таинству своим неуместным криком и появлением и считал, что найдет их и так, а для них, услышавших, что кто-то идет, его приход не будет неожиданностью. Да и кричать в темноте ему не хотелось. В темноте и тишине волей-неволей ведешь себя иначе, чем при ярком свете солнца, когда жизнь бьет ключом.</p>
   <p> Он уже отошел довольно далеко от костра, и всполохи пламени, хорошо видимые в темноте, более не сопровождались звуками потрескивающих поленьев. Перед ним маячила темная масса деревьев. Он уже почти дошел до них, как вдруг какой-то странный звук привлек его внимание: словно бы воздух выходил из пробитого насквозь бурдюка с вином. Жак повернулся в сторону этого звука и заметил под сводами большого дерева, промеж его раскидистых корней, какое-то свечение. Он двинулся туда, держа головню высоко над головой. Через пару десятков шагов огонь неожиданно вспыхнул и осветил основание дерева. Он увидел дядю.</p>
   <p> Пьер, залитый кровью, лежал, откинувшись на старый корявый древесный ствол. Его руки бессильно, как плети, протянулись вдоль тела и судорожно подрагивали. Горло Пьера было разорвано, и из открытой раны, побулькивая, текла кровь, заливая мятую одежду и издавая тот самый звук. На смертельно бледном лице еще шевелились губы открытого рта, из которого… Жак застыл в ужасе. Над несчастным, вполоборота к Жаку, склонился монах. Его отсюда не видимое лицо было приближено к голове истекавшего кровью Пьера. А из глаз и рта умирающего к монаху струились волны голубого света, и казалось, словно все агонизирующее лицо бедняги медленно перетекает под серый капюшон монаха. Скрюченные пальцы святого отца впились в голову жертвы так, что из-под вонзившихся в кожу кривых ногтей сочились алые струйки. Жак стоял как парализованный. Его глаза расширились в безмолвном ужасе. Демоническое зрелище ослепило его сознание, сделав неподвижным.</p>
   <p>Свечение угасло. Судороги затихли. Безжизненное тело тихо сползло на мягкий, безучастный ко всему, окровавленный мох. Мертвое лицо Пьера было белым, как асбест. Остекленевшие глаза смотрели в звездное небо. Не разгибаясь, монах медленно повернул голову к Жаку. Капюшон почти сполз с него, и Жак увидел его лицо. Мертвенное, с редкими пучками мерзких, словно измазанных в трупном воске волос на почти лысой голове, покрытые язвами и струпьями лоб и щеки, ощерившиеся губы, сквозь которые желтели бритвенно-острые клыки с сочащейся по ним кровью… Но страшнее всего были глаза. В черных провалах глазниц светились дьявольским огнем два ярких красных уголька. Они уставились на Жака. Из отвратительного рта раздалось низкое шипение. Жак бросился бежать. Он уронил головню и бежал куда-то в темноту, прочь от омерзительной твари, прочь от немыслимого, невозможного зрелища, прочь от того, что уже становилось его судьбой. Он бежал, и его расширенные зрачки выхватывали из темноты кустарник, древесные стволы и высокую траву. Сквозь темные кроны деревьев светили звезды, освещая ему его последний путь. Он бежал, и дробный топот сзади возвестил, что конец его близок. В отчаянном крике погибающей молодой жизни и охватившем его смертном ужасе он вскинул голову к небосводу. Звезды закружились в причудливом хороводе, небо развалилось на куски. Мир погас и наступила тьма.</p>
   <p>Жанна и ее муж испуганно вскочили на ноги, услышав донесшийся до них громкий крик, который быстро оборвался. Мужчина вытащил из-за пояса широкий нож и напряженно уставился в ночную тьму. Жена спряталась ему за спину и прижалась, коротко и шумно дыша от испуга. Казалось, все было тихо. Они стояли не шевелясь, прислушиваясь к окружающим звукам. Мужчина окинул взглядом стоянку и увидел, что, кроме них, тут никого нет. Холодный пот прошиб его, руки невольно задрожали, во рту пересохло. Потом они услышали приближающийся из темноты мерный топот, словно к ним стремительно двигалось какое-то небольшое животное. Мужчина расставил пошире ноги и выставил вперед руку с ножом, другой рукой удерживая жену за спиной, словно пытаясь прикрыть ее своим телом.</p>
   <p>С хрипом и шипением из темноты на мужчину выскочило то, что еще недавно было монахом. Лишь на секунду он увидел отвратительное лицо с горящими угольями глаз в черных провалах глазниц на неестественно задранной шее, после чего бежавшая на четвереньках тварь стремглав бросилась на него и сбила на землю. Мужчина закричал от боли и ужаса, но крики тут же захлебнулись в потоках крови, ударившей из раздираемого тварью тела. Жанна отчаянно взвизгнула и отпрыгнула в сторону. Ее вытаращенные глаза теряли остатки разума, видя, как чудовище терзает тело ее мужа и кровавая пена брызгает во все стороны, заставляя горящие головни костра яростно шипеть. Она медленно пятилась назад, потеряв над собой контроль. Голова мужа откинулась. Умирающий отчаянным жестом протянул к ней руку, его глаза в последний раз взглянули на нее и подернулись дымкой. Тварь с громким хлюпаньем вырвала острыми зубами кусок горла жертвы, выплюнула — и горящие угольки уставились на женщину. Бывший монах медленно поднимался, высвобождая конечности из внутренностей убитого человека. Жанна истошно завопила и, не помня себя, бросилась в ночь. Тварь сверкнула глазами следом, потом склонилась над жертвой и придвинулась к ее лицу. И вновь засветились волны голубого света, заструившиеся из глаз и рта несчастного, и снова казалось, словно восковое лицо вот-вот оторвется от остального тела и проплывет в этом свечении, сливаясь с наклонившимся над ним чудовищем.</p>
   <p>Потом свечение угасло. Тварь отбросила истерзанное тело, как тряпичную куклу, и бросилась в темноту, следом за убежавшей женщиной.</p>
   <p>Костер безучастно потрескивал, озаряя лежавшего рядом мертвого человека. Темная лужа растекалась во все стороны, впитываясь в землю, покрывала и заливала край костра, который, сердито гудя, будто бы старался переместиться на другую сторону. В воздухе стоял густой запах свежей крови. Более ничто не нарушало ночной тишины. Только потом откуда-то издалека донесся отчаянный предсмертный крик.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 3 –</p>
   </title>
   <p> Поздней ночью к воротам замка Рабле подъехало четыре экипажа. Из самого первого выскочил человек и направился к массивным, обшитым железом створкам. Открылось маленькое окошечко. Подошедший перемолвился парой слов с невидимым стражем, после чего направился обратно, а за воротами раздалась громкая команда. Загремели тяжелые механизмы, залязгали толстые цепи. Ворота стали медленно раскрываться. Они даже толком не успели распахнуться до конца, как процессия стремительно въехала внутрь и остановилась на широком мощеном внутреннем дворе. Экипажи окружили вооруженные люди с факелами. В их колеблющемся свете из распахнувшихся дверок стали выгружаться прибывшие. Судя по поспешности организованной встречи, их давно и с нетерпением поджидали. Разгрузкой руководил брат Антоний, изрядно уставший в дороге, но старавшийся этого не показывать. Из первого и четвертого вышли монахи, одетые, как брат Антоний, и вооруженные рыцари. Из третьего помогли выйти нескольким хорошо одетым господам, в которых можно было узнать семейство графа де Гензенау с самим графом во главе. Монахи поддерживали их под руки. Благородное семейство явно чувствовало себя неважно. Подбежавшие слуги приняли на себя бремя передвижения графской семьи и увели их к парадному входу высившейся громады замка. Из второго экипажа извлекли связанного и скованного человека и под личным руководством брата Антония понесли к отдельно стоявшей башне. Напоследок брат Антоний раздал несколько распоряжений, после чего скрылся за дверью башни, куда за ним унесли и пленника. Конюхи распрягли экипажи и увели лошадей. Повозки откатили в приземистое каменное здание. Вооруженные люди с факелами разошлись. Двор обезлюдел, и лишь часовые на стенах все так же бесстрастно и безмолвно несли свою вахту.</p>
   <p> Убедившись, что графская семья расположена в соответствующих покоях и над ней установлено круглосуточное наблюдение, а пленник, известный ему под именем Шарль, надежно изолирован в глубоком подземелье, брат Антоний распорядился оказывать дворянам все возможное внимание и удобства. Про пленника он особо указал, что вход к нему запрещен без его, брата Антония, личного присутствия. О любых происшествиях, даже самых незначительных, докладывать ему незамедлительно. Удостоверившись, что все его приказы поняты и выполняются, брат Антоний отправился в свои покои. Он сильно устал. Дорога в замок Гензенау и обратно и произошедшие неожиданные события изрядно вымотали его стареющее тело, и оно требовало отдыха. Однако дело не терпело отлагательств, и монах, едва запершись у себя, зажег канделябр, достал письменный прибор, взял лист пергамента и, присев за старый лакированный стол красного дерева, на несколько минут задумался. Глубокие складки прорезали его и без того морщинистое лицо. Он недвижно смотрел на пляшущие огоньки свечей, губы его беззвучно шевелились. Потом монах стал писать.</p>
   <p> "Канцлеру ордена КГ, Магистру де Врие в собственные руки. В случае непредвиденного отсутствия адресата передать письмо в Совет Магистров.</p>
   <p> Брат Робер, по завершении отведенной мне миссии сообщаю все обстоятельства дела о "Волчьем глазе", порученного мне Советом Магистров.</p>
   <p> В соответствии с утвержденным планом мы в составе четырех усиленных экипажей в срочном порядке выехали в замок Гензенау и прибыли на место раньше, чем предполагалось. На этом все запланированные действия были окончены. Случилось нечто совершенно непредвиденное и непредсказуемое. «Волчий глаз» сменил носителя.</p>
   <p> Прибыв в замок, мы обнаружили слуг в страшной суматохе, практически на грани паники. Они рассказали, что рано утром все господа были обнаружены в своих покоях в бессознательном состоянии, с едва обнаружимыми признаками жизни. Дворецкий, надо отдать ему должное, проявил изрядную силу воли, не поддавшись всеобщим настроениям, и успел предпринять кое-какие действия, а именно организовал в гостиной зале подобие больничной палаты для всей семьи одновременно, куда был вызван врач для осмотра и оказания необходимой помощи. Хотя главная заслуга дворецкого, бесспорно, состоит в том, что сумел не допустить паники среди слуг. Также он сказал, что пропала одна из служанок — молодая женщина по имени Габи — и новый конюх Шарль, а дочь графа, Алина де Гензенау (носительница камня) находится в изолированном подвальном помещении после приступа болезни. Служанку пытались искать, но не нашли. Конюх также бесследно пропал. Касательно дочери графа дворецкий признался, что не знает, в каком она состоянии, так как не посмел даже в этих обстоятельствах нарушить давний строжайший приказ не входить в нижнее подземелье, что бы ни случилось.</p>
   <p>Я приказал закрыть ворота замка и никого не впускать и не выпускать. Потом я разделил людей на три группы. Одну группу оставил стражей у ворот и во дворе замка, другую отправил на поиски пропавшей служанки с приказом найти ее или что-то, что указывало бы на ее местонахождение. Третья группа во главе со мной отправилась в подвал замка, чтобы проверить его состояние. У меня почти не оставалось сомнений, что произошедшее с семьей де Гензенау связано с чем-то, что произошло с носительницей "Волчьего глаза", находящейся в Убежище на период трансформации. Дверь была заперта изнутри, и это давало понять, что носитель не мог покинуть Убежища. Тогда, по моему приказу, мы направились к тому входу, который находился в дальнем конце склепа, за саркофагом первого графа. Там мы обнаружили связанную служанку Габи в бесчувственном состоянии. Мы привели ее в сознание с помощью сильнодействующих средств. Она была явно не в себе, кричала, вырывалась и звала на помощь. Но среди прочего удалось разобрать имя Шарль, а также несколько слов, из которых становилось понятно, что Шарль побывал здесь вместе с ней и произошедшее, скорее всего, дело его рук. Хуже всего было то, что Габи, выкрикивая его имя, показывала рукой на потайную дверь, ведущую в подземелье. Худшие опасения подтвердились — дверь оказалась распечатана и открыта. Рядом мы нашли переносной горн. Прекрасно понимая, с чем мы имеем дело, мы подготовились и спустились в подземелье через распечатанную дверь, соблюдая все меры предосторожности. Внутренняя дверь была открыта. Мы могли ожидать нападения в любую секунду, но надеялись, что принятые меры помогут и на этот раз. Внутри мы обнаружили то, чего никак не ожидали увидеть даже в этих невообразимых обстоятельствах. На полу недвижно лежала обнаженная Алина де Гензенау, а неподалеку от нее, ничком, какой-то незнакомый человек, одежда которого была вся забрызгана кровью. Оправившись от потрясения, мы начали действовать. Алину укрыли и осмотрели. Первичный осмотр показал, что она жива, хотя признаки жизни едва угадывались. Надо было решать, что с  ней делать дальше. Подвал - не лучшее место для еле живой девушки, но нас останавливал камень. И тут я заметил, что камня на ней не было! Стали искать. Я приказал отнести Алину наверх — туда, где располагалась вся ее семья, а сам лихорадочно принялся шарить глазами вокруг в поисках изумруда, и взгляд мой остановился на лежавшем рядом человеке. Незнакомца уже перевернули лицом вверх. Оно было мертвенно-бледным и выражало какую-то отчаянную решимость. Камзол под накидкой был сильно изорван и оказался весь в длинных порезах, из которых сочилась кровь. Правая рука, судорожно стиснутая в кулак, была прижата к груди. Между пальцами блеснуло что-то знакомое. У меня захватило дух, и мурашки пробежали по коже. Я осторожно отнял руку незнакомца от груди и немного разжал его пальцы. В свете факелов зловеще блеснул "Волчий глаз"!</p>
   <p>Сердце мое похолодело. Мысли лихорадочно метались в моей голове. Первым порывом было немедленно вырвать камень из рук этого человека и вернуть его обратно дочери графа, пока не случилось непоправимое, но тут я сообразил, что это непоправимое уже должно было случиться, однако пока ничего страшного не произошло. Если не считать того, что вся семья еле жива и находится в бессознательном состоянии. Ведь необратимая трансформация должна была произойти с первыми лучами солнца нового дня, и тем не менее ее не было, если верить собственным глазам. Если же сейчас забрать камень из руки этого человека и снова надеть на шею Алине де Гензенау, не будет ли это фактически означать, что я вернул семье графа проклятие, которое, милостью Божьей, быть может, ушло от них навсегда? Значит, надо оставить камень этому человеку? Судя по описанию, это был как раз тот самый Шарль, пропавший вместе с Габи. Но что ему понадобилось в Убежище? Неужели он что-то знал по делу о Наследии? Про "Волчий глаз", трансформацию или даже больше! Эти мысли, признаться, очень сильно тревожили меня, подводя к той грани, после которой принимаются поспешные, необдуманные решения. Я попытался успокоиться и взять свои разбушевавшиеся мысли под контроль логики и разума. Итак, возвращать изумруд кому-то из семьи де Гензенау мне показалось наихудшим вариантом. Что же касается этого Шарля, то… Целью нашей миссии было вывезти графскую семью для "окончательного решения вопроса". Так я и решил поступить, изменив лишь конечный этап дела, — а именно, доставив их в замок Рабле, поместить всю семью под непрерывное наблюдение, пока не будут приняты более взвешенные решения. Но вместе с ними, приняв надлежащие меры, отвезти и этого человека. И уже там, в самом глубоком подземелье замка, можно будет уже решить, что с ним делать дальше. В любом случае необходимо постараться узнать все о том, с какой целью этот Шарль проник в подземелье и что ему известно касательно дела о Наследии. Я полагаю, что принятые мной решения были оптимальными для сложившейся ситуации.</p>
   <p>Я приказал доставить Шарля наверх и приставить к нему вооруженных рыцарей для охраны. Я думал, что цепочка оправы изумруда порвалась, но оказалось, что на ней всего лишь расстегнулась застежка. Хотя изначально предполагалось, что эту застежку нельзя расстегнуть, не зная ее секрета. Я принял решение оставить камень с новым носителем. Шарля унесли в одну из пустовавших комнат для слуг. Отдельно я указал, чтобы нового носителя доставили на место, не привлекая внимания. Когда и Алину, и Шарля унесли, я продолжил осмотр помещения. Предохраняющий записи графа де Гензенау колпак оказался снятым, а сами записи явно давали понять, что их потревожили. Это не прибавило мне оптимизма, так как было не известно, успел ли этот Шарль ознакомиться с их содержимым, и если успел, то насколько далеко он продвинулся. Вот еще один из вопросов, которые, как я надеюсь, удастся ему не только задать, но и получить на них ответ. Дальнейший осмотр не принес никаких неожиданностей. Пустая основная зала лишь хранила в себе следы отчаянной борьбы. Комната, где обычно находился носитель на период трансформации, ничего особенного в себе не содержала. Могу предположить, что все произошло именно в основной зале. Вопрос в том — что именно произошло? Пока лишь можно предполагать, что Алина напала на непрошеного гостя, судя по выдранным клочкам характерной шерсти, пятнам и брызгам крови, следам на пыльном полу. По логике вещей любой человек должен был быть разорван в считанные секунды, но этого не произошло. Результатом этой борьбы явилось то, что "Волчий глаз" сменил носителя, и это надо принять как неоспоримый факт.</p>
   <p>Убежище привели в порядок, двери заперли снаружи, а ту, что вела в склеп, вновь запечатали. Дворецкого позвали опознать в найденном человеке пропавшего нового конюха. Дворецкий подтвердил, что найденный нами человек и есть тот самый Шарль. Служанку Габи  мы отдали на попечение других слуг. Оставалось решить, когда нам отправляться. С одной стороны, медлить с отъездом не стоило. С другой, семья де Гензенау находилась в довольно плачевном состоянии. Я пошел в часовню и долго молился за их здравие, после чего приказал немедленно собираться. Дворян мы, как могли, обустроили в самом большом экипаже, который изначально и предназначался для них, но все же не был приспособлен под передвижную больничную палату. Однако думать об удобствах графской семьи в данной ситуации не представлялось возможным. Шарля я приказал связать и заковать в цепи. С "Волчьим глазом" шутки плохи, особенно если он находится на неизвестном человеке. Я решил ехать с ним лично, чтобы даже в дороге он оставался под моим неусыпным наблюдением. Со слугами все удалось уладить наилучшим образом. Снова неоценимую помощь оказал дворецкий. На случай непредвиденных событий у меня была с собой бумага, которую испокон веков подписывает новый глава семьи де Гензенау. А именно, что в отсутствие главы семьи или же по причине его недееспособности, в замке разрешается распоряжаться его именем тому, кто покажет сию бумагу, заверенную личною подписью де Гензенау и одним из приоров тамплиеров. Дворецкий знал о существовании этой бумаги, а также был осведомлен о тех, кто может ее предъявлять. Он проявил изрядную выдержку и не задавал лишних вопросов, удовлетворившись нашими объяснениями о том, что всему семейству срочно нужна наша помощь, для которой мы и приехали, но опоздали. И что эту помощь мы не можем оказать здесь, а должны отвезти всех туда, где им помогут и, быть может, когда графская семья вернется домой, недуг больше никогда ее не побеспокоит. Я убедился, что в лице дворецкого нынешний граф де Гензенау обрел верного и преданного слугу. Дворецкий взял на себя все разъяснения замковым слугам. Насколько я мог видеть, его авторитет и слова были весьма убедительными.</p>
   <p>Мы отъехали, едва всех разместили по экипажам. Я оставил в замке двоих людей на всякий случай. Пусть присматривают за ситуацией. Дворецкий пообещал разместить их как полагается.</p>
   <p>Я ехал с Шарлем один на один. Перед отправлением мы обыскали его одежду, и, судя по найденным вещам, род занятий этого человека оставляет желать лучшего. Не у каждого именитого вора и разбойника найдется такой набор приспособлений "на все случаи жизни", какой мы обнаружили во всевозможных карманах и креплениях надетых на нем вещей. У меня возникло к нему еще больше вопросов, однако я уже отдаю себе отчет в том, что если это и грабитель, то грабитель далеко не простой. В дороге он пришел в себя, и я имел с ним разговор. Передавая коротко его суть, он пытался уверить меня в том, что он мелкий жулик, и слова его звучали довольно убедительно. Он лежал на полу моего экипажа скованный по рукам и ногам и казался совершенно безобидным, но я до конца разговора с ним не мог отделаться от ощущения, что его вроде бы вполне естественные в такой ситуации слова на деле преследуют некие иные цели. Задавал вопросы я, но складывалось впечатление, что он старается повернуть разговор так, чтобы говорил тоже я. Итогом нашего общения явилось сильнейшее подозрение, что этот человек видит меня не в первый раз и, возможно, даже кое-что знает обо мне. И кто знает, что ему известно еще, о чем он молчит. Пока молчит… Я высказал ему свои подозрения прямо. Его реакция лишь убедила меня в том, что я если и не угадал, то очень недалек от истины. После этого я решил привести его в бессознательное состояние с помощью сильнодействующего средства, что немедленно и сделал. Дальнейший разговор мы продолжим уже в подземельях замка Рабле.</p>
   <p>Я пишу это письмо в своих покоях в замке. Мы прибыли ночью, около часа назад. Семью де Гензенау разместили в гостевых покоях. Выставлена охрана; за ними организовано круглосуточное наблюдение. Необходимо контролировать каждый их шаг, ибо мы впервые за всю историю дела о Наследии столкнулись с такой ситуацией. Молюсь чтобы проклятие "Волчьего глаза" оставило их раз и навсегда, но кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем мы решимся вернуть их в родовой замок, будучи уверенными, что все страшное уже далеко позади и никогда не вернется. Человек, известный нам под именем Шарль, помещен в особо надежный подвал, и я строго-настрого запретил входить к нему, наказав в случае чего немедленно извещать меня.</p>
   <p>Теперь, изложив в этом письме все обстоятельства моей миссии, я буду вместе с означенными лицами находиться в замке Рабле до поступления указаний от Совета Магистров. Время ожидания распоряжений Совета Магистров касательно "гостей" замка Рабле я собираюсь посвятить получению сведений от нового носителя камня, а также наблюдению за его состоянием. Я надеюсь, что он ответит правдиво на все мои вопросы для нашего и собственного же блага. Ученых отцов, занимающихся изысканиями в области дела о Наследии "Волчьего глаза", я привлеку при первой возможности.</p>
   <p>Замок Рабле. Антонио де Альба, герцог де Медина (брат Антоний)"</p>
   <p> Закончив писать, брат Антоний откинулся на спинку стула, не торопясь, пробежал глазами содержимое письма, после чего сложил его в конверт, нагрел на огоньке свечи воск и запечатал своей личной печаткой. Потом протянул руку и дернул за один из матерчатых шнуров, свисавших со стены из специальных отверстий. Через некоторое время в покои вошел монах, по виду мужчина средних лет, еще не начавший седеть, с чертами лица, заставляющими предположить его благородное происхождение.</p>
   <p>— Брат Себастьян, это письмо необходимо немедленно отправить в Цитадель. Пусть курьер летит быстрее молнии.</p>
   <p>Вошедший монах почтительно кивнул, взял письмо и направился к двери.</p>
   <p>— И попроси, чтобы мне принесли ужин. Но только овощные блюда. И немного вина, — добавил брат Антоний.</p>
   <p>Себастьян еще раз кивнул и удалился.</p>
   <p> Вскоре на широком мощеном дворе замка зацокала копытами гнедая лошадь, ведомая отчаянно зевавшим конюхом. Из замка вышел человек, одетый в ничем не примечательную дорожную одежду. Днем можно встретить сотни похожих мужчин, снующих туда-сюда по дорогам между крупными городами. Так выглядят курьеры, посыльные, приказчики… Человека сопровождал стражник с факелом. Едва подвели лошадь, посланник приторочил к седлу дорожную сумку и тут же уселся верхом. Стражник прошел к боковым воротам и что-то передал часовому. Скрипнула малая створка ворот, и нетерпеливо гарцующий курьер, пригнувшись, выехал в звездную ночь. Едва очутившись за воротами, он дал шпоры коню и стремглав понесся прочь. Вскоре дробный цокот копыт затих вдалеке.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Шосс наконец-то пришел в себя. Голова изрядно гудела, но, как ни странно, боли в израненном теле он почти не чувствовал. У него не было возможности осмотреть свои раны, но, судя по ощущениям, которые он испытал тогда, лежа на полу своего узилища на колесах, его персоне изрядно досталось. Возможности осмотреть себя не оказалось и сейчас. Едва пелена перед глазами рассеялась и сознание полностью вернулось к нему, Шосс обнаружил, что накрепко прикован к каменной стене за руки и ноги, и конечности основательно ограничены в движениях. Во всяком случае, руки до тела не доставали, натягивая лязгавшие цепи.</p>
   <p> Первое впечатление от того, что он увидел и почувствовал, оптимизма ему отнюдь не прибавило. Перестав проверять свои оковы на прочность, он решил осмотреться. Единственный свет, проникавший в помещение, где он находился, поступал из густо забранной дверной решетки в углу каменного мешка, размеры которого смутно угадывались в темноте. Судя по характерному потрескиванию, там горел факел. Или даже несколько, учитывая, что свет за окошком был довольно ярким. Все, что удалось рассмотреть при сочившемся скудном освещении, заставляло предположить, что это какая-то темница для особо "почетных" гостей. Но он, в общем-то, и не ожидал очнуться в роскошных покоях, утопающих в коврах, зеркалах и красном дереве. Голые камни стен, с видневшимися в них железными кольцами и цепями для других "постояльцев", пол из каменных плит, потрескавшихся от времени, охапка соломы под ногами — все это никак не производило впечатление теплого и радушного приема. Шосс хорошо видел в темноте, если она, разумеется, была не кромешной. Проникавший свет вполне позволил ему в общих чертах осмотреть свое новое пристанище и прийти к весьма неутешительным для себя выводам. Учитывая все обстоятельства, вид этого помещения, а также витавшую в затхлой атмосфере сырость и полное отсутствие хоть каких-то окон, можно было уверенно предположить, что они-таки прибыли в пункт назначения и гостеприимный брат Антоний заточил его в глубоком подвале какого-нибудь логова своего таинственного ордена. И попытка как-то улизнуть из плена до того, как это случилось, закончилась полной неудачей, даже не начавшись. После того как добрый монах попользовал его сильнодействующим средством, сознание еще несколько раз пыталось вернуться к нему, но, должно быть, кто-то с весьма определенными указаниями за ним бдительно следил. Едва Шосс начинал разбирать какие-то звуки и голоса, знакомый резкий запах, словно ослиным копытом ударял в нос, и пленник снова проваливался в беспамятство. Теперь же, судя по всему, его доставили туда, куда и хотели. Что будет дальше, остается только гадать. Ну, хоть с тела сняли веревки и часть цепей — и на том спасибо. Тем не менее, парочку цепей, опоясывавших его вокруг груди и талии и соединенных с оковами рук и ног, все же оставили.</p>
   <p>— Не церемонятся они со мной, — пробурчал себе под нос Шосс, скорее пробуя голос, чем желая побеседовать сам с собой. — Еще немного, и я уверюсь в том, что им известны все мои делишки, раз меня перековали с ног до головы как взбесившегося быка. В этом случае их не обвинишь в излишней предосторожности.</p>
   <p>Шосс невесело усмехнулся. Положение его было далеко не завидным, однако он прекрасно знал, что всегда надо держать себя в руках. Холодный рассудок и эмоции под контролем, может, и не совершат чуда, зато существенно повысят шанс на спасение при первом удобном случае. Если такой шанс, разумеется, вообще подвернется. Во всяком случае, впадать в уныние или чего похлеще, — это самое худшее, что он может сделать в данных обстоятельствах.</p>
   <p> Шосс попытался выпрямиться и потянуться. Лязгнуло железо, но по затекшим членам прошла волна едва ли не блаженства. Размявшись, насколько это было возможным, он отметил, что тело до сих пор чувствует последствия в изобилии сковывавшего его прежде железа. На шее, в груди и боках ощущения были такие, будто цепи до сих пор там и врезаются в тело самым нелицеприятным образом. А на груди, похоже, кто-то разместил небольшой булыжник, который медленно, но уверенно давил на нее своим весом. Более того, в области "булыжника" как будто ощущалось тепло. Это заставляло беспокоиться о том, что некая не видимая глазу из-за одежды серьезная рана начала воспаляться. Но боли почему-то почти не ощущалось. Шосс принялся вертеть головой, пытаясь хоть что-то рассмотреть в прорехах своей здорово изорванной одежды, которую к тому же покрывали бурые пятна засохшей крови, но при таком освещении да в условиях весьма ограниченной подвижности особых успехов это не принесло. Зато воротник, сильно пропитавшийся засохшей кровью и ставший оттого твердым, как колодка башмачника, не преминул врезаться ему в шею, что заставило его поморщиться. А шея вообще вела себя неприлично, пытаясь уверить своего владельца, что в нее до сих пор врезается одна из цепей. Ощущение было до того неприятным, что хотелось схватиться руками, разорвать воротник и сорвать с себя этот раздражитель. Но это было невозможно, да и не было на нем никаких посторонних оков, кроме тех, что он уже увидел, едва пришел в себя. Все это, скорее всего, было сродни нервному состоянию человека, который по каким-либо причинам почесаться не в силах, и от этого сразу начинается невыносимый зуд во всем теле. К примеру, Шосс предполагал нечто подобное по лицам прихожан во время длительных богослужений, когда и сам там оказывался по какому-нибудь сомнительному дельцу.</p>
   <p> Немного облегчив состояние затекших конечностей, Шосс сполз спиной по неприветливой каменной стене и уселся на охапке соломы, откинув голову на холодный камень. Что же теперь будет? Ответа на этот вопрос он не мог предполагать даже приблизительно. Больше всего ему не понравилось, что сказал брат Антоний, он же герцог де Медина. Некоторую промашку он, Шосс, конечно, допустил. Но ведь в состоянии аффекта человек на его месте мог бы повести себя по-разному. Хотя, судя по всему, монах этого состояния и не заприметил. Если уж он вбил себе в голову, что Шосс знает куда больше, чем говорит, да еще и знаком с его персоной, то переубедить его будет весьма затруднительно. Тем более, что это правда, а монах производил впечатление весьма неглупого человека. Интересно, что же теперь врать такого правдоподобного, чтобы хоть как-то запудрить мозги своим пленителям? А кому, собственно? Он же ни черта не знает про пресловутый орден Кары Господней, и все его знакомство с его представителями ограничивается братом Антонием, да скудными сведениями, полученными в результате ознакомления с корреспонденцией святого отца. Старина Клаус давеча просил его разузнать что-нибудь об этом таинственном ордене. Ну что же, вот он и разузнает. На собственной шкуре. Вопрос в том, сможет ли он кому-нибудь это рассказать. Кого он увидит в своем узилище? Опять брата Антония с густыми бровями и тонзурой в оправе седых волос, или же к нему явится целая делегация в траурных черных робах и с парой обнаженных по пояс молодчиков в кожаных фартуках и намордниках, с головой выдающих их ремесло? Подобный вариант душеспасительной беседы ему импонировал меньше всего. И он, Шосс, совершенно бессилен этому помешать. По крайней мере, пока. Однако его скудные знания об ордене заставляли предположить, что это серьезные ребята. Что бы ни думал он сам, Клаус рассказал ему, что профиль этой братии — борьба со злом, и особенно в чистом виде. Записи рыцаря де Гензенау и увиденное его собственными глазами отчаянно шли вразрез со всем, что он знал об этом мире и что подсказывали ему его разум и опыт, но отрицать очевидное — значит быть либо сумасшедшим, либо просто обманывать самого себя, как любят делать всевозможные слабые духом жалкие личности. Треклятый камушек со своими неприятными свойствами и впрямь аккурат по части ордена. И, судя по переписке, крайние методы им отнюдь не чужды. А он, Шосс, еще и попался им в лапы в самом неподходящем месте. Если они решили не церемониться с графской семьей, что же они сделают с ним? Надо прикинуть, что им, собственно, может быть от него нужно? В первую очередь, понять, случайно он там оказался или же явился в замок уже с определенными намерениями. Опять же, с какой целью? Что ему известно? Надо как-то обдумать, что он должен говорить. Придумать своеобразную стратегию и придерживаться ее, сколько возможно. В конце концов, тянуть время, выжидая хоть какого-нибудь благоприятного случая. Шосс погрузился в невеселые размышления.</p>
   <p> В каменном мешке определить время суток не представлялось возможным. Шосс, должно быть, задремал, пока много часов обдумывал и прикидывал так и этак. Из неглубокого, чуткого сна его вывел какой-то шум за дверью темницы. В замке заскрежетал поворачиваемый ключ, и дверь распахнулась. Шосс невольно напрягся, ожидая увидеть визитеров. Но перед его глазами снова предстал брат Антоний с ярко светившим канделябром. Едва он вошел внутрь, как дверь снова закрылась. Шосс молча сидел в своей груде соломы и ждал, пока монах не торопясь подошел к нему и не остановился напротив. Свет ярко озарял и монаха, и Шосса. Брат Антоний, изучавший прикованного пленника, явственно покрутил носом.</p>
   <p>— Ничего удивительного, святой отец, — сказал, не выдержав, Шосс. — Вы бы меня еще дольше продержали спеленатым по рукам и ногам. Даже сейчас руки до тела не достают из-за этих — весьма, кстати, увесистых — приспособлений.</p>
   <p>Он шевельнул цепями, которые тут же отозвались металлическим лязгом. На лице монаха отразилось сомнение.</p>
   <p>— Свиньи в загоне и то приличнее выглядят. Даже узнику полагаются хоть какие-то минимальные удобства, — продолжил Шосс.</p>
   <p>— Возможно, я несколько перестарался, — негромко произнес монах, скорее разговаривая сам с собой.</p>
   <p>— Я уж не знаю, что вам от меня нужно, раз вы обращаетесь со мной, как с беглым каторжником, но, как бы там ни было, мое отношение всяко бы улучшилось, приведи я себя в порядок хотя бы немного.</p>
   <p>— Мы к этому еще вернемся, — ответил монах. — Хотя не отрицаю, ты и впрямь кое в чем нуждаешься.</p>
   <p>— Когда это вернемся? — живо спросил Шосс.</p>
   <p>— После того, как поговорим, — холодно отрезал брат Антоний. — Наша беседа началась еще в дороге, но была не особо продуктивной. Хотя кое-какие выводы я для себя сделал.</p>
   <p>Шосс ждал продолжения реплики, а монах, должно быть, хотел услышать что-то от пленника. Молчание затянулось.</p>
   <p>— Я думал, ты начнешь сыпать вопросами, — заметил, наконец, брат Антоний.</p>
   <p>— Например? — с легкой долей иронии спросил Шосс. — Где я? Кто вы? Что намереваетесь со мной сделать? Можно подумать, я получу ответ хоть на один вопрос. Дак чего ради спрашивать?</p>
   <p>— Ну, задавать вопросы о своем ближайшем будущем было бы весьма неглупо, — отметил монах. — Потому что твое будущее, не буду скрывать, ничего хорошего не сулит. Но в какой именно мере — зависит исключительно от результатов наших разговоров. А в остальном ты, в общем-то, прав. Но кое-что я могу и сказать. Как ты мог заметить, на мне монашеское одеяние. В отличие от твоего, оно настоящее. Я — брат Антоний. Можешь так меня и называть. Находишься ты не в разбойничьем логове, а в заключении у лиц, которых ты в каком-то смысле намеревался обокрасть. Как видишь, что-то все-таки я могу тебе сообщить.</p>
   <p>— Спасибо и на этом, святой отец, — проворчал Шосс. — Я, конечно, далеко не образец честного человека, но вам не кажется, что за попытку стащить пусть и очень большую ценность вы обходитесь со мной слишком сурово?</p>
   <p>— Ты считаешь?</p>
   <p>— А что, нет? Ну да, я не самым честным образом пристроился в графский замок. Но ведь я свою работу исполнял добросовестно. А что касается графских побрякушек, то я уже признал, что черт попутал. Но украсть — это одно, а попытаться — совсем другое.</p>
   <p>— Кстати, как мне все же тебя называть? — поинтересовался монах.</p>
   <p>— Ну, в замке меня знали как Шарля. В других местах — под другим именем. Я не люблю свое настоящее имя. Разве это что-то меняет? — почти честно спросил Шосс. — Ну, скажу я вам другое имя, что это изменит?</p>
   <p>— Возможно, что ничего, — согласился монах. — Ладно, как хочешь. Будем звать тебя Шарлем.</p>
   <p>Он немного помолчал, продолжая изучать пленника.</p>
   <p>— Как себя чувствуешь? — неожиданно спросил брат Антоний.</p>
   <p>— А вы как думаете? — Шосс даже несколько оторопел от такого вопроса. — Столько времени без сознания, перевязанный с ног до головы, а теперь еще здесь прикован к стене в уютных каменных покоях без малейшей возможности даже почесаться.</p>
   <p>— Есть такое. А ты не находишь, что чувствуешь себя довольно бодро, учитывая все тобой сказанное?</p>
   <p>Шосс открыл было рот, но тут вдруг подумал, что святой отец не так уж неправ. Для того, кто был изранен и долго ничего не ел, да еще находился в крайне неприятных условиях, он действительно чувствовал себя не так уж плохо. Интересно, куда это монах клонит?</p>
   <p>— Тело побаливает, — сказал он наконец. — Уж не знаю, от чего больше — от ран или ваших цепей. Хотя, судя по всему, сторожевая зверюга помяла меня не так сильно, как мне показалось прежде. Но кое-где жжет и ноет. Да на груди, кажись, что-то воспаляется. Мне бы хоть умыться и обработать раны, и, думаю, стало бы куда легче.</p>
   <p>Ничем не примечательная тирада почему-то заставила глаза монаха блеснуть. Какой-то странный святой отец. Как будто хочет что-то узнать, а что — не говорит.</p>
   <p>— Посмотрим, — сказал монах. — Жив-здоров, и то радуйся.</p>
   <p>— Ну, насчет "здоров" я бы поспорил…</p>
   <p>— Не стоит. Учитывая все твои подвиги.</p>
   <p>— А именно?</p>
   <p>— Хорошо, давай перечислим. Ты проник в замок под чужим именем, обманул доверие добрых людей, после чего так возжелал заполучить драгоценность, что проник в самый глубокий и надежно запертый подвал через запечатанную дверь, о которой и знать-то не должен был.</p>
   <p>— А я и не знал. Габи рассказала, — проворчал Шосс.</p>
   <p>— Чего? — изумился  монах.</p>
   <p>— Для вас, может, это и секрет, а для обитателей замка, судя по всему, нет. Во всяком случае, для тех, кто хоть немножко любопытен. И я бы, живи там с детства, наверняка знал бы много всего.</p>
   <p>— Ну, это я могу и проверить, — сказал брат Антоний, но про себя решил, что пленник не лжет. — А с чего бы она тебе это сказала?</p>
   <p>— Да я чего-то болтал про устройство замка. Все эти истории про сокровищницу, старинные осады. Я сказал что-то вроде "странно, что в подземелья ведет один-единственный ход" или как-то так. Вот она и проболталась, что не единственный.</p>
   <p>— Допустим. Но, я смотрю, запечатанная металлом дверь тебя не остановила.</p>
   <p>— Вам уже, наверное, сказали что с лошадьми я умею обращаться? — поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Что-то вроде этого.</p>
   <p>— Прежде мне доводилось работать в таких условиях, где требовалось многое. Я даже научился подковывать лошадей не хуже обычного кузнеца. Так что с горном обращаться я умел. И расклепать застывший металл мне тоже оказалось по силам, — это лучше, чем долбиться лбом в непонятно как запертую основную дверь.</p>
   <p>"Которая к тому же оказалась запертой изнутри", — подумал про себя Шосс. Но святому отцу совершенно не обязательно быть в курсе того, что ему известен смысл фокусов с дверями.</p>
   <p>— На ум приходит только разбойничий лагерь, — хмуро сказал монах.</p>
   <p>— А также, например, обычный торговый караван.</p>
   <p>— И что ты намеревался делать, украв камень?</p>
   <p>— Ну, не знаю, там было бы видно. Но не побежал бы, конечно, продавать его первому попавшемуся скупщику.</p>
   <p>— Еще в дороге я спрашивал у тебя про книгу, которая находилась в подземелье под колпаком. Что ты с ней делал?</p>
   <p>— Да ничего я не успел с ней сделать. Только в руки взял, как тут это… как его там… И чего вы так беспокоитесь об этой книге?</p>
   <p>— Фамильная вещь. Очень ценная для семьи де Гензенау.</p>
   <p>— Я смотрю, у этой семьи вообще странные представления о хранении своих ценностей. Вроде и глубоко, и надежно, но все как-то по-своему. Сокровищница их от склепа не сильно отличается. Только саркофагов нет.</p>
   <p>— Помнится, про твой наряд я тебя тоже спрашивал. Ничего не хочешь добавить?</p>
   <p>— Да нечего особо добавлять. Я мог бы вас сводить к тому, кто мне продал эти вещи, дак ведь он отпираться будет. А что там было напихано, я и сам удивляюсь. Должно быть, предыдущий владелец был лихим малым.</p>
   <p>Монах лишь недоверчиво покачал головой.</p>
   <p>— Если ты помнишь, наша первая беседа закончилась тем, что я предположил кое-что. А именно, что ты меня уже знаешь, — сказал он после некоторой паузы.</p>
   <p>— Ну, в общем-то так и есть, в какой-то степени, — ответил Шосс, пожимая плечами.</p>
   <p>Монах удивленно вскинул кустистые брови.</p>
   <p>— Ты признаешь это?</p>
   <p>— А чего тут признавать. Я ж до того, как в замке поселился, довольно долго жил в деревенской таверне. Там я вас и видел, брат Антоний.</p>
   <p>В данном случае Шосс совершенно не грешил против истины. Монах с сомнением пожевал губами, но это вполне соответствовало действительности.</p>
   <p>— Более того, в деревне можно услышать много всякого. Как я понял, крестьяне хорошо относятся к своим господам и ничего дурного про них не говорят, но о недуге графской семьи я в первую очередь услыхал в деревне. Так же, как и о вас. Что кто-то из святых отцов время от времени приезжает в замок навестить семейство, отслужить службу во здравие и все такое. Про покровительство семье болтали всякое. И про ценности тоже. Я искал теплое местечко на какое-то время, но, не буду скрывать, разговоры о сокровищах де Гензенау меня весьма заинтриговали. Поэтому я и решил туда устроиться.</p>
   <p>— Гм, звучит, в общем, правдоподобно, — пробормотал монах.</p>
   <p>— А вас в карете, во-первых, я однозначно был увидеть куда более рад, чем какого-нибудь сержанта стражи, а во-вторых, раз я видел вас прежде и предполагалось что вы визитер в замке, то именно ваше лицо не вызвало у меня безмерного удивления.</p>
   <p>— Это почему же? — с оттенком недоверия спросил брат Антоний.</p>
   <p>— Ну, я же прожил в замке какое-то время. Все эти предосторожности… Как поговаривали, дворяне стесняются своего семейного недуга. Да и граф недвусмысленно просил меня после приступа у его дочери… Поэтому, учитывая обстоятельства, я не был особо удивлен, что увидел вас. Я же забрался туда, где графская дочь находилась вдали от посторонних глаз. Предположил, что вы решили уладить это дело, что называется, в своем кругу.</p>
   <p>Лицо брата Антония выражало явные признаки раздумий. Шосс радовался, что так удачно ввернул все, что собирался дополнительно сообщить на предполагаемые вопросы. Главным образом ему нравилось, что все так складно получалось.</p>
   <p>— Только не совсем понятно, зачем вы меня так спеленали, — осторожно добавил Шосс.</p>
   <p>— Щекотливые обстоятельства и большая ценность вещи, которую ты хотел присвоить. К тому же никак не ожидали найти в том месте постороннего человека, — промолвил монах, все еще пребывая в глубоких раздумьях.</p>
   <p>По правде говоря, брат Антоний и вправду углубился в серьезные размышления. Все, что он услышал, звучало весьма похоже на правду, тем более, что и он сам частично мог подтвердить слова этого Шарля. Он был в деревне, останавливался в таверне и прежде. О чем могут болтать селяне, он также был наслышан. В итоге получается, что им по чистой случайности попался обычный воришка, довольно пронырливый тип, но все же без какого-либо злого умысла, если не считать таковым проникновение и попытку кражи изумруда из тщательно оберегаемого места. Более того, брату Антонию отчаянно хотелось верить во все то, что сказал ему пленник. Это дало бы ему возможность вздохнуть гораздо свободнее, ведь в таком случае остался бы лишь один важный вопрос: что делать с новым носителем? Ведь его, главным образом, в этом деле тревожило то, что этому носителю может быть известно. Казалось бы, чего лучше? Но смутный червячок сомнения точил его ум. Как бы не старался этот Шарль произвести впечатление обычного, но ловкого жулика, что-то в нем беспокоило брата Антония. Нечто неуловимое, как скрытая, таящаяся угроза. Словно туго сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться, едва уберут сдерживающие механизмы. Все было убедительно и складно. Слишком складно для тех обстоятельств. Брат Антоний немало пожил на этом свете и немало повидал разных людей. Его жизненный опыт подсказывал, что все не так гладко, как кажется. Но на чем основываться? Не ложная ли это подозрительность, вызванная теми самыми сложными обстоятельствами?</p>
   <p>— Ну что же, возможно, ты и говоришь правду. По крайней мере, касательно того, что меня интересует, — наконец вымолвил монах с глубоким вздохом.</p>
   <p>Шосса очень занимало, поверил на самом деле его словам этот монах, являющийся одним из руководителей ордена, или нет. Но спрашивать об этом было бы не самой удачной идеей.</p>
   <p>— И что теперь, святой отец? — спросил он, придав своему голосу жалобные интонации. — Что вы теперь намерены делать дальше?</p>
   <p>— Хороший вопрос, — ответствовал брат Антоний. — И занимает он меня ничуть не меньше, чем тебя.</p>
   <p>Монах подошел к Шоссу совсем близко и деланно внимательно стал его осматривать.</p>
   <p>— Встань, я хочу посмотреть на тебя. Надо же решить, что с тобой делать.</p>
   <p>Шосс с кряхтением поднялся, не преминув погромыхать цепями.</p>
   <p>— Ну и вид у тебя, — поморщился монах. — Пожалуй, и впрямь надо выделить тебе ведро с водой и все такое. И новая одежка не повредит. Хотя в ней и не будет всяких интересных штучек, уж не обессудь.</p>
   <p>— Могу я попросить еды и воды? Хотя, даже если мне их принесут, как я буду есть? Руки  не достанут, — заметил Шосс.</p>
   <p>— Ну, немного отпустить цепи, наверное, можно будет. Возможно, даже расковать на время. Чтобы ты умылся и переоделся, — ответствовал брат Антоний.</p>
   <p>Шосс приободрился.</p>
   <p>— Боюсь показаться нахальным, но, может быть, кто-нибудь может осмотреть и обработать мои раны? Даже в тюрьмах есть врач. По правде говоря, боюсь загноения или чего похуже.</p>
   <p>— А как насчет поселить тебя в уютной светлой комнате с видом на море? — усмехнулся монах. — Не в твоем положении привередничать.</p>
   <p>— Да я просто спросил, — с деланным смущением сказал Шосс.</p>
   <p>— Посмотрим.</p>
   <p>— А то шею жжет и грудь, кажется, воспаляется. Чувствую какой-то нездоровый жар.</p>
   <p>По челу монаха пробежала тень. Или это просто игра света от огней канделябра, который брат Антоний держал в руке? Святой отец почему-то замер на месте, ничего не говоря. Его внимательные глаза уставились прямо в глаза Шосса с каким-то странным выражением.</p>
   <p>— Значит, ты говоришь, что прежде никогда не слыхал о том изумруде и ничего о нем не знаешь? — медленно выговаривая слова, произнес монах.</p>
   <p>— Ну да, — Шосс неподдельно удивился такому неожиданному повороту.</p>
   <p>— Ну что ж, возможно, и так, — криво улыбнулся брат Антоний.</p>
   <p>Его лицо снова приняло странное выражение. Казалось, он вдруг принял какое-то решение.</p>
   <p>— Значит, ты будешь рад увидеть у себя на шее свое сокровище? — резко сказал он и стремительным движением выбросил вперед свободную руку.</p>
   <p>На секунду Шоссу показалось, что святой отец хочет схватить его за горло с неизвестными намерениями, но тот лишь ухватил что-то под воротником шоссовой одежды и рванул наружу. Нечто крупное и продолговатое вынырнуло из-под нижней рубахи и скользнуло куда-то вниз. Шосс невольно опустил глаза. На тонкой цепочке, как оказалось, уходившей ему под воротник, покачиваясь, в ярком свете свечей зловеще мерцал зеленым огнем "Волчий глаз". Шосс отчаянно вскрикнул. Его расширенные глаза вперились в этот дьявольский изумруд, который покачивался на его груди, отбрасывая вокруг отблески цвета морской волны. На лбу его крупными каплями выступил холодный пот, дыхание остановилось. Монах жадно наблюдал за его реакцией, и то, что он увидел, поведало ему более чем достаточно.</p>
   <p>— Твое сокровище с тобой, отчего же ты не радуешься? — холодно сказал брат Антоний.</p>
   <p>Шосс не отвечал. Пот стекал по его побледневшему лицу, и он все не мог оторвать взгляда от висевшего на его груди изумруда.</p>
   <p>— Пожалуй, заберу-ка я его у тебя да отправлю законному владельцу, — сказал монах, протягивая руку.</p>
   <p>Шосс вскинул на него глаза, отразившие целую гамму эмоций. Рот его раскрылся, но он не смог ничего произнести.</p>
   <p>— Ты ведь знаешь, что произойдет в скором времени, если я заберу у тебя камень, не так ли? — заботливым тоном поинтересовался брат Антоний.</p>
   <p>Шосс ничего не ответил, только снова уставился на зловеще мерцавший изумруд.</p>
   <p>— Я вижу, сейчас ты несколько не в себе, — заметил монах. — Оно и понятно. Я сам был бы в глубоком ужасе, если бы увидел на своей шее ЭТО. Разумеется, в том случае, если бы уже знал, что это такое. А твоя реакция отнюдь не похожа на удивление или радость.</p>
   <p>Брат Антоний устало провел рукой по лицу. Пристально глядя на пленника, он качнул головой.</p>
   <p>— Я приду к тебе попозже. Когда к тебе вернется дар речи. Ты слышишь меня? Шарль!</p>
   <p>Шосс поднял глаза на монаха.</p>
   <p>— Я вернусь позже, и мы снова поговорим. И на этот раз я бы посоветовал тебе рассказать всю правду. А чтобы ты лучше в этом уверился, я сейчас оставлю тебя наедине с твоим новым сокровищем. Подумай о том, что тебя может ожидать. Быть может, мысли об этом заставят тебя быть со мной откровеннее.</p>
   <p>Сказав это, монах направился к двери, но на полпути вдруг остановился и поставил канделябр на пол.</p>
   <p>— Я оставлю его тут, чтобы ты смог как следует насладиться видом этого камня. Он завораживает, не правда ли? — сказал брат Антоний.</p>
   <p> Едва он постучал в дверь, как она распахнулась, и столь же стремительно закрылась, едва он вышел. С грохотом повернулся ключ. Где-то в глубине подземелья затихли шаги удалявшегося монаха. Тишину нарушало лишь редкое бряцанье оружия стражи да потрескивание факелов за дверью. Свечи канделябра безучастно озаряли каменные своды темницы. Они выхватывали из темных углов ржавевшие цепи и вделанные в стену металлические кольца, колонии мха и плесени, ютившиеся по углам, гирлянды пыли и какого-то непонятного мусора, свисавшие между кладкой камней в потолке. Свечи понемногу оплавлялись, давая понять, что недалек тот час, когда их яркий огонек, зашипев, угаснет насовсем, погрузив окружающее пространство в темноту. Но узнику было не до созерцания красот своего обиталища. Он, опустив голову, все смотрел и смотрел, как завороженный, на свою грудь. Туда, где покоился, покачиваясь от неровного дыхания, поблескивавший своими крупными зелеными гранями, оправленный в золото "Волчий глаз".</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 4 –</p>
   </title>
   <p>Шосс не очень хорошо осознавал, сколько прошло времени, прежде чем ему удалось обуздать свои эмоции и вновь обрести чувство реальности. Возможно, быстро, возможно — нет. Положение, в котором он оказался, было шоковым даже для такого обычно бесстрастного и циничного человека. Не исключено, что кто-то другой на его месте впал в истерику или помутился рассудком, но, так или иначе, наверное, нет людей на свете, которые остались бы спокойными и невозмутимыми. Обнаружить, что стал владельцем камня, который с методичной последовательностью собирается превращать тебя в безумного кровожадного зверя, — эта новость вызовет душевное потрясение у кого угодно.</p>
   <p>Описать все мысли, лихорадочно крутившиеся в голове Шосса, было просто невозможно. Но среди них обозначился главенствующий вопрос: что делать теперь? Бессмысленно кричать, жаловаться, кидаться на стены или скрежетать зубами. Он стал владельцем изумруда "Волчий глаз". И, если верить тому, что он прочел в записях рыцаря де Гензенау, а также всему увиденному собственными глазами, в его жизни отныне наступят неприятные перемены, поделать с которыми ничего нельзя. Смятение, невольный страх перед неизвестным неожиданно ушли. На смену им пришла злость. Он злился на брата Антония, олицетворявшего для него весь орден Кары Господней. Злился за то, что тот позволил себе обращаться с ним как с последней скотиной, да и за всю историю с треклятым изумрудом — связали, везли неизвестно куда бревном черт знает сколько времени, да еще и камушек нацепили, как корове колокольчик. А теперь он тут еще и сидит в подземелье грязный, немытый, нечесаный, прикованный к каменной стене, как взбесившийся цепной пес. Злился на Клауса, который, будь он неладен, втравил его в это дело. Сейчас бы на его место этого старого пройдоху, ух бы он, Шосс, живот со смеху надорвал. Но больше всего Шосс злился на самого себя. За то, что уже минимум дважды потерял контроль над собой, за то, что раскисал и вел себя как какой-то жалкий безвольный бесхребетник. Да плевать, что в подвалах замка Гензенау на него кинулась преображенная виконтесса. Ему разве не доводилось разбираться с лютыми сторожевыми псами? А бывало зверье и похлеще, с которым он справлялся не теряя хладнокровия. Клыки и когти дела не решают. А вот его опыт и навыки всегда выручали его в любой передряге. Впрочем, он все же остался жив… А этот камень у него на шее? Да, приятного мало. Но уж точно не стоило таращить на него глаза, словно увидел самого дьявола, вылезшего прямиком из преисподней по его изрядно нагрешившую душу, да еще на глазах у монаха, который, похоже, именно этого и добивался. Ну что же, святой отец, пока что партия за тобой. Но игра еще не кончена. Какого черта, в конце концов?! Всю жизнь он проворачивал свои дела и всегда выходил сухим из воды благодаря трезвому уму, не отягощенному всякой ерундой, отточенным навыкам, железной воле, опыту и хладнокровию. А теперь, когда он попал в самый серьезный переплет за всю свою жизнь, то вдруг повел себя как куртизанка, прямо в постели которой во время любовных утех неожиданно скончался епископ. Не пора ли врезать самому себе пару раз по щекам и раз и навсегда взять себя в руки?! Дело дрянь, кто спорит, но мы еще посмотрим, что будет дальше.</p>
   <p>Шосс злился. Холодная злость вытеснила все сомнения и страхи. Он успокоился, но успокоился как-то по-новому. Что ж, судьба ли, люди ли уготовили ему эту передрягу, но он еще с ними потягается. Не на того напали. Злобные размышления на тему, как он будет выбираться из плена и что при этом сделает, определенно доставляли ему удовольствие. Интересно, ограничиться ли переломанными ребрами или все же оставить после себя пару-тройку трупов, в назидание? До чего же будет здорово, когда тюремщики поймут, что за пташка попалась им в клетку, да поймут слишком поздно. Эта братия, как намекал Клаус, холера ему в бок, кажется, не гнушается время от времени методами, которые он, Шосс, считает своей прерогативой. Ну что же, он не откажется преподать им урок мастерства, который они не скоро позабудут. Пока он предавался этим исключительно приятным мыслям, к нему пришли.</p>
   <p>На этот раз явилась целая компания. Вооруженные до зубов стражники наставили на Шосса острия мечей и алебард.</p>
   <p>— Тебе принесли воду, вещи и еду. Сейчас тебя раскуют и оставят одного. Тебе дается два часа времени. Не вздумай делать глупости. Это понятно? — спросил коренастый суровый стражник, судя по всему, старший.</p>
   <p>Шосс раздумывал, стоит ли ему предпринять что-нибудь, воспользовавшись моментом. Но вооруженных людей было слишком много, и оружие, направленное на него, достаточно красноречиво уверяло, что риск это одно, а глупость — совсем другое. Он мрачно кивнул. Пока слуги ставили ведра с водой и предметы для умывания, а также оловянное блюдо с какой-то снедью, двое плечистых молодцев уже стучали молотами где-то в области железных колец, вделанных в стену, через которые проходили цепи пленника. Закончив с этим делом, один из них подошел к Шоссу и принялся снимать с него оковы. Стражники придвинулись вплотную и острия их оружия замаячили совсем уж близко. Шосс с удивлением отметил, что ему стоит немалого труда подавить в себе желание рвануться на кого-нибудь из них, сбить с ног, заехать от души кулаком. При всей привлекательности этой мысли он все же уговаривал себя, что будет чистым безумием выкинуть подобную выходку. Более чем вероятно, что его тут же проткнут, как жука. Оковы со звоном упали на каменный пол. Слуги тут же исчезли за дверями, куда стали отступать и стражи, бдительно следя за пленником и не отворачивая своего оружия.</p>
   <p>— У тебя два часа времени, — бросил старший уже на выходе. — Не успеешь, потом не жалуйся. Через два часа мы вернемся, чтобы заковать тебя обратно. И скажи спасибо брату Антонию.</p>
   <p>"Непременно скажу", — подумал Шосс, и в его воображении замаячила тонзура святого отца, которую было бы неплохо угостить доброй и увесистой дубинкой.</p>
   <p> Стражники ушли. Шосс решил, что терять время и вправду не стоит. Он с наслаждением потянулся, немного побродил по своему темному узилищу, разминая затекшие ноги, потом сделал несколько физических упражнений, пытаясь восстановить нормальное кровообращение в затекших членах. Затем скинул с себя одежду и приступил к умыванию, благо ведра с водой наконец-то позволяли это сделать. Вода с журчанием стекала к центру темницы, где, как оказалось, находилось маленькое сточное отверстие. Наслаждаясь омовением, Шосс заодно не преминул осмотреть свое тело, которое до недавнего времени казалось совершенно израненным. Оно все еще хранило на себе следы огромных когтей чудовища, но, к его удивлению, раны уже практически затянулись, и признаков воспаления не наблюдалось. Это обрадовало Шосса, потому что он прекрасно знал, к чему может привести заражение. Умывшись с мылом, которого, надо отдать должное, ему не пожадничали, он с кислым выражением лица изучил предназначенные для него тряпки. Ну уж нет, в робе послушника пусть ходят прихвостни святых отцов. А он лучше отмоет свои вещички. Они хоть и основательно пострадали от зверя (эх, не помнит он ни черта из этой схватки), но, на его вкус, выглядят куда симпатичнее того, что ему принесли. Оставшейся водой Шосс принялся тщательно отстирывать свои вещи. Закончив с этим, он отжал их и, за неимением другой возможности, натянул на себя. В сыроватой темнице это было, может, и не самое удачное решение, но голым оставаться тоже не хотелось, а просушить одежду было негде.</p>
   <p> Закончив приводить себя в порядок, Шосс почувствовал себя намного легче, и даже сил и жажды борьбы как будто прибавилось. Теперь можно поинтересоваться, что там ему подали на зубок. Мда, местная кухня примерно соответствовала одеянию. Скоромного не наблюдалось. Тем не менее Шосс вдруг почувствовал, что жутко голоден, и мигом проглотил все, что было на оловянном блюде. Покончив со всеми делами, он растянулся в охапке соломы и, в ожидании скорых гостей, попробовал припомнить хоть что-то с того момента, как на него в недрах замка Гензенау бросилась преображенная виконтесса. К сожалению, память упорно молчала, чего с ним никогда не случалось. Не то чтобы его это сильно беспокоило, но раздражало изрядно. Как по голове дубиной огрели. А ведь неплохо было бы знать, каким образом он уцелел, да еще оказался владельцем этого сомнительного сокровища. Должно быть, сильные эмоции сделали свое черное дело, иначе как объяснить такой провал? Особо удивляться не приходилось. Всю жизнь не верить в то, что вдруг бросается на тебя с дьявольским ревом… Вот и результат.</p>
   <p> В назначенное время снова явились вооруженные до зубов стражники. Шоссу приказали отойти к стене, и на сей раз острые клинки едва ли не касались его тела. Пленнику стоило поистине титанических усилий не броситься в отчаянном рывке на кого-нибудь из них, попытавшись поднырнуть под клинки, сбить с ног, растолкать, с боем пробить себе путь вперед. Посвежевший, чувствующий явный прилив сил, он с трудом убедил себя, что этот момент никак не годится для задуманного, хотя и существует определенная вероятность, что другого может и не представиться. Его ум боролся с закипавшей в нем яростью, но и на этот раз доводы разума одержали верх. Он позволил себя заковать. Что его приятно обрадовало, цепи, пропустив через кольца в стене, надели только на руки, причем запас длины цепей оказался таким, что он мог довольно свободно двигать руками в любом направлении. Он оставался прикованным к стене, но с намного большей свободой движений, чем прежде.</p>
   <p>— Почему ты не переоделся?</p>
   <p>— Сами носите ваше барахло. Мне мое больше нравится, — отрезал Шосс.</p>
   <p>— Дело твое. На этот счет указаний не было.</p>
   <p>Покончив с приковыванием пленника, визитеры удалились. Шосс обнаружил, что они оставили глиняный кувшин чистой питьевой воды и ломоть хлеба. И то, и другое он тут же употребил с превеликим удовольствием, отметив про себя, что если это распоряжение пресловутого монаха, то, пожалуй, не стоит слишком сильно бить его по голове дубинкой, когда представится такая возможность. Он снова растянулся в груде соломы, благо теперь у него была такая возможность, скрестил на груди руки с широкими железными ободами на запястьях, к которым были прилажены цепи, и сам не заметил, как уснул.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Рано утром, едва рассвело, к брату Антонию постучали. Тот не отвечал. Тогда пришедший вошел в покои герцога де Медина. Из спальной комнаты доносилось негромкое похрапывание, объяснявшее молчание монашествующей особы герцогского звания.</p>
   <p>— Прошу прощения, что беспокою вас, но дело срочное. В замок прибыл отряд всадников. Они говорят, что явились с приказом от Совета Магистров, — сказал Себастьян, подходя к спящему монаху и легонько тряся его за плечо.</p>
   <p>— А? Что? — брат Антоний открыл глаза и уставился на склонившегося над ним человека.</p>
   <p>Себастьян повторил.</p>
   <p>— Странно, — пробормотал монах, протирая глаза и садясь на постели. — Что у них за дело? Неужели такая быстрая реакция на мое послание? Но ведь прошло не так много времени. Может быть, произошло что-то, чего я не знаю, или же дело совсем в другом?.. Впрочем, чего я гадаю — сейчас все сам услышу. Где они? — последнее уже относилось к Себастьяну.</p>
   <p>— Во дворе. Ждут вас, чтобы вручить приказ.</p>
   <p>— Хорошо, скажи, что я сейчас приду.</p>
   <p>Себастьян удалился. Брат Антоний ополоснул лицо из серебряного кувшина, висевшего над большой деревянной бадьей, сделал пару глотков вина из кубка, наполнив его из бутылки на столе, поправил на себе рясу и распятие, глубоко вздохнул и отправился во двор, несколько волнуясь.</p>
   <p> Во дворе, в бледных лучах восходящего солнца, бряцало латами человек двадцать вооруженных всадников. Лошади переминались с ноги на ногу, постукивая подковами. Предводитель отряда горделиво восседал впереди, осматриваясь вокруг так, словно проводил рекогносцировку. Брат Антоний неспешной походкой направился к нему.</p>
   <p>— Мы прибыли по срочному поручению канцлера, — заявил всадник. — У меня пакет для герцога де Медина.</p>
   <p>— Он перед вами. Давайте сюда, — монах протянул руку.</p>
   <p>Предводитель, крупный высокий человек с широким скуластым лицом, вынул из кольчужной перчатки конверт с печатью и протянул брату Антонию. Монах глянул на печать, вскрыл конверт и пробежал глазами содержимое.</p>
   <p> "Антонио де Альба, герцогу де Медина. Ваше сообщение было получено, и сей же час Совет Магистров ознакомился с его содержимым. Учитывая все сообщенные вами сведения, мы приняли решение о немедленном перемещении изумруда "Волчий глаз" в Цитадель. Вам приказано остаться в замке Рабле для личного присмотра за семьей де Гензенау. Означенный камень вам надлежит вручить подателю сего письма как можно быстрее. Командир отряда, шевалье де Бевуаль, надлежащим образом проинструктирован мной лично.</p>
   <p>Канцлер ордена КГ, Магистр Робер де Врие"</p>
   <p>— Что за спешка, шевалье? — нахмурился брат Антоний.</p>
   <p>— Я думаю, в письме все указано, — ответил всадник. — На словах лишь могу добавить, что дело величайшей срочности и канцлер особо упоминал об этом.</p>
   <p>— А не слишком ли это серьезный эскорт? — монах кивнул в сторону гарцующих вооруженных латников. — Скорее на войну, чем с секретной миссией.</p>
   <p>— Там решили, что лучше будет надежная охрана. А мы свое дело знаем, — нахмурился предводитель отряда.</p>
   <p>— Может, и так, — покачал головой брат Антоний. — А ваши люди даже не носят знаки различия. Надо полагать, тоже из соображения секретности?</p>
   <p>— Именно. Официально мы выполняем поручение некоего знатного дворянина. Никто не должен знать, кто мы на самом деле.</p>
   <p>— Хорошо, следуйте за мной. Приказ есть приказ. Хотя я немедленно напишу письмо и потребую разъяснений.</p>
   <p>— Не возражаю. Мое дело лишь выполнить отданный мне приказ, и как можно быстрее, — пожал плечами шевалье.</p>
   <p>Он спешился и скомандовал то же самое своему отряду. С изрядным грохотом латники поспрыгивали с коней. Брат Антоний подозвал начальника замковой стражи, коротко сказал ему что-то и направился к дверям башни. Начальник стражи кивнул и сделал знак часовым на стенах и у ворот. Судя по всему, знак означал, что все в порядке, потому что те, потеряв интерес к прибывшему отряду, снова занялись своим делом, лишь изредка бросая взгляды во двор.</p>
   <p>— Группа Бежо идет со мной, остальные согласно указаниям, — отрывисто скомандовал шевалье.</p>
   <p>Пятеро латников отделились от основной группы и двинулись вслед за предводителем, который, в свою очередь, пошел за монахом. Они скрылись за дверями башни. Оставшиеся воины, отведя лошадей поближе к воротам, оставили их под присмотром двух человек, а сами небольшими кучками рассредоточились по двору.</p>
   <p> По шуму, донесшемуся откуда-то из-за двери его темницы, Шосс без труда понял, что, похоже, к нему опять явились визитеры. Но в этот раз что-то они уж слишком гремели. Шосс пребывал в состоянии крайнего раздражения. Он успел как следует выспаться, и его физическое состояние улучшилось очень значительно. Чего не скажешь о состоянии душевном. Находиться в заточении, как зверю, запертому в клетке, ему уже здорово надоело. Мало того, что не известно, сколько это продлится, так и его нахождение тут зависит от некоего святого отца, у которого черт знает что на уме касательно его персоны. Вообще святого отца пока что спасает исключительно то обстоятельство, что все принятые меры он ориентирует на Шосса как на носителя изумруда, пребывая в неведении насчет того, насколько может быть опасен сам Шосс. Шосс всегда ненавидел неизвестность и неопределенность, особенно когда он сам становился заложником обстоятельств. Мысль о том, что кто-то может решать его судьбу, вызывала в нем приступы бешеной ярости. Свою судьбу он всегда привык решать сам, и никому не собирался позволить это менять. Уже который час он метался в своем узилище туда-сюда, насколько позволяли цепи, и с каждой минутой закипал все больше и больше. Он просто мечтал сорвать на ком-нибудь свою злость, когда к нему наконец-то пришли. Постаравшись убрать с лица признаки своего истинного состояния, он облокотился на каменную стену, сведя руки за спиной. Изумруд красовался поверх его потрепанной куртки. Шосс решил его не прятать. Какого черта? Пусть любуются. Пристально сощурив глаза, он уставился на распахнувшуюся дверь. Вошел брат Антоний.</p>
   <p>— А, святой отец! Вы наконец-то решили снова почтить меня своим визитом, — не удержался Шосс от едкого приветствия.</p>
   <p>Лицо монаха было довольно мрачным. Он прошел чуть вперед и остановился, словно не замечая реплики пленника. Следом за ним ввалилось шестеро молодцев в латных доспехах, с мечами у пояса и чадящими факелами в руках. Шосс насторожился. Стражники, которые приходили к нему в прошлый раз, выглядели совсем иначе и, несмотря на свой серьезный настрой, куда более мирно.</p>
   <p>— Вот, — кивнул головой брат Антоний в сторону Шосса. — Ваша цель здесь.</p>
   <p>Шевалье уставился на Шосса.</p>
   <p>— Это что за оборванец? — спросил он с раздражением.</p>
   <p>— В латах тут будет слишком жарко, я их снял, загорать мешали, — ответствовал Шосс, отвесив легкий насмешливый поклон.</p>
   <p>— Остришь, висельник?! — прорычал шевалье.</p>
   <p>Кровь бросилась Шоссу в голову. В ушах высоко зазвенело, а перед глазами поплыли круги. Он стиснул зубы и сжал кулаки.</p>
   <p>— Вообще-то это тот человек, о котором я докладывал Совету, — на лице монаха отразилось явное недоумение.</p>
   <p>— Ах да, этот… как его там… Шарль, кажется, — шевалье прищурился. — Нас он не интересует, мы пришли за тем, что висит у него на шее.</p>
   <p>Брат Антоний немного побледнел.</p>
   <p>— Как прикажете это понимать? — спросил он холодно.</p>
   <p>— Мне даны указания о перемещении камня в Цитадель. Насчет вашего висельника таких указаний не было, можете оставить его себе, — отмахнулся шевалье. — Взять его! — велел он своим людям.</p>
   <p>Лицо Шосса потемнело от нахлынувшей крови. Латники направились к нему.</p>
   <p>— Стойте, это приказ! — вдруг выкрикнул брат Антоний, и в голосе его зазвенели металлические нотки.</p>
   <p>Латники остановились и посмотрели на него.</p>
   <p>— Я считаю невозможным выполнение вашего приказа. Я запрещаю вам прикасаться к "Волчьему глазу". Вы немедленно покинете замок. Я потребую от Совета объяснений, — брат Антоний встал между узником и людьми шевалье.</p>
   <p>— Вы не подчиняетесь прямому приказу вашего канцлера? — оторопел шевалье.</p>
   <p>— Канцлер не мог отдать такой приказ. Он лучше других осведомлен об обстоятельствах дела. Если же решение вынесено Советом, я считаю, что он поторопился. Если приказ адресован не кому-нибудь, а мне, меня обязаны были известить, чем вызваны те действия, которые вы намерены осуществить.</p>
   <p>— Мои люди подчиняются только моим приказам. А вы обязаны подчиниться приказу сверху. Иначе будете арестованы.</p>
   <p>— Это каким же образом? — прищурился монах, и тень явственного подозрения легла на его чело.</p>
   <p>— За неподчинение распоряжению канцлера и решению Совета Магистров, — рявкнул шевалье.</p>
   <p>— Что ж, это вполне возможно, — кивнул брат Антоний. — Только вы упускаете из виду одно маленькое обстоятельство.</p>
   <p>— И какое же?</p>
   <p>— Это невозможно без письменного приказа Совета, заверенного канцлером. Надо полагать, такого приказа у вас нет.</p>
   <p>— Вместе с тем пакетом, что я вам передал, мне даны достаточно широкие полномочия, чтобы сломить ваше неподчинение, — злобно ухмыльнулся шевалье.</p>
   <p>— Но недостаточные, чтобы арестовать Магистра ордена, — в голосе брата Антония зазвучала гордость герцога де Медина.</p>
   <p>— А? — открыл рот шевалье.</p>
   <p>— В своих действиях я даю отчет только Совету. И своей волей я могу действовать по своему усмотрению, как Магистр. В этом замке я хозяин. Я не признаю этот приказ и не подчиняюсь ему. Арестовать и судить меня может только Совет.</p>
   <p>Шевалье нахмурился. Его люди замерли в напряжении.</p>
   <p>— Я — Магистр ордена. Но вы, судя по всему, этого не знали. Если вас инструктировал канцлер, то сделал он это, должно быть, в полном беспамятстве, — холодно сказал Антонио де Альба.</p>
   <p>Возникла тяжелая пауза.</p>
   <p>— Я почти не сомневаюсь, что Совет вас не посылал. Кто вы такие? — гневно вскинул голову герцог.</p>
   <p>— Ну что же, раз до этого дошло… Хотите приказ об аресте? Вот вам приказ, — пожимая плечами, с сожалением сказал шевалье, делая два шага к монаху и делая вид, что хочет достать что-то из перчатки.</p>
   <p>Глаза монаха автоматически опустились вслед за этим движением. Шевалье резким движением наотмашь изо всех сил ударил брата Антония рукой в кольчужной перчатке. Монах отлетел и без сознания упал на пол. Из рассеченной щеки хлынула кровь.</p>
   <p>— Вы, трое, убрать стражу за дверью, — коротко бросил шевалье, махнув рукой.</p>
   <p>Трое латников немедленно рванулись к двери, обнажая мечи. Скрип плохо смазанных петель, удивленные возгласы, сменившиеся короткими, быстро заглохшими вскриками.</p>
   <p>— Ну что, оборванец, — сказал шевалье, сделав шаг к Шоссу и кладя руку на рукоять меча, — я бы с удовольствием вздернул тебя на виселице или привязал к своему коню и протащил добрую пару лье. Но мы спешим, поэтому благодари Бога за легкую смерть.</p>
   <p>Он с презрительной ухмылкой взглянул на узника. Шосс, с лицом, багровым от крови, шумно задышал. Его широко раздувавшиеся, как после бега у дикого зверя, ноздри хищно ловили запах крови, расползавшийся по темнице из раны лежавшего монаха. Ярость застилала ему глаза. Красная дымка заволокла черепную коробку, в ушах звенело. Яркие светящиеся круги плавали перед внутренним взором.</p>
   <p>— Давай-ка сюда камушек, — сказал шевалье, вытаскивая меч из ножен. — Тебе он больше не понадобится.</p>
   <p>Рука Шосса, словно против его воли, схватилась за висевший у него на шее "Волчий глаз" и сжала его в кулак до белизны в костяшках пальцев. Изумруд вдруг отозвался горячим импульсом, словно наэлектризованной волной пронзившей все его существо. Мир вокруг покраснел. Звон в ушах достиг своего апогея. Тело вдруг налилось неистовой силой и злобой. Он вытянул голову к шевалье, по-звериному осклабился, и из его горла вырвалось лютое, низкое рычание. Ухмылка замерла на лице предводителя латников. Шосс рванул руки. С громким лязгом лопнули сдерживавшие его цепи и закачались пониже сжатых в кулаки кистей. Рыча, он прыгнул на шевалье. Тот даже не успел поднять свой меч. Шосс врезался в его тяжелую, закованную в доспехи фигуру, вцепился руками в голову и рванул в сторону. Шея хрустнула, как сухая ветка. Повисшие, как плети, могучие руки выронили меч, со звоном загремевший по каменному полу. Тяжелый бронированный человек безжизненно осел к ногам Шосса. Был ли он  тем шевалье де Бевуалем, за которого себя выдавал, или нет, теперь он стал всего лишь трупом. Двое остававшихся в темнице людей вскрикнули и устремились к узнику, наставляя на него мечи, но тут же замерли в ужасе. Звук сломавшейся шеи райской музыкой прозвенел в голове Шосса. Он прозвучал как чарующая мелодия, как прекрасная, зовущая куда-то вдаль песня. Волна экстаза пробежала по его членам. Он задрал голову вверх и испустил чудовищный рев. А мелодия все звучала и звучала, и песня звала его. Запах крови щекотал ноздри, и он возжелал ее. Испить этот густой, дурманящий нектар, омыть лицо, погрузить в него руки! Шосс схватил валявшийся на полу меч и швырнул его в ближайшего человека. Закаленная сталь, пробив латника насквозь, словно хлебный мякиш, отшвырнула его к противоположной стене. С громким звоном сломалось о каменную стену торчавшее из отлетевшего тела лезвие меча и запрыгало по выщербленным плитам. Тело, гремя доспехами, упало безжизненной грудой, заливая все вокруг хлынувшей кровью. Кровь! Пьянящий, божественный запах!</p>
   <p> В помещение, с оружием наперевес, ворвались трое людей, которые выполняли приказ по устранению охраны у дверей темницы, и застыли, шокированные открывшимся зрелищем. На полу недвижно лежали тела двоих их товарищей, а на третьем восседал еще недавно прикованный цепями узник. Ноги распростертого воина конвульсивно дергались, шлем отлетел в сторону, а  сидевший на нем человек бешено рвал и крутил его мотавшуюся из стороны в сторону голову. Жилы и вены жертвы обнажились под лопнувшей кожей. Еще мгновение, и голова оторвалась, забрызгивая все вокруг алым фонтаном, ударившим из разорванной артерии.</p>
   <p> Шосс вскочил, отбросил в сторону оторванную, со свисающей на месте разорванной шеи  кашей из плоти и кожи голову. Голова покатилась в угол, как кочан капусты. Ощерив клыки, он, рыча, спружинился и рванулся к вошедшим. Воздух со свистом рассекли мечи. Шосс увернулся от одного, поднырнул под другой. Налетев всем корпусом на одного из воинов, он обхватил его руками и швырнул его инерцией своего разогнанного веса в соседа. Оба с грохотом упали. По левому плечу Шосса проехалось острие меча третьего. Боли он почти не почувствовал, лишь кровь заструилась из неглубокой раны. Шосс взревел, увернулся от следующего удара и правой рукой со всей силы нанес противнику удар в лицо. Раздался хруст кости. Человек громко вскрикнул и выронил меч, инстинктивно вскидывая руки к лицу. Шосс перехватил падающий меч, отшатнулся и ударом ноги отбросил выходящего из строя противника далеко в сторону. Потом молниеносно развернулся и, описав острием клинка смертоносную дугу, вонзил его в горло одного из пытавшихся встать на ноги людей. Тот захрипел и упал навзничь. Как коршун, Шосс налетел на другого. Тот так и не смог встать, удерживаемый весом своего упавшего товарища, но успел ткнуть мечом прямо в наваливавшуюся на него фигуру дьявольского врага. Попал? Казалось бы, промазать было невозможно и безумный нападавший должен был быть проткнут до самой рукояти. Но меч вдруг ударил в пустоту, лишь порвав и без того сильно изодранную одежду врага и нанеся лишь незначительную рану, скользнув по боку немыслимо увернувшегося в самый последний момент человека. В следующее мгновение оружие выбили из его рук, потом ловко извернувшийся Шосс ухватил свою жертву за руку и переломил ее изощренным приемом. Воин дико закричал от боли, но крик тут же перешел в хрип, когда Шосс принялся наносить удары в горло и голову. Сидя верхом на последнем из  оставшихся в живых латнике, Шосс бешено молотил кулаками, превращая его голову и шею в бесформенный, окровавленный фарш. Он остановился очень нескоро после того, как тело перестало подавать признаки жизни. Дыхание с хрипом вырывалось из его вздымавшейся груди. Изо рта струйкой потекла пенящаяся слюна. Его внимание привлекли стоны откуда-то со стороны. Он поднялся и направился туда, откуда они раздавались. Оказывается, только что убитый им человек не был последним. Оставался еще тот, которого он ударом ноги не хуже взбесившейся лошади отбросил далеко в угол. Этот человек был еще жив. Сломанные кости лица, одутловатость и кровоподтеки… Судя по бульканью и кровавой пене, сочащейся изо рта, у стонавшего была повреждена грудная клетка. Шосс склонился над ним, и в воздухе раздался мерзкий звук, словно стальная рука сдавила кусок сырого мяса, брызнувшего во все стороны из безжалостной хватки.</p>
   <p> Все было кончено. Шосс, пошатываясь, как-то вдруг сгорбившись, выбрался из своего узилища, постоял немного — и вдруг сел прямо на пол среди лежавших там двух трупов убитой латниками охраны. У него закружилась голова. Он прикрыл глаза и сидел тихо. Кроваво-красная дымка стала рассеиваться, мир обретал свои реальные цвета и запахи. Мозг перестали омывать потоки кипящей от бешенства крови, звон прекратился, мелодия и манящая песня стихли. Шосс приходил в себя.</p>
   <p> Где-то позади раздались неуверенные шаги, как будто кто-то наощупь, маленькими шажками пробирался через лежавшие тела, скользя по лужам крови. Несколько раз раздались приглушенные испуганные возгласы, перемежаемые бормотанием, изрядно смахивавшим на молитву. Шаркающие шаги послышались совсем близко, дверь за спиной Шосса легонько скрипнула. Он медленно обернулся. В дверном проеме, зажимая рукой окровавленную щеку, стоял брат Антоний. Его бледное лицо выражало нечто среднее между отчаянием и ужасом, седые волосы растрепались, руки дрожали. Увидев Шосса, он замер на месте, не сводя с него расширившихся глаз. Рука монаха инстинктивно потянулась к деревянному распятию на груди.</p>
   <p>— Я думал, вас убили, святой отец, — пробормотал Шосс голосом, выдавшим сильнейшую усталость.</p>
   <p>— Это твоих рук дело? — спросил брат Антоний, сделав над собой усилие.</p>
   <p>— Вроде бы моих. Признаться честно, кажется, я слегка слетел с катушек.</p>
   <p>— Боже мой, какой ужас! Там лежат разорванные тела!.. — монах истово закрестился.</p>
   <p>— А вам бы больше понравилось, если бы там лежал убитым я лично? Да и вас, кажется, щадить особо не собирались. Может быть,  участь умереть, как овца на бойне, в обществе святого отца и открывает дорогу на небеса, но, признаться, я туда не тороплюсь. Да и в небеса не шибко верю, — хмуро отозвался Шосс.</p>
   <p>— Защищаться — да. Но чтобы так…</p>
   <p>— Ну, я же, кажется, сказал, что на меня что-то нашло. Думаете, я сам в восторге от того, что творил четверть часа назад? За много лет я себя изучил достаточно. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы заподозрить, что не обошлось без влияния вашего чудо-изумруда, — Шосс зажал в кулаке цепочку и поднял в сторону брата Антония покачивающийся камень.</p>
   <p>Монах сказал что-то на латыни и еще раз перекрестился.</p>
   <p>— Ты же был прикован… — он не закончил фразу, выжидательно глядя на Шосса.</p>
   <p>— Вы о цепях? Кажется, они попросту лопнули, — ответил Шосс и чувствовалось, что он сам здорово ошарашен последними событиями.</p>
   <p>— Боже мой! Я должен был подумать о чем-то подобном. А я сам приказал снять с тебя почти все цепи!</p>
   <p>Восклицания брата Антония снова стали злить Шосса.</p>
   <p>— Послушайте, святой отец! Исходя из ваших слов, вы бы, значит, точно предпочли, чтобы я за компанию с вами поменялся местами с теми молодцами, а они преспокойно отбыли с изумрудом. Если я правильно понял ваш разговор до того момента, как вам от души врезали, что-то было явно неладно. Может быть, вы прекратите сожалеть и бояться, что я освободился, и скажете толком, что происходит? Обсудить детали моего освобождения, полагаю, можно чуть позже.</p>
   <p>Монах открыл было рот, но понял, что в словах Шосса есть разумное зерно, какой бы страх не внушали он и содеянное им. От перенесенного удара и кровопотери у него кружилась голова. Брат Антоний оперся о стену и собрался с мыслями.</p>
   <p>— Ты хорошо себя контролируешь? — спросил он наконец.</p>
   <p>— Я ждал несколько другого вопроса. Но, чувствую, это заботит вас наиглавнейшим образом. Ладно, насколько я могу ощущать, более чем. Только навалилась довольно сильная усталость.</p>
   <p>— Рад слышать.</p>
   <p>— А что, боитесь, что я и вас сейчас начну рвать на куски? А потом прогуляюсь по вашей обители — кто это тут еще живет?</p>
   <p>— Учитывая, что за вещь ты носишь на шее, это весьма вероятно, — мрачно ответил монах. — Почему ты не попытался сбежать?</p>
   <p>— Я бы и сделал это чуть позже. Оставаться тут в ожидании, пока еще кто-нибудь явится и попробует посадить меня на новую цепь, куда толще и прочнее предыдущих, я вовсе не намеревался. Но едва я выбрался из вашей гостеприимной комнатки, как почувствовал, будто из меня высосали все силы. Я просто уселся здесь, почти на пороге, и сидел, пока не услышал ваши шаги за спиной.</p>
   <p>— А они? — монах указал на трупы стражников.</p>
   <p>— Все вопросы к вашим новым друзьям. Это их рук дело. Хотя, если бы меня кто-то попытался задержать, думаю, что и ему досталось бы.</p>
   <p>Брат Антоний стал на колени подле убитых, прикрыл им глаза рукой и, подняв над ними распятие, принялся бормотать молитву. Шосс хотел было съязвить, но решил, что момент неподходящий. Тем более пусть святой отец отвлечется от его персоны, занимаясь своим долгом. Но у монаха времени было явно в обрез. С молитвами он быстро покончил.</p>
   <p>— Что ты намерен делать? — спросил он Шосса.</p>
   <p>— Святой отец, если вы имеете в виду, позволю ли я снова надеть на себя цепь и запереть в каменном мешке, то будьте уверены — я против, — нахмурился Шосс.</p>
   <p>— Нам надо о многом поговорить. Я хочу быть уверен, что ты не попытаешься удрать в неизвестном направлении, едва поднимешься наверх по этой лестнице.</p>
   <p>— Даже если и так, помешать вы мне сейчас явно не в силах, — напомнил Шосс.</p>
   <p>— Прекрасно это понимаю. Но суть дела от этого не меняется. Нам очень нужно переговорить. Это и в моих, и в твоих интересах. Если, конечно, ты не собираешься бегать с этим украшением до конца своих недолгих дней. Потому что довольно быстро твой кровавый (а иначе и не будет) путь будет пресечен массовой облавой в любой провинции, где ты окажешься, и тебя забьют как дикого зверя. Причем вполне без нашей помощи.</p>
   <p>— И что вы хотите всем этим сказать, святой отец?</p>
   <p>— Нам надо поговорить. Поклянись, что не примешь никаких решений до того, как мы не побеседуем с глазу на глаз у меня в покоях.</p>
   <p>— Вам станет легче, если я поклянусь? Вы меня даже не знаете.</p>
   <p>— Повторяю, это в моих и твоих интересах. Причем жизненно важно.</p>
   <p>Шосс нахмурился, раздумывая. Конечно, можно поклясться и все равно сделать по-своему при первом удобном случае. Но, черт побери, монах ведь прав! С этой штукой на шее он сейчас в крайне сложном положении, если верить записям рыцаря де Гензенау. А не верить им у него уже не оставалось оснований. Клятва этому монаху — пустой звук. Но главное, что решит он сам.</p>
   <p>— Клянусь, — наконец, словно нехотя, пробормотал Шосс. — Так и быть, сначала побеседуем. Хотя что-то мне подсказывает, что вам никто не помешает собрать в это время целую свору до зубов вооруженных людей.</p>
   <p>— В этом как раз и заключается одна из бед, — с серьезной озабоченностью в голосе ответил монах.</p>
   <p>— А?</p>
   <p>— Коротко, ибо сейчас дорога каждая минута. Ты поклялся, и отложим все детали до нашей беседы. Сейчас первоочередная задача в другом.</p>
   <p>Шосс выжидательно уставился на монаха.</p>
   <p>— По прибытии сюда, в замок, я поместил тебя в это подземелье (Шосс скривился), а сам сообщил все, как полагается, кому следует. И вот с час назад явился отряд вооруженных людей с приказом забрать камень в… неважно куда. В общем, забрать отсюда. Мы спустились к тебе вниз, и ты слышал наш диалог. Я заподозрил, что эти люди не те, за кого себя выдают, или их послали не те, от имени которых они вручили мне приказ. Дальнейшие их действия лишь подтвердили мою догадку.</p>
   <p>— И? Они мертвы. Не допросить, конечно, упущение, но что за беда-то?</p>
   <p>— В том, что наверху их еще дюжины полторы. А в замке сейчас очень мало вооруженной стражи. Почему — это сейчас не имеет значения и тебе уж точно знать не обязательно. Скоро оставшиеся наверху подчиненные убитого тобой шевалье заподозрят неладное. Когда я спускался к тебе, они не производили впечатление праздношатающихся. Вид у них был весьма настороженный. Они рассредоточились по двору, и это еще тогда показалось мне странным. Если они хорошо владеют ратным делом, может быть бойня. Даже если мы с ними справимся, я не намерен терять верных людей. И тем более поднимать шум в замке, где все, в идеале должно быть тише воды ниже травы.</p>
   <p>— А что вы намерены делать? — полюбопытствовал Шосс.</p>
   <p>— Сейчас замковая стража считает, что все в порядке. Моими же силами… Я должен известить начальника стражи о том, что происходит. Если мы окружим их нашими людьми и арбалетчиками, то сможем обезвредить.</p>
   <p>— Ну так известите вашего начальника стражи.</p>
   <p>— Надо их отвлечь. Сделать как-то так, чтобы они сгруппировались в одном месте.</p>
   <p>— Есть идеи?</p>
   <p>— По правде сказать, нет, — с ноткой отчаяния сказал брат Антоний.</p>
   <p>Шосс задумался. Интересно, если он поможет монаху выпутаться из трудной ситуации, можно ли будет извлечь из этого какие-то плюсы? Кто знает. Но сейчас выгоднее принять сторону брата Антония. Исключительно из шкурных интересов, в прямом смысле этого слова. Или слинять под шумок? Отличная мысль. С изумрудом на шее… Проклятие! Что за дьявольская, непостижимая ловушка!</p>
   <p>— Где мы? Куда ведет эта лестница? — коротко спросил Шосс.</p>
   <p>— Мы в подвалах Зеленой башни. Лестница ведет наверх, прямо на замковый двор, — ответил монах, читая на лице человека, которого он знал как Шарля, что у того зреет какой-то план.</p>
   <p>— Как выглядит двор? Расположение!</p>
   <p>— Напротив, чуть слева, малые ворота. Справа каменные конюшни и стоянка для экипажей. Левее центральные ворота. Слева от выхода, между Зеленой башней и замком, проход к Синей башне. Потом центральный вход в замок с крыльцом. Между замком и малыми воротами подсобные помещения, которые тянутся вглубь между замком и стеной. За этой башней вдоль прохода к Синей расположены жилые помещения для слуг.</p>
   <p>— Кто на стенах?</p>
   <p>— Часовые. По двое на каждом промежутке стены.</p>
   <p>— Оружие?</p>
   <p>— Копья, короткие мечи и луки.</p>
   <p>— Враги в такой же броне, как те, которых я прикончил?</p>
   <p>— Да. А что ты намерен?..</p>
   <p>Шосс прервал вопрос взмахом руки.</p>
   <p>— С этой лестницы существует другой выход? Наверху есть охрана?</p>
   <p>— Да, внутри у дверей стоят двое стражников. Как и эти несчастные, — монах указал на лежавшие тела.</p>
   <p>— Куда ведет другой выход?</p>
   <p>— В замок.</p>
   <p>— Значит, так. Сейчас мы идем наверх до охраны. Заберите их с собой — они мне будут только мешать. И дуйте к своему начальнику стражи. Поднимайте всех на уши, но только тихо. Пусть кто-то обойдет стены и предупредит часовых, чтобы не вздумали стрелять в меня. Короче, пусть вкратце объяснят им, что нужно делать, не привлекая внимания. Соберите арбалетчиков и стражу и будьте готовы зайти врагу с тыла. Нескольких арбалетчиков пришлите сюда снизу. Строго-настрого прикажите им быть наготове, но не стрелять, пока я не крикну и не упаду на ступеньки. Если не крикну, значит, вообще не стрелять.</p>
   <p>— Объясни, что ты собираешься сделать? — возмутился наконец монах.</p>
   <p>— Я рассчитываю привлечь их внимание, — усмехнулся Шосс. — Чтобы эти молодцы, забыв про все на свете, рванули за мной сюда, на эту узкую лестницу.</p>
   <p>— Они изрубят тебя на куски, — оторопел монах.</p>
   <p>Потом вспомнил что-то, обернулся и провел рукой по лбу. Шосс покачал головой. Ярость ушла и возвращаться, судя по всему, не собиралась.</p>
   <p>— Суть в другом. На лестнице тесно. Больше, чем двоим, одновременно им не поместиться. Будут толпиться, как идиоты, размахивая мечами и вопя во всю глотку. Пока я буду их удерживать на лестнице, отступая вниз, вы должны со своими людьми зайти сверху, чтобы арбалетчики взяли их на прицел. Надеюсь, у вас их достаточно. Арбалетчик — не тяжелый воин. Десяток стрел одновременно должен быть обеспечен. И запомните: если они на вас бросятся — стреляйте сразу. Если вспомните о любви к ближнему, вас изрубят раньше, чем успеете сказать "Аминь". Стражники пусть подстрахуют арбалетчиков на случай, если кто-то промажет. Нескольких, как я уже сказал, пришлите ко мне, чтобы стояли поодаль за спиной, но не стреляли, пока я не крикну и не упаду. Все понятно?</p>
   <p>— Да, но я не уверен, что…</p>
   <p>— Что — "что"? — нахмурился Шосс. — Есть более удачная идея? Я весь внимание.</p>
   <p>Брат Антоний отвел взгляд и молча покачал головой.</p>
   <p>— Кстати, еще запомните. Если они побегут за мной не все, а возможно, так и будет, то ваши люди должны их уложить выстрелами, едва высунут нос во двор. Сразу! И желательно одновременно. Надеюсь, у вас толковые люди и начальник вашей стражи тоже.</p>
   <p>Монах сумрачно кивнул.</p>
   <p>— Так, сейчас я кое-что возьму, — сказал Шосс, проходя мимо монаха в свое недавнее узилище.</p>
   <p>Он обыскал трупы, сунул за пояс пару кинжалов, взял в каждую руку по мечу, потом вышел и кивнул монаху.</p>
   <p>— Все, идемте, святой отец.</p>
   <p> Наверху действительно стояли два стражника. Брат Антоний быстро переговорил с ними и увлек за собой обратно, вниз, в направлении подземного коридора в замок.</p>
   <p>— Я начну действовать сразу, как увижу, что по стенам кто-то прошел и предупредил часовых, — сказал ему вслед Шосс.</p>
   <p>Едва шаги монаха и стражников стихли в отдалении, Шосс осторожно приоткрыл окошечко и принялся высматривать диспозицию противника. По двое, по трое, одетые в латную броню воины кучковались отнюдь не на открытом месте, держась подле дворовых строений или зубчатых стен. Возле центральных ворот под охраной двоих людей стояли запряженные лошади. Шосс пересчитал их. Вышло двадцать шесть коней. Если предположить, что каждый принадлежал вооруженному воину, то минус шестеро убитых им внизу, получалось двадцать человек. Немаленький отрядец. Шосс обернулся и посмотрел вниз. Лестница, действительно довольно узкая, медленно извиваясь, уходила вниз. Каменные ступеньки слабо освещали редкие факелы, торчавшие в стенах из покрытых налетом ржавчины железных креплений. Уже здесь чуткие ноздри могли бы уловить запахи плесени и веяния сырости. Похоже, все подвалы и подземелья одним миром мазаны. Шосс снова вернулся к изучению панорамы двора пока что неведомого ему замка. Очень хотелось верить, что замковая стража знает свое дело и хорошо обучена ратному искусству, потому что в противном случае судьба Шосса будет не самой завидной. Он еще раз прикинул, до какого места надо будет быстро отступить, чтобы начать удерживать позиции. Ярусом ниже была довольно длинная прямая площадка, куда выходило две двери, после чего лестница устремлялась ниже, вглубь, откуда и пришли Шосс и монах. Пожалуй, надо будет стоять насмерть аккурат чуть выше этой площадки, чтобы подоспевшие арбалетчики могли беспрепятственно разрядить свое оружие тогда, когда он, Шосс, сочтет это необходимым. Те же, кто зайдет сверху, как раз смогут обстреливать задние ряды удерживаемых на лестнице врагов.</p>
   <p> Сколько прошло времени, Шосс не отмерял, но уже начинал терять терпение, когда вдруг увидел, что по наружной стене ленивой походкой бредет какой-то стражник. Он, не торопясь, проходил вдоль высоких зубцов, перебрасываясь, словно между делом, словами с часовыми на стенах, после чего шел дальше. Ну, наконец-то! К сожалению, из дверного окошка, откуда Шосс внимательно наблюдал за происходящим, не просматривалось все, что бы ему хотелось. Когда стражник скрылся из виду, Шосс выждал еще некоторое разумное время, которое, по логике вещей, понадобилось бы объекту наблюдения, чтобы завершить свой обход. Затем спрятал в рукава своей куртки кинжалы, закрепив их на особых петлях внутри рукавов, решительно толкнул дверь и вышел во двор. Часовой на боковой стене скользнул по нему взглядом и равнодушно отвернулся. Стоявшие же поблизости двое из тех восемнадцати проявили к нему куда больший интерес, уставившись на оборванца, который появился оттуда, откуда они ждали своего командира. Шосс, не теряя времени, уверенной походкой направился прямо к ним. Мечи он спрятать в рукава никак не мог, но держал их пальцами почти за самые кончики, опущенными к земле. Держал так, словно неумеха нес оружие воинам по какому-то поручению. Воины несколько насторожились, но гораздо в меньшей степени, чем если бы увидели приближающегося человека с оружием наперевес.</p>
   <p>— Ваш командир просил передать, — сказал он, подходя и изображая неловкую улыбку.</p>
   <p>Латники вопросительно уставились на него. Шосс улыбнулся еще шире, подошел к ним, молниеносным движением подбросил клинки в воздухе, схватив их за рукоятки, и в следующий миг левой рукой вонзил стальное лезвие снизу вверх под челюсть одному, а правой с коротким свистом разрезав воздух, рассек горло второму, нанеся удар точно между кольчужным воротником и массивной челюстью.</p>
   <p>— Вы за этим сюда пришли, — крикнул Шосс взревевшим от ярости товарищам только что убитых им людей, выхватив изумруд из-за пазухи и потрясая им в воздухе. — Тогда идите и возьмите, если хоть кто-то из вас умеет держать меч в руках.</p>
   <p>После этого он со всех ног бросился бежать обратно к башне. Лязг железа возвестил Шоссу о том, что львиная доля потерявших от бешенства голову латников бросилась за ним в погоню. Оставалось вознести хвалу судьбе, что эти вояки по старинке полагались на доспехи и клинки, совершенно игнорируя стрелковое оружие, должно быть, считая его, как и многие другие, оружием черни. Шосс стремглав влетел в башню, оставив дверь открытой, и пробежал десятка два ступенек по лестнице вниз, после чего развернулся и, перебросив меч в левую руку, вытряхнул в правую кинжал из рукава.</p>
   <p> С адским грохотом в башню ворвались латники. Со злобными криками они, теснясь и толкаясь, рвались вниз к нахально стоявшему столбом человеку. Шосс со всей силы метнул кинжал. Крутанувшись в воздухе, острое тонкое лезвие до самой рукояти воткнулось в глаз одному из врагов, вырвавшемуся вперед дальше остальных. Тот рухнул как подкошенный, скатываясь по ступенькам вниз, попадая под ноги своим соратникам и увеличивая и без того стремительно образовывавшуюся давку. Свод лестницы огласился яростным воплем десятка глоток. С ненавистью в глазах латники рвались вперед, и на их лицах читалось только одно желание — изрубить в куски жалкого червя, который только что убил троих из их отряда. Но на лестнице было тесно. Вперед, чтобы не мешать друг другу сражаться, могли пройти одновременно только двое воинов. Но противник понял это слишком поздно. Три латника, толкаясь и изрыгая проклятия, рвались к Шоссу, который стоял уже совсем близко. Остальные наступали им на пятки. Кто-то споткнулся о лежавшее тело и толкнул в спину своих товарищей. Зацепив друг друга, они, теряя равновесие, заскользили по ступенькам навстречу к Шоссу. Тот нанес молниеносный удар. С болезненным вскриком один из нападавших выронил меч и схватился за онемевшую руку. Шосс, скрестив меч с клинками двоих других, отвел их в сторону — и второй раз, метнувшись снизу вверх, воткнул смертоносную сталь под челюсть врага. И тут же резво отпрыгнул назад на несколько ступенек, потому что железная лавина, вопя и спотыкаясь, едва не снесла его с ног.</p>
   <p> Противник опомнился. Обретя равновесие и крепко встав на ноги, вперед выступили двое и атаковали Шосса. Остальные грудились у них за спинами, топчась на двух лежавших телах, ругаясь на чем свет стоит, с ненавистью вращая глазами и бессильно потрясая оружием. Со звоном скрестились клинки. Шосс ловко отражал сыпавшиеся на него удары, парируя их мечом и оставшимся кинжалом. Вот теперь положение становилось серьезным. Он беглым взглядом окинул гурьбу нападавших. Сколько их тут? Двоих он уложил, осталось… м-м-м… одиннадцать. Значит, во дворе пятеро. Двое у лошадей и где-то еще трое. Ну, замковая стража должна справиться с ними без труда, если сделают все правильно. Хотя сейчас ему самое время заботиться о своей персоне. Нечего было и надеяться разрубить или хотя бы проткнуть мечом воина в латных доспехах. На фокус с ударом в горло или подбородок тоже больше рассчитывать не приходилось — враг занял прочную позицию и больше не намерен был подпускать к своим уязвимым местам ничем не защищенного противника. Можно было бы, конечно, парировать удар одного и, снова поднырнув, атаковать, но тогда его бы тут же пронзил клинок второго. Оставалось только отражать удары и медленно отступать вниз. Враг тоже почувствовал свое превосходство и яростно теснил Шосса вниз. Воины, наседая, с отчаянной решимостью работали мечами. Шосс, выгадав момент, сделал блестящий финт — и меч одного из нападавших с лязгом упал на каменные ступеньки и покатился куда-то вниз. Обезоруженный воин попятился и вклинился в ряды своих товарищей, а на его место тут же протиснулся другой. Шосс попытался воспользоваться плодами своего приема, отбив клинок остававшегося воина в сторону и рванувшись к нему, стремясь нанести смертельный удар, но на месте обезоруженного врага столь быстро появился новый, что Шосс еле успел отскочить от разящего железа. В его одежде добавилась новая прореха, а по телу побежала струйка крови, впитываясь в ткань.</p>
   <p> Шосса теснили все сильнее. Мечи со свистом рубили воздух, и он еле успевал парировать выпады, все чаще вынужденный отступать, шаг за шагом, вниз. Ему нанесли еще несколько царапин. Он уже был близко от намеченного им самим ключевого места, когда внизу, за спиной, наконец-то послышались торопливые шаги. Должно быть, прибежали стрелки. Шосс, полуприсев, резким движением парировал атаку обоих противников и бросил мимолетный взгляд через плечо — там, на площадке, с натянутыми тетивами уже напряженно ждали арбалетчики. Бросил взгляд — и тут же поплатился за это. Меч врага сильно саданул по левой руке. Шосс выронил кинжал из немеющей кисти и еле успел отпрянуть назад от второго удара, который оказался бы фатальным. Латники взревели от радости.</p>
   <p>— Арбалетчики, стреляйте, — завопил Шосс во всю глотку, скакнул вниз и прижался к ступенькам, отчаянно надеясь, что стрелки не вздумают считать ворон.</p>
   <p>Гулко пропели спускаемые тетивы. Тяжелые стрелы стремглав пронесли свой смертоносный груз над головой Шосса. Насквозь изрешеченные передние латники выронили оружие и свалились бездыханными. Врагов оставалось восемь (стрелы поразили и кого-то из тех, кто стоял позади первых двух), из них один безоружный, но они с удвоенным ожесточением рванулись на поднимавшегося Шосса.</p>
   <p> Начальник стражи, барон де Варон, лично возглавил своих людей в атаке на вторгшихся чужаков. Замковая стража высыпала по сигналу во двор сразу из нескольких дверей. Там оставалось только пятеро человек, двое у лошадей и трое недалеко от Зеленой башни. Остальных недавний пленник увлек за собой в глубины Зеленой, где сейчас шла яростная борьба. Чужаки, увидевшие выбегающую стражу, тревожно закричали, обнажая мечи. Один из охранявших лошадей потянулся к висевшему на поясе рогу.</p>
   <p>— Стрелки, залп! — рявкнул де Варон.</p>
   <p>Двор со свистом рассекли десятка два стрел. Стреляла и стража со двора, и сбросившие показное равнодушие лучники со стен. Большая часть стрел из луков отскакивала от тяжелой брони противника, но арбалеты свое дело знали хорошо. Противник даже толком не успел ничего предпринять. Утыканные стрелами тела, обливаясь кровью, полегли на мощенный булыжником двор.</p>
   <p>— Перезарядить арбалеты! Стража — к дверям Зеленой башни! Без команды никому не входить! — кричал де Варон.</p>
   <p>Арбалетчики принялись взводить тетивы своего смертоносного оружия. Долгая перезарядка была его самым главным и, пожалуй, единственным недостатком. Де Варон стоял уже у дверей башни, прислушиваясь к доносившимся с лестницы лязгу оружия и проклятьям. Он едва не приплясывал на месте от возбуждения.</p>
   <p>— Скорее! — торопил он своих людей.</p>
   <p>Наконец арбалеты были перезаряжены и стрелки подбежали к нему.</p>
   <p>— Арбалетчики — вперед. В три ряда по четверо. Каждый ряд стреляет по очереди по команде. Выстрелив, немедленно приседает. Вперед! Пошли-пошли-пошли!</p>
   <p>Де Варон первый ворвался в башню. Держа порядок, за ним тесным строем спускались стрелки. Скорее, еще скорее… Де Варон рвался вперед. Один труп, другой… Похоже, этот человек отлично умеет обращаться с оружием. Вдруг он услышал громкий крик:</p>
   <p>— Арбалетчики, стреляйте!</p>
   <p>И гул разряжаемого оружия, перемежаемый воплями нападавших. Последний виток лестницы — и он увидел бронированные спины врага. Де Варон обернулся. За ним в указанном им порядке стояли стрелки. Враги взревели и рванулись вниз.</p>
   <p>— Стоять! Приказываю бросить оружие! — заорал барон де Варон во всю глотку, и эхо его голоса, отраженное от сводчатого потолка, оглушающим ревом ударило в уши попавших в ловушку латников.</p>
   <p>Клинки, уже готовившиеся изрубить отчаянно отбивавшегося одной рукой Шосса, замерли. Чужаки оторопели. Нижний ряд еще продолжал машинально махать мечами, остальные же невольно развернулись в сторону кричавшего сверху человека.</p>
   <p>— Ни с места! Бросить оружие или будете убиты! — крикнул еще раз де Варон.</p>
   <p>Чужаки ответили потоками нецензурной брани и злобными криками. Лязгая доспехами, они устремились к де Варону.</p>
   <p>— Стрелки, залп! — крикнул де Варон, приседая к ступенькам.</p>
   <p>Арбалеты пропели свою погребальную песню. Двое латников упали под ноги своих товарищей. Первый ряд арбалетчиков опустился на колено.</p>
   <p>— Залп! — снова скомандовал  де Варон.</p>
   <p>И снова свист стрел. Снова команда, и вновь тяжелые стрелы пробивают доспехи насквозь как мягкую жесть. Утыканные ими тела громоздились одно на другое, скатываясь под своей тяжестью вниз по лестнице — туда, где еще оставались двое противников Шосса. Тот, окровавленный и запыхавшийся, отбежал прямо к стоявшим ниже на площадке стрелкам, которые успели перезарядить свое оружие, пока Шосс из последних сил отбивался одной рукой. Уцелевшие враги в отчаянном рывке бросились за ним, сопровождаемые скатывавшимися по ступеням следом мертвыми соратниками. Стрелки, прикрывавшие Шосса, разрядили оружие. Все было кончено.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Шосс сидел, прислонившись к стене Зеленой башни почти у самых дверей. Неподалеку околачивались стражники, делая вид, что Шосс их абсолютно не интересует, а стоят они тут просто так, от нечего делать. Барон де Варон руководил выносом убитых и раненых чужаков. В основном — убитых. Отдельно на носилках вынесли тела убитых стражников шоссовой темницы. Впереди них, бормоча молитвы, шел монах, одеянием как две капли воды похожий на брата Антония. Сам брат Антоний торопливой походкой подходил к Шоссу.</p>
   <p>— А, святой отец, — устало проговорил Шосс.</p>
   <p>Его лицо было бледным от кровопотери. Левый рукав насквозь пропитался кровью. Он плохо ощущал левую руку, словно она затекла и занемела.</p>
   <p>— Мне доложили, что твой план удался. У нас даже нет раненых! Господь всемогущий, на тебе лица нет! — вырвалось у брата Антония.</p>
   <p>— Чувствую я себя, по крайней мере, не лучшим образом, — сказал Шосс. — Все-таки меня достали. Еще бы немного, и у вас был бы не один постоялец, а много маленьких кусочков.</p>
   <p>— Ты просто сумасшедший! Я вообще удивляюсь, как твоя идея сработала и как ты сам остался жив. Удерживать столько тяжело вооруженных людей — уму непостижимо! — в голосе монаха звучало нечто среднее между уважением и опаской.</p>
   <p>— Эй, чего стоите, лекаря сюда, живо! — рявкнул он ближайшему стражнику.</p>
   <p>— Ну наконец-то кто-то побеспокоился и об этом, — усмехнулся Шосс.</p>
   <p>Один из стражников со всех ног бросился за врачом.</p>
   <p> Лекарь явился довольно быстро, прервав расспросы брата Антония о том, что Шосс вытворял на лестнице, пока замковая стража следовала полученным указаниям. Врач тут же приступил к осмотру.</p>
   <p>— Надо отвести его в лазарет, — сказал он, бегло осмотрев пациента. — Требуется промыть раны, приложить лекарственные травы и перевязать. Как минимум.</p>
   <p>Брат Антоний кивнул.</p>
   <p>— Идем, — сказал он Шоссу, указывая на Зеленую башню.</p>
   <p>— Что, опять обратно в зиндан?! — возмутился Шосс, но от кровопотери особого приступа злости не испытал.</p>
   <p>— Разумеется, нет. Лазарет у нас помещается на верхних этажах той же самой башни. Тюрьма — в подвалах. И вход туда вон там, чуть дальше. Внутренняя дверь сейчас перекрыта, если ты мог заметить.</p>
   <p>Шосс припомнил, что, пока он ждал нужного момента за дверью башни, до своего эффектного выступления во дворе, в небольшом холле и вправду заметил какую-то дверь.</p>
   <p>— Ну что же, идемте. Отдамся на волю вашего эскулапа. Надеюсь, его манипуляции над моим бренным телом не отправят меня в могилу куда эффективнее, чем это старались сделать ваши новые знакомцы, — сказал Шосс, направляясь следом за братом Антонием.</p>
   <p>За ним отправились лекарь и три стражника.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 5 –</p>
   </title>
   <p> Скрюченный, жалкий человек, сидевший в углу камеры на охапке грязной соломы, мерно покачивался взад-вперед, обхватив руками колени. Узник был небрит и нечесан. Растрепанные длинные темные волосы лохмами спадали на нервное бледное лицо с пробивавшейся редкой бородкой. Неровный дневной свет, просачивающийся в темницу сквозь густо забранное решетчатое окошко под потолком, выхватывал сильно засаленную кожаную куртку и короткие матерчатые штаны, которым давно требовалась не игла портного, а лавка старьевщика. Обувка заключенного тоже видала дни получше. Неподалеку от узника стояла глиняная миска с каким-то непонятным месивом и куском хлеба. Рядом примостилась жестяная кружка с водой. Но заключенный не притронулся к еде и воде. Он меланхолично и медленно раскачивался из стороны в сторону, изредка встряхивая головой, словно пытаясь отогнать какие-то видения. Губы его время от времени что-то невнятно шептали.</p>
   <p> Брат Фредерик, чья темно-коричневая ряса с веревкой и четками на поясе выдавала в нем монаха-францисканца, шаркая изрядно стоптанными сандалиями, неспешно следовал за помощником начальника тюрьмы. К услугам брата Фредерика обычно прибегали, когда кто-либо из заключенных требовал исповеди или когда эта мера предполагалась сама по себе, в силу ожидавшей преступника экзекуции. Сегодняшний его визит не был исключением. Пройдя вереницей мрачных коридоров, главной достопримечательностью которых было обилие железных решеток и угрюмой стражи, помощник и францисканец остановились у одной из дверей одиночных камер для приговоренных к смерти, возле которой дежурил стражник с алебардой. Откуда-то издалека доносилось крысиное попискивание, перемежаемое раздававшимися время от времени стенаниями заключенных и хриплым покашливанием какого-нибудь охранника. Лицо монаха приняло печальное выражение. Он давно потерял счет тому, сколько раз бывал в этом заведении, но никак не мог привыкнуть к атмосфере городской тюрьмы. Каждый раз, когда он, исполнив свой святой долг, оказывался за тюремными стенами, он невольно вздыхал полной грудью, стараясь не думать о том, каково это — годами влачить свое существование в таких условиях, медленно умирая от болезней и условий содержания. Они преступники — да, но обходиться с людьми стоило бы более по-христиански. Надзиратель зазвенел ключами, выискивая тот, который отпирал требуемую камеру.</p>
   <p>— Как его зовут? — спросил францисканец у помощника начальника тюрьмы.</p>
   <p>— Николя, — ответил тот, хмуро посматривая на надзирателя, который не ожидал их визита у камеры, а вылетел из-за угла прямо перед ними.</p>
   <p>— Приговор?</p>
   <p>— Смертная казнь через повешение. Завтра утром.</p>
   <p>— Что он совершил?</p>
   <p>— Убийство купца. Вдвоем с братом. Оба — отпетые преступники. Его брата так и не нашли. Когда этого Николя схватили, он нес какую-то околесицу, в том числе и о том, что его брата забрал демон, а после преступник вовсе замкнулся в себе, и даже при вынесении приговора особо не реагировал.</p>
   <p>Францисканец покачал головой. Возможно, у узника помрачение рассудка. Он такое уже встречал, и не раз. Многие арестанты за долгие годы своего заключения повреждались в уме от условий содержания, в которых влачили свое жалкое существование, и потери надежды. Но монах был уверен, что тяжкий груз вины тоже может повредить разум. Впрочем, помешательство узника лишь может осложнить ему, монаху, выполнение его долга. Самому заключенному страдать осталось недолго. Дверь камеры распахнулась. Францисканец зашел внутрь, и камеру тотчас же заперли снова, после чего стражник, надзиратель и помощник отошли на некоторое расстояние, дабы не нарушать тайну исповеди.</p>
   <p> Брат Фредерик подошел к тихонько раскачивавшемуся узнику.</p>
   <p>— Сын мой, — сказал он смиренным голосом. — Близок час, когда ты предстанешь перед Господом нашим. Покайся в своих грехах, дабы очистить душу свою. Я пришел исповедать тебя.</p>
   <p>Узник ничего не ответил, но раскачиваться перестал. Значит, услышал. Внешний вид его был весьма невзрачным. Хотелось верить, что разум его пребывает в куда лучшем состоянии.</p>
   <p>— Ты слышишь меня, сын мой? Я пришел в этот трудный час исповедать и поддержать тебя, — сказал францисканец, протягивая узнику распятие.</p>
   <p>Тот поднял глаза, откинул со лба спутанные волосы и глянул на монаха каким-то отсутствующим взглядом. Брат Фредерик было подумал, что заключенный и впрямь не в себе, как узник неожиданно устремился вперед. Монах в испуге отпрянул, подумав, что заключенный хочет напасть на него, но тот лишь впился губами в деревянное распятие, схватившись двумя руками за державшую его руку францисканца. Испуг сменился состраданием. Брат Фредерик положил руку на голову узника.</p>
   <p>— Раскаяние — путь к спасению. Я вижу, ты встал на этот путь, сын мой.</p>
   <p>Заключенный с каким-то неистовым отчаянием прижимался губами к распятию и не отпускал руки. Монах посчитал, что будет крайне нехорошо отрывать его от Спасителя. Он мягко и осторожно вложил распятие в руки заключенного, высвободив свои. Узник схватил распятие обеими руками и уткнулся в него лбом.</p>
   <p>— Исповедуйся, сын мой, — мягко сказал францисканец. — Очисти свою душу и облегчи страдания раскаянием.</p>
   <p>В горле Николя что-то булькнуло. Он мелко задрожал, как будто сотрясаемый рыданиями. Попытался что-то сказать, но не смог, издав лишь несколько звуков. Монах терпеливо ждал.</p>
   <p>— Я грешен, святой отец, — наконец выдавил из себя узник сквозь глухие всхлипы.</p>
   <p>— Покайся, и грехи твои будут отпущены.</p>
   <p>— Я грабил. Я убивал. Моя жизнь была грешна и беспутна. Я погубил свою душу, — отчаянно проговорил Николя.</p>
   <p>— Бог милосерден, — ответствовал монах. — Искреннее раскаяние очистит тебя перед Господом. Исповедуйся мне, смиренному слуге Его, и я отпущу тебе грехи твои на пороге судного часа.</p>
   <p>— Я бросил своего брата! — отчаянно крикнул узник. — Я раскаиваюсь в содеянном мной, но ничто так не терзает меня, как то, что я его бросил. Я позволил демону забрать его бессмертную душу и тем самым очернил свою!</p>
   <p>— Успокойся, сын мой, — сказал францисканец с ноткой озабоченности в голосе. — Поведай мне все. То, что могло показаться тебе чем-то не от мира сего, может быть вызвано лишь муками твоей совести.</p>
   <p>— Вы не знаете, святой отец! Вы не видели того, что видел я! — всхлипнул узник.</p>
   <p>— Поведай мне все смело. Тайна исповеди нерушима.</p>
   <p>— Я расскажу. Я расскажу все! — узник впился взглядом в лицо монаха. — Я расскажу вам все.</p>
   <p> Николя лихорадочно принялся говорить. Вначале он отчаянно сбивался и путался в словах, повторяя одно и то же по нескольку раз или обрывая фразу на полуслове и начиная новую. Но постепенно его речь становилась все более связной. Чем дольше он говорил, тем больше успокаивался, словно передавая монаху-францисканцу терзавшие его страхи и душевную муку. От исповеди ожидается, что человек освободится от груза вины и душевных страданий, рассказав о них священнику и получив прощение. Но брат Фредерик никак не ожидал услышать то, что поведал ему приговоренный к смерти узник.</p>
   <p> Братья Николя и Жак Дюпре давно вели далеко не самый благочестивый образ жизни. Так и не сумев освоить какое-нибудь общественно полезное дело, они предпочитали промышлять мелким воровством, обчищая карманы прохожих, воруя у уличных торговцев и лавочников. В этот город братья прибыли меньше года назад. Они водили знакомство со всякими сомнительными личностями и просто отщепенцами, шляясь по городским притонам и ночлежкам. Иногда братья совершали удачную кражу, как правило, сговорившись с другими, более опытными ворами. Тогда на добытые деньги они кутили в свое удовольствие, не забыв при этом на всякий случай убраться куда-нибудь подальше от места кражи. Прогуляв все деньги, они с переменным успехом принимались за старое. Несколько раз их чуть не поймали. Братья решили переместиться за город, выбрав полем своей деятельности многочисленные таверны и постоялые дворы, недостатка в которых не ощущалось на множестве сбегавшихся в город дорог. Смешаться с ежедневно снующим по дорогам людом не составляло большого труда, и Николя с Жаком довольно долго успешно подвизались на этой ниве. Как-то раз случай прибил их к разбойничьей шайке, которая пришла в их провинцию откуда-то издалека. Обосновавшись в глухом лесу, они дважды совершили удачные набеги на купцов, поскупившихся нанять приличную охрану. Тогда руки братьев впервые обагрились кровью, и им показалось, что это куда легче и выгоднее — убить и ограбить состоятельного человека, чем перебиваться от кражи к краже, каждый раз рискуя, что тебя заметят и поймают. Но потом удача отвернулась от разбойников. Несколько ограблений не удались. Потом братья узнали, что стражники начали за ними охоту, в чем разбойники смогли в скором времени убедиться, когда всей шайкой едва не попались городской страже прямо в руки. Очередное крупное дело сорвалось, и у разбойников начались раздоры. Когда выяснение отношений дошло до поножовщины, братья решили по-тихому удалиться и продолжить свою деятельность вдвоем. Зачем им нужен кто-то еще? Они верили, что сами могут справиться с подходящим делом. Один раз так и было. Братья напали на какого-то приказчика с помощником, едущих по делам. Но грех взяли на душу напрасно — больших денег у жертв их разбойного нападения с собой не оказалось.</p>
   <p>Однажды судьба привела их в деревню Мерсье, раскинувшую свои поля, как и многие другие, неподалеку от громадного дремучего леса. В трактире они довольно удачно подпоили одного местного молодца, оказавшегося продавцом и слугой в купеческой лавке, и тот рассказал, где его хозяин прячет все свои сбережения. Сам слуга узнал об этом от дочки купца, за которой уже довольно давно увивался, причем не без взаимности. Присвоить сбережения купца показалось братьям весьма подходящим и прибыльным делом. Разведав у собеседника, находящегося под винными парами, все, что им было нужно, Дюпре решили, не теряя времени, под покровом ночи наведаться в гости к купцу. Что они и сделали. Но то ли пьяный что-то наврал, то ли бес попутал, но пока братья искали деньги, подозрительный шум разбудил купца, который пошел посмотреть, в чем дело. Пришлось схватить его за грудки и, приставив кинжалы к горлу и ребрам, потребовать указать, где спрятаны сбережения. Перепуганный купец все рассказал. Братья нашли деньги, но дальше положение резко ухудшилось. На улице послышался какой-то шум и лай собаки. Оказалось, протрезвевший слуга заподозрил неладное и явился проверить, все ли в порядке. Да пришел еще и не один, а с приятелем. Купец неожиданно стал звать на помощь. Кто из братьев нанес ему смертельный удар — Николя этого и сам не знал. Схватив деньги, братья, отряхивая и размазывая по одежде кровь убитого человека, выскочили в окно и бросились наутек. Убегая, они услышали в доме позади себя громкие крики и призывы к страже. Недолго думая, братья Дюпре повернули к лесу, надеясь укрыться в его беспросветной чаще. Очень скоро за ними была организована погоня. Должно быть, преследователи привлекли местных охотников, которые, в отличие от братьев, прекрасно знали эту часть леса. Вдали слышался лай собак, бегущих по следу, и крики людей. Их стали нагонять. Братья с трудом пробирались в темноте при свете единственного небольшого фонаря и слышали, что погоня была все ближе. Они выбрались на какую-то старую, давно заброшенную дорогу, поросшую кустарником и бурьяном вперемежку с молодыми деревцами, и припустили по ней бегом. Силы быстро уходили, а оторваться от преследовавших их людей все никак не удавалось. Дорога привела их к болоту, темневшему в свете фонаря зеленью трясины и окнами черной воды. Заброшенная дорога принялась петлять в болоте, огибая мелкий сухостой, подернутые ряской ямы и тускло поблескивавшую в свете звезд воду над бездонной тиной. Лай собак слышался совсем близко. Там, где дорога уходила в глубь болота, замелькали факелы. Николя и Жак попытались прибавить ходу. Усталость наваливалась все больше и больше, однако страх перед поимкой и призрак виселицы гнали их все вперед и вперед, заставляя выбиваться из последних сил. Впереди показался очередной изгиб, когда сзади вдруг послышался свист. Приблизившись на расстояние выстрела, преследователи стреляли из луков на свет их фонаря. Беглецам очень хотелось погасить фонарь, но дорога становилась почти неразличимой, и в темноте любой шаг мог привести их прямо в объятия холодной черной трясины.</p>
   <p>До следующего изгиба, где дорога обходила пригорок, покрытый чахлыми деревцами, за которым можно было на какое-то время скрыться от преследователей, оставалось всего несколько шагов, когда Жак вскрикнул и пошатнулся — очередная стрела нашла свою цель и угодила ему в левый бок пониже ребер, а другая царапнула за шею. Николя в отчаянии подхватил зашатавшегося брата и, перекинув его руку через свое плечо, потащил вперед. Жак не потерял способность передвигаться, но из-за раны делал это теперь куда медленнее. Собаки яростно лаяли. Кровь из раны капала на землю, и лучшего следа для погони было не представить. Шансов на спасение у беглецов не осталось. Дорога почти совсем растворилась среди кустов, высоких зарослей болотных трав и хилых кривых деревцов. Под ногами стлался густой зеленый мох, немедленно отдававший сочащейся влагой, едва ногам стоило перенести на него вес тела. Обогнув холм, Жак споткнулся и упал. Задыхавшийся Николя прислонил его к обросшему зеленью валуну и сел рядом с ним. Все было кончено — им не уйти. Они сидели, уставившись в далекое звездное небо, и не говорили ни слова. Лай собак и крики погони раздавались уже совсем рядом от них, а они все безучастно сидели на сырой земле, не издавая ни звука. Как будто прошло довольно много времени, но никто из преследователей почему-то не появился. Потом, к их несказанному удивлению, шум погони стал удаляться. Сумасшедшая, отчаянная надежда забрезжила перед братьями Дюпре. Они вскочили на ноги, прислушиваясь. Да, преследователи непостижимым образом отдалялись от них, хотя еще недавно было совершенно очевидно, что их вот-вот настигнут и схватят.</p>
   <p>Братья переглянулись и, не испытывая судьбу, припустили вперед, туда, где, судя по сбегавшейся темной кромке верхушек деревьев, болото кончалось и дорога снова уходила в лес. Надежда на спасение удесятерила их силы. Когда они снова вошли в лес, звуки погони окончательно затихли где-то вдали. Безмерно удивляясь этому чуду и все еще не веря своему счастью, они продолжали идти вперед. Николя не мог припомнить, долго они шли или нет, как вдруг впереди перед ними замаячила некая темная масса. С каждым шагом кромка звездного неба над дорогой в просвете между деревьями все приближалась, упираясь во что-то темное, еще темнее, чем дремучая лесная чаща. Потом вдруг лес расступился, и они подошли к полуразрушенной каменной стене, за которой виднелись очертания громады неизвестной башни. Не было слышно ни звука, не было видно ни огонька. Дорога уперлась в ворота. Сорванные с петель, сломанные и покореженные створки почерневших от времени и влаги дверей прислонились к каменной кладке стен. Дюпре осторожно прошли под аркой на заросший бурьяном двор. Судя по всему, люди давно забросили это место. Можно было попробовать заночевать здесь — всяко лучше, чем в лесу. Кругом царило запустение. Посреди двора был насыпан круглый невысокий пригорок из булыжников, на верху которого красовался безликий каменный крест. Жаку неожиданно стало плохо. Должно быть, сказывалась кровопотеря. Николя усадил его на каменистый пригорок и принялся осматривать рану. Древко стрелы Жак обломил еще в пути. Сейчас из его левого бока торчал только кусок дерева с застрявшим в плоти железным наконечником. Жак был весь перемазан кровью, и своей, и убитого купца. Когда Николя принялся пальцами ощупывать его рану, кровь вновь заструилась и закапала на камни пригорка. Жак застонал. Надо было извлечь наконечник из раны. Николя поставил фонарь, взял нож, оторвал приличный кусок своей нижней рубахи и принялся за дело. Жак стиснул зубы. Из-за плохого освещения все шло неважно. Николя орудовал ножом, стараясь извлечь наконечник стрелы. Жак скрипел зубами от боли. Кровь текла довольно сильно, обильно заливая камни. Наконец железо выскользнуло из тела. Рану нужно было промыть, но было нечем. Николя крепко перевязал брата. Тот совсем ослаб. Николя подхватил его и потащил к башне, вход в которую имел такой же плачевный вид, как и ворота в стене под аркой. Они поднялись куда-то на верхний этаж, где было относительно чисто и сухо. Там Николя уложил брата на очень кстати подвернувшуюся незатейливую кровать с полуистлевшим покрывалом. Жак чувствовал себя плохо, но кровотечение остановилось. Николя решил осмотреться. Надо было, хотя бы в общих чертах, понять — куда они попали. Кроме того, во дворе мог находиться колодец, откуда хотелось бы набрать воды — напиться и промыть рану. Тут Николя услышал тихий, свистящий, будто змеиное шипение, звук. Он насторожился, но звук не повторился. Жак от усталости и потери крови уже впал в забытье. Николя, перекрестившись и собравшись с духом, взял фонарь и отправился осмотреться. Довольно быстро он понял, что их неожиданное пристанище имеет куда большие размеры, чем им показалось на первый взгляд, и осмотр лучше отложить до рассвета, чем бродить в кромешной тьме.</p>
   <p>Николя отправился во двор на поиски колодца. Неожиданно он вдруг почувствовал, что воздух вокруг словно похолодел и стал густым и плотным. Что-то сдавило виски и грудь, перехватило дыхание, тревожным покалыванием отозвалось в сердце. Дышать стало тяжело. Воздух, как тягучая масса, холодными струями проникал в с трудом вздымавшуюся грудь, привнося с собой вдруг появившийся явственный запах плесени и тления. Николя, испуганный, выбежал из башни. Здесь стало намного легче. Должно быть, усталость и затхлый воздух заброшенного строения сыграли с ним злую шутку. Николя принялся бродить по двору в поисках колодца, но вскоре снова услышал странные звуки, уже гораздо громче. Доносились они из башни. Тихое шипение, перемежавшееся едва слышным присвистыванием, словно воздух выходил из проколотого бурдюка. Ш-ш-ш, с-с-с, ц-ц-ц… Как будто тональность жутковатых звуков менялась каждые несколько секунд. Николя испугался и принялся креститься. Он хотел вернуться обратно к брату, но тут заметил то, что искал, — колодец, прикрытый прогнившими досками. Рядом валялось ведро с привязанной к нему сильно истлевшей веревкой. Жутковатое шипение вновь стихло. Дрожащими от испуга руками Николя сорвал гнилые доски и осторожно опустил ведро вниз, отчаянно надеясь, что веревка не оборвется. Ему удалось зачерпнуть воды, и он едва ли не бегом припустил обратно, туда, где оставил брата. Едва он переступил порог башни, как его снова окутал тяжелый, холодный воздух. Он шел, и ему казалось, что он проталкивается сквозь леденящую плотную массу. В нос снова ударил явственный запах разложения. К этому добавилось совсем уж непостижимое чувство: словно темные камни башни все разом вдруг принялись едва слышно что-то шептать на непонятном языке. Николя стало по-настоящему страшно. Оставшееся расстояние он почти бежал. А вот и зала, где он оставил брата. В дверном проеме мерцало голубоватое свечение. Николя остановился, гул его шагов стих. Он услышал тихий шорох и хрип. На негнущихся ногах он подошел к порогу и вошел внутрь.</p>
   <p>Над распростертым телом его брата склонилась немыслимая фигура. Жак дрожал всем телом, его руки и ноги конвульсивно подрагивали. От лица исходило голубое сияние, мерцающими волнами устремлявшееся в того, кто наклонился к нему, протянув вперед руки с длинными и широкими свисающими рукавами когда-то сиявшей белизной, шитой золотом епископской мантии. И тут как будто само лицо Жака отделилось от остального тела и прозрачной дымкой вознеслось к неизвестному. Сияние угасло. Неизвестный выпрямился и медленно повернулся в сторону Николя. Лунный свет косыми лучами падал в залу, освещая того, кто на первый взгляд казался… Высокая митра, мантия, накинутая на плечи парадная алая риза с золотым подбоем… Перед Николя стоял епископ. Должно быть, лунный свет и игра теней создавали на лице высокопоставленного священнослужителя жуткую маску. Человек в одеянии епископа медленно, хромая и переваливаясь, странно подергиваясь при каждом шаге, двинулся к Николя. Тот пребывал в нервном шоке. Сама эта башня, страдающий брат и… епископ! Священнослужитель. Но что произошло здесь на его глазах?! Николя почувствовал, как животный ужас сжал его сердце, холодил мозг, лился в грудь тягучим липким потоком, перехватывая вздох. Епископ был совсем близко. Хрипящие звуки его неровного дыхания были слышны все явственнее. Лунный свет упал на его лицо. Это было лицо мертвеца. Лохмотья полусгнившей кожи свисали со щек, открывая зияющие разлагающиеся каверны. Сквозь полуистлевшие губы проглядывала желтизна острых зубов. Черные провалы глазниц уходили вглубь обнажившегося на лбу черепа, и внутри них яркими угольями светились красные огни. Густой волной ударил нестерпимый запах разлагающейся плоти. Рот полуоткрылся, и из него раздалось то самое шипение и свист, которые Николя слышал прежде. Мертвец протянул усеянную струпьями руку с длинными желтыми когтями и почти коснулся горла Николя. «Душ-ш-ш-ша. Ещ-щ-ще», — в раскрывшемся от громкого шипения, превратившегося в слова, рту совершенно не в такт звукам шевелился синюшный, покрытый язвами язык.</p>
   <p>Дальнейшее Николя помнил плохо. Он бросился бежать. Выбежал из башни, без оглядки несся обратно по заброшенной дороге, которая привела их к этой башне. Он не помнил, сколько бежал. Разум его помрачился, он почти не контролировал себя. Потом его схватили какие-то люди. Мелькали факелы, кто-то что-то кричал. Кто-то ударил его… Стражники, арест, заточение. Он почти не помнил, как его доставили в город, как прошел суд. Перед его внутренним взором все время стоял образ лежавшего брата и отвратительного мертвеца в епископском облачении, шипевшего что-то про душу. Вот что он делал, когда Николя так ужасающе поздно вернулся к Жаку, — он пил душу его брата.</p>
   <p> Лицо францисканца окаменело. Узник снова принялся раскачиваться из стороны в сторону, все повторяя про брата, про мертвеца, про души. Вскрикивая, он вновь и вновь произносил одни  и те же слова на разные лады. То, что услышал брат Фредерик, было просто немыслимо. Большинство людей бы просто не поверили словам узника, решив, что он и вправду помешался, то ли от чувства вины, то ли еще в силу каких-то причин. Но брат Фредерик знал немного больше. Мысли сумбурно плясали в его голове. Он сделал несколько шагов к выходу, потом опомнился, что забыл закончить исповедь. Брат Фредерик положил руку на голову узника и завершил священный обряд, сделав и сказав все необходимое. Потом едва ли не бросился к двери и принялся стучать в нее что есть мочи. Прибежали перепуганные надзиратель, охранник и помощник начальника тюрьмы.</p>
   <p>— Что с вами? Он напал на вас? — наперебой кричали они, отпирая дверь.</p>
   <p>— Нет-нет, все в порядке, — францисканец сделал успокаивающий жест. — Просто я… просто мне… У меня очень срочное дело. Я должен немедленно удалиться.</p>
   <p>Тюремщики переглянулись. Они редко видели обычно невозмутимого монаха в таком сильном волнении.</p>
   <p>— Как пожелаете, святой отец.</p>
   <p>Брат Фредерик сделал несколько шагов по коридору, потом вдруг обернулся.</p>
   <p>— Сын мой, вы не дадите мне какую-нибудь лошадь? — спросил он у помощника с некоторой неловкостью.</p>
   <p>— Конечно, святой отец, — удивленно ответил тот.</p>
   <p>На его памяти монах всегда приходил и уходил на своих двоих, что, в общем, было неудивительно для монаха-францисканца.</p>
   <p>— Сюда, прошу вас.</p>
   <p>Они удалились, причем монах выказывал явные признаки нетерпения, которое ему с трудом удавалось сдерживать. Камеру вновь заперли, и стражник занял свой пост у дверей. Узник все так же раскачивался из стороны в сторону. Его вскрики вновь перешли в тихое бормотание. Невидящим взором он уставился на Спасителя, все еще сжимая в руках распятие, которое в спешке забыл у него францисканец.</p>
   <p> Монах, не самый лучший наездник на свете, остановил коня у епископского дворца. Пошатываясь после непривычного занятия, он взбежал по ступеням и вошел в просторный холл.</p>
   <p> — Ваше преосвященство? — послушник, находившийся при епископе для всяких поручений, осторожно просунул голову в дверной проем.</p>
   <p>— Что такое? — отозвался маленький седой священник из глубины высокого мягкого кресла.</p>
   <p>— Там вас спрашивает какой-то монах-францисканец. Говорит, что дело срочное.</p>
   <p>— Для приема низших священнослужителей у меня есть определенные дни, — недовольно отозвался его преосвященство. — Дело срочное! Всегда дело срочное. Хоть бы раз что-нибудь новенькое придумали. Он назвался?</p>
   <p>— Брат Фредерик.</p>
   <p>Епископ чуть заметно шевельнулся.</p>
   <p>— Брат Фредерик? — он пожевал губами. — Больше он ничего не сказал?</p>
   <p>— Он сказал, что ваше преосвященство могут быть заняты, — смущаясь, ответил послушник. — Но также он просил передать, что дело и впрямь срочное и касается Нейской башни.</p>
   <p>Его преосвященство округлил глаза. Рука, державшая бокал с вином, дрогнула. Он поставил его на стол и вытер губы тонким шелковым платочком.</p>
   <p>— Зови, — коротко приказал он.</p>
   <p>Послушник бегом бросился исполнять приказание. Пока он бегал за францисканцем, его преосвященство встал из кресла и принялся беспокойно расхаживать по комнате, утопая ногами в мягком узорчатом ковре с глубоким пышным ворсом. Брови епископа хмурились, тонкие бледные пальцы нервно теребили друг друга. Слова о Нейской башне вызвали целую вереницу воспоминаний, многие из которых ему хотелось бы забыть, да так, чтобы они никогда не возвращались. Это было так давно… Сколько уже прошло с тех пор? Будем надеяться, что брат Фредерик действительно пришел сказать нечто важное, потому что в противном случае его преосвященство будет весьма разгневан. Крайне неподходящая тема для пустой болтовни. Тем не менее что-то подсказывало епископу, что брат Фредерик не будет беспокоить его по несущественному поводу и, тем более, не станет почем зря упоминать Нейскую башню.</p>
   <p> Вошел запыхавшийся брат Фредерик. Его взволнованное лицо красноречиво сообщило епископу, что разговор и впрямь будет серьезным. Его преосвященство чинно поприветствовал францисканца, уселся обратно в свое кресло и указал монаху на стул подле себя. Брат Фредерик присел, выравнивая дыхание.</p>
   <p>— Чем вызван ваш поспешный визит, брат мой? — спросил епископ невозмутимым тоном. — Кажется, вы изволили упомянуть некую башню?</p>
   <p>— Именно так, ваше преосвященство, — кивнул монах.</p>
   <p>— Ну что же, я вас слушаю.</p>
   <p>— Сегодня я, как обычно, пришел исповедать одного приговоренного к смерти заключенного в городской тюрьме. То, что я услышал от него, взбудоражило мой ум до крайности.</p>
   <p>Епископ сделал выжидательное лицо.</p>
   <p>— Я слушаю, слушаю, — повторил он.</p>
   <p>— Но здесь кроется главная загвоздка! — с ноткой отчаяния сказал францисканец. — Это была исповедь! Я не могу нарушить ее тайну.</p>
   <p>— Безусловно, тайна исповеди священна, — качнул головой епископ. — Но я не понимаю. Вы приходите ко мне со вполне определенным намеком о сути разговора, и тут же говорите, что не можете ничего сказать, потому как то, что поведал вам заключенный, является тайной исповеди. Как прикажете это понимать? Прочесть ваши мысли?</p>
   <p>— Я думаю, узник должен сам все рассказать вашему преосвященству, — ответил монах.</p>
   <p>— Каким образом? Предлагаете мне отправиться в городскую тюрьму, чтобы выслушать слова некоего заключенного? — лицо епископа выразило откровенное недовольство.</p>
   <p>— Я полагаю, гораздо лучше привезти его в один из монастырей, чтобы расспросить должным образом.</p>
   <p>— Минутку. Кажется, вы сказали, что он приговорен к смерти?</p>
   <p>— Именно так.</p>
   <p>— За какие преступления? И когда?</p>
   <p>— Он грабитель и убийца. Приговор приведут в исполнение завтра утром.</p>
   <p>Лицо епископа вытянулось.</p>
   <p>— Вы с ума сошли, брат мой. Что же такого наговорил вам этот человек, если вы предлагаете мне, использовав свое влияние, вытащить этого преступника из петли да еще и удостоить беседой?</p>
   <p>— Как раз исключительно из-за того, что он мне рассказал, — мрачно и решительно ответил монах. — Если бы я хоть на мгновение заподозрил, что осужденный уже имел хоть какое-то представление о том, что меньше часа назад весьма сумбурно поведал мне, я бы решил, что он лжет. Но в том-то и дело — узник, похоже, понятия не имеет, что именно он видел.</p>
   <p>— Брат Фредерик, вы можете мне сообщить нечто более существенное? При всем моем уважении я не вижу необходимости сделать то, что вы предлагаете, — развел руками епископ. — Прося моей аудиенции, вы указали причину визита вполне конкретно, но пока я не понимаю, каким образом этот узник связан с вашим заявлением.</p>
   <p>Лицо брата Фредерика выразило сильное волнение. Казалось, он никак не может решить что-то для себя.</p>
   <p>— Совсем недавно этот человек побывал в Нейской башне, — наконец выдавил он, решив, что это все-таки не является нарушением тайны исповеди.</p>
   <p>Маленький епископ мигом потерял чинное выражение лица и аж подпрыгнул в кресле.</p>
   <p>— Этого не может быть! Ее никто не видел уже около тридцати лет! — воскликнул он, округляя глаза.</p>
   <p>— Как я уже сказал, у меня не возникло ни тени сомнения в словах заключенного, — очень серьезным тоном сказал францисканец. — Более того, если сказанное является правдой, а не плодом его помутившегося рассудка, то вся история приобретает поистине пугающий оборот.</p>
   <p>Возникла пауза. Епископ, хмурясь, что-то обдумывал, и его лицо выражало глубокую озабоченность.</p>
   <p>— Я верил, что Нейская башня сгинула навсегда, вместе с ее проклятым владельцем, — мрачно пробормотал он.</p>
   <p>— Мы все так полагали. Но спаси нас, Боже, если угрозы Проклятого Инквизитора воплощаются в жизнь.</p>
   <p>Его преосвященство невольно скривился при этих словах.</p>
   <p>— Прошу вас, брат мой! Нет необходимости упоминать при мне…</p>
   <p>— К немалому моему сожалению, есть, ваше высокопреосвященство, — покачал головой брат Фредерик. — Поэтому я настаиваю на своем предложении. Поверьте, вам просто необходимо узнать все то, что рассказал мне этот человек. Клянусь вам на Священном Писании!</p>
   <p>Францисканец встал, подошел к висевшему на стене распятию, перед которым горели свечи и лежала Библия, положил на нее руку и повторил клятву. Потом истово перекрестился и вернулся на место рядом с епископом. Тот, словно устав и осунувшись, провел рукой по лицу.</p>
   <p>— Итак, что вы предлагаете?</p>
   <p>— Нам необходимо переместить узника в один из самых строгих монастырей, где его не увидит никто из посторонних. Там вы сможете расспросить его обо всем. Искренне надеюсь, что он не утратит рассудок, потому что, кажется, он близок к этому.</p>
   <p>— Когда, вы говорите, его собираются повесить?</p>
   <p>— Завтра утром.</p>
   <p>— Хорошо, — помолчав, ответил епископ. — Я немедленно отпишу кому следует. Думаю, уже вечером мы заберем заключенного.</p>
   <p>— Благодарю вас, ваше преосвященство! — францисканец поцеловал руку епископу и явно собрался откланяться.</p>
   <p>Епископ осенил его крестным знамением.</p>
   <p>— Благодарю за оказанное доверие — еще раз искренне сказал монах. — Теперь позвольте мне удалиться. Я буду ждать от вас вестей, если вы сочтете возможным сообщить мне о результатах.</p>
   <p>Он направился к двери.</p>
   <p>— Брат Фредерик, — окликнул его епископ.</p>
   <p>— Да, ваше преосвященство? — обернулся монах.</p>
   <p>— В окрестностях Шеронского леса последнее время стали пропадать люди, — медленно выговаривая каждое слово, с задумчивостью произнес епископ.</p>
   <p>Францисканец изменился в лице.</p>
   <p>— Это все. Пока я не побеседую с этим узником, обсуждать нечего. Может быть, ничего необычного. Я надеюсь. Хотя помоги нам Бог, если эти события связаны. Ступайте, я извещу вас.</p>
   <p>Жестом руки его преосвященство дал понять, что аудиенция окончена.</p>
   <p> Когда францисканец удалился, епископ еще какое-то время сидел в кресле, то машинально потирая лоб, то поглаживая подбородок и губы. На чело его легла печать глубоких раздумий. Потом он достал искусно вырезанные четки черного дерева, украшенные рубинами и жемчугом, и принялся было перебирать их, как вдруг резко прервал свое занятие и рассеянно глянул на свои руки, державшие эту изысканную вещицу. Затем встал, подошел к резному китайскому столику красного дерева и нажал на какую-то завитушку. С негромким щелчком открылся потайной ящик. Епископ извлек оттуда небольшую шкатулку и отпер ее ключом, висевшим на его шее на тонкой серебряной цепочке. Достав оттуда другие четки, он преклонил колени перед распятием на стене. Эти четки были не так роскошны, как предыдущие. Простые, деревянные, из осины и омелы, с серебряным крестиком, на котором мелкими буквами было написано «Manus Dominus». Пальцы епископа принялись перебирать невзрачные кусочки дерева. Губы его беззвучно шептали молитвы.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 6 –</p>
   </title>
   <p> Шосс, умытый, выбритый и перевязанный, в новом камзоле и штанах сидел за столом в покоях брата Антония и с наслаждением потягивал вино, периодически доливая свой бокал из графина, стоявшего на столе рядом с опустошаемыми им тарелками. В лазарете врач осмотрел его раны и произвел над ними все необходимые манипуляции. Лекарь пытался настаивать, чтобы пациент остался под присмотром врачей, но Шоссу это отнюдь не улыбалось, тем более что чувствовал он себя вполне удовлетворительно. Брат Антоний также вынашивал совсем другие планы, поэтому едва только Шосса привели в относительный порядок, он настоятельно предложил последнему пройти в его апартаменты и переговорить, как они и собирались. Едва Шосс и монах переступили порог покоев герцога де Медина, дверь за ними тщательно заперли, а снаружи осталось несколько до зубов вооруженных стражников. Шосс сделал вид, что не заметил этого, а лишь поинтересовался, не могут ли его наконец-то нормально накормить, а также выдать новую, приличную одежду, потому что в свете недавней схватки его вещи пришли в полную негодность. Монах счел просьбу недавнего узника подземелья, нынешний статус которого он отчаянно пытался сформулировать самому себе, вполне приемлемой, учитывая его неоценимую помощь в устранении вторгшихся чужаков, и распорядился принести все необходимое. Поэтому теперь Шосс наслаждался чистой новой одеждой, обильной трапезой и хорошим вином.</p>
   <p>— Из всего отряда уцелело только четверо раненых, — посетовал брат Антоний, глядя, как Шосс уплетает жаркое. — Врач говорит, один уже не жилец, остальные без сознания и состояние их не внушает оптимизма.</p>
   <p>— Намекаете на то, что мы слегка перестарались? — поинтересовался Шосс с набитым ртом, работая челюстями.</p>
   <p>— Кого же мы будем допрашивать, если в живых никого не останется? Может, тебе и безразлично, кто эти люди и как оказались здесь с подложными документами, а мне это очень важно узнать. Случай вопиющий. Поддельная печать канцлера! Уму непостижимо. О нашем существовании вообще знает не так уж много людей, а тут в замок является две дюжины неизвестных вооруженных воинов, да еще осведомленных о камне, который в данный момент висит у тебя на шее. Мне надо как можно быстрее известить… э-э-э… кого следует.</p>
   <p>— По правде говоря, я думаю, что если кто-то что-то и знал, то предводитель отряда. Как, вы сказали, он себя назвал?</p>
   <p>— Шевалье де Бевуаль.</p>
   <p>— Вот я думаю, что, если кто-то что-то и знал, то, скорее всего, только он. Хотя его я, кажись, отправил на тот свет самым первым. Поэтому можете особо не сокрушаться по поводу кончины остальных. Единственное, что точно нужно, — тщательно обыскать всю компанию, особенно вожака</p>
   <p>— Я уже распорядился, — махнул рукой монах.</p>
   <p>— Не берусь утверждать, что это правда, но эти типы произвели на меня впечатление обыкновенных наемников. Только из тех, кто подороже и покачественнее, — задумчиво предположил Шосс.</p>
   <p>— Почему? — живо поинтересовался брат Антоний.</p>
   <p>— Ну, на рыцарей эта компания явно не тянула — слишком грубые лица и повадки. Разве что у шевалье более-менее благородные черты лица. Кроме того, рыцари — люди куда более подкованные в воинском деле. Наемники, разумеется, тоже бывают ребята не промах, но рыцари уж точно не сядут на таких коней, как те, которых мы видели во дворе.</p>
   <p>— Это почему?</p>
   <p>— Ну какие это кони?</p>
   <p>— Кони как кони. Обычные.</p>
   <p>— Вот то-то и оно, что обычные. Таким и торговец, да и вообще простолюдин может владеть. Для рыцаря конь значит куда больше, чем просто спина и четыре ноги. Для него те кони — не кони, а клячи. Да и вообще… — Шосс прихлебнул вина. — Я не заметил у этой компании ни одного элемента геральдики. А любой рыцарь хоть где-то, да обнаружит свою принадлежность. А в тяжелых доспехах этот народ чувствовал себя, однако же, вполне привычно. И мечами рубились неплохо. Значит, не простые разбойники или бандиты. Наемники, одним словом.</p>
   <p>— Если бы мы смогли установить их принадлежность к какому-либо рыцарскому ордену, это было бы мне на руку. Я бы хоть знал, кто осмелился на открытое выступление против нас, — озабоченно сказал монах, решив не вставлять комментарий насчет того, что и рыцари действуют далеко не всегда в соответствии с рыцарским кодексом.</p>
   <p>— Нас — это кого? — осторожно поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Мы к этому скоро вернемся, — сказал брат Антоний. — Так вот, если это наемники, мне все равно надо бы знать, кто их сюда послал. Потому что, как я уже сказал, это вопиющий случай по нарушению тайны, в которой мы держим свои дела.</p>
   <p>— Что было после того, как меня привезли сюда и сунули в подвал? — спросил Шосс.</p>
   <p>— Ничего особенного. Я отправил курьера с изложением обстоятельств дела касательно изумруда и тебя. Должны были прийти какие-то указания.</p>
   <p>— Ну вот они и пришли, — усмехнулся Шосс. — Я думаю, учитывая оперативность, вашего курьера перехватили. Кто-то вас "вел" прямо от замка Гензенау, и "вел" серьезно.</p>
   <p>— Это невозможно! — воскликнул брат Антоний.</p>
   <p>— Почему же, — поднял бровь Шосс.</p>
   <p>— Никто не знал. Дела такого рода ведутся в строжайшей секретности.</p>
   <p>— И какой вывод? — невозмутимо спросил Шосс.</p>
   <p>Монах подумал, потом пожал плечами.</p>
   <p>— У вас, святой отец, завелся шпион, — сказал Шосс тоном, которым учитель обычно внушает прописные истины несмышленому юнцу.</p>
   <p>Лицо брата Антония выразило откровенное возмущение.</p>
   <p>— Да как ты смеешь говорить подобное? Ты даже не имеешь ни малейшего представления, о каких людях говоришь, как и о самом устройстве дела.</p>
   <p>— Именно поэтому мне и легче сделать такой вывод, — заметил Шосс. — Потому что мои глаза не застилает слепая вера в преданность соратников и глубокое убеждение, что секретность поставлена на высочайшем и непогрешимом уровне. Печать им кто, Господь Бог подсказал? Вкупе с именами и подозрительной осведомленностью о камушке.</p>
   <p>Монах нахмурился. Его и самого в душе мучила похожая мысль, в которой он себе никак не хотел признаваться. Но этот Шарль у него тем более не вызывал такого доверия, чтобы его слова могли серьезно убедить монаха.</p>
   <p>— Ты-то сам вообще кто такой? — мрачно произнес он, пристально уставившись на собеседника.</p>
   <p>Шосс поперхнулся вином.</p>
   <p>— Опять начинается, — усмехнулся он, вытирая капли вина с подбородка.</p>
   <p>— А ты как думал?</p>
   <p>— Давайте так, святой отец. Скажите мне сначала, какие планы у вас на мой счет.</p>
   <p>— Не могу быть до конца откровенным, так как многое зависит от твоей личности, — заметил брат Антоний.</p>
   <p>Шосс забарабанил пальцами по столу. Пожалуй, так они будут топтаться на месте. Но недолго. Вскоре дотошный монах решит, что водворить его обратно в подземелье — самая удачная идея. Он, Шосс, разумеется, будет активно против, начнется очередная резня, и он однозначно потеряет надежду на избавление от чертова булыжника, не говоря уже о хоть какой-либо помощи со стороны пресловутого ордена и брата Антония лично. Как бы так дело повернуть, чтобы и свободу не потерять, и с монахом договориться?</p>
   <p>— Так, начнем с того, что записи рыцаря де Гензенау, которые он оставил в подземелье, я прочитал от корки до корки. Более того, я до этого успел ознакомиться и с кой-какими записями в библиотеке замка. Поэтому я знаю о камне, как минимум, столько же, сколько посвященные члены графского семейства. И также теперь знаю, что на меня в подземелье напал самый настоящий оборотень, хотя до недавнего времени я в них, мягко говоря, не верил. В частности, графская дочка, к которой я столь неосмотрительно вломился.</p>
   <p>Брат Антоний окончательно помрачнел.</p>
   <p>— Я как-то так и предполагал, — пробормотал он.</p>
   <p>— Именно потому, что я понимаю, что за штука висит у меня на шее, я до сих пор не дал деру, хотя возможностей было хоть отбавляй с тех пор как закончилась грызня с вашими непрошеными визитерами. Не очень хочется превратиться где-нибудь в чудище или выкинуть номер, подобный тому, с чего я начал в своей темнице, на людях, чтобы за мной потом гонялась вся провинция. Как вы верно заметили некоторое время назад, рано или поздно для меня это плохо кончится.</p>
   <p>— Продолжай, — кивнул головой монах.</p>
   <p>— Ваша очередь, святой отец, — ответил Шосс. — Теперь вы поведайте мне, что думаете на мой счет.</p>
   <p>— Что ж, давай попробуем, — брат Антоний сплел пальцы перед собой. — Начну с того, что я безмерно рад надежде, что семья де Гензенау поголовно не превратится в чудовищ. С каждым новым днем эта надежда все больше превращается в уверенность. Другой вопрос, что теперь делать с человеком, который оказался новым носителем камня? Раз ты уже более-менее в курсе историй касательно изумруда, буду говорить открыто. Сам по себе камень хорошо бы уничтожить, как опасный предмет, несущий зло. Но крайне редко в наши руки попадают подобные вещи, свидетельствующие о присутствии в этом мире неких незримых сил и об их могуществе. Более того, уничтожить камень вместе со злом, заключенным в нем, мы, скорее всего, сможем. Но я настаиваю на том, что куда важнее было бы справиться с этим злом. Научиться бороться с ним. Иными словами, уничтожение камня приведет к необратимой трансформации носителя. И носителя будет необходимо устранить. Задача куда более серьезная — снять злую силу камня и обезвредить его, оставив носителя в целости и сохранности. Победить зло, а не избавиться от него. Собственно, над этим и работают наши ученые отцы уже очень много лет. Правда, большого прогресса они не достигли. Говоря более доступным языком, легко убить больного чумой. Куда тяжелее — найти от болезни лекарство.</p>
   <p>— Не могу с вами не согласиться, святой отец, — несколько напряженно усмехнулся Шосс. — Ведь речь идет о моей шкуре. Носитель-то я!</p>
   <p>— В случае с заурядным человеком трудностей бы не возникло, — невозмутимо продолжал брат Антоний. — Он был бы помещен под надежную охрану, находился бы под постоянным присмотром. Все происходило бы так же, как в замке Гензенау, только под моим личным присмотром, прямо в нашем замке. Проводить исследования и наблюдения было бы куда легче и, думаю, со временем наши ученые отцы нашли бы решение. Мы — слуги Господа. Мы верим, что сила, которую дает нам Господь, может побороть любое зло. Но искать способы мы должны сами.</p>
   <p>Брат Антоний помолчал, искоса глядя на Шосса. Шосс прихлебывал вино, навострив уши, и безмолвствовал.</p>
   <p>— Однако возникло серьезное осложнение, — продолжил монах. — И осложнение это — ты. Не как носитель, а как человек. В подземелье я лично убедился, на что ты способен в припадке безумной ярости. Я вполне соглашусь, что припадок этот был вызван действием "Волчьего глаза", однако твои дальнейшие действия окончательно доказали мне, что ты человек незаурядный. Надеюсь, ты не намерен и дальше выдавать себя за простого жулика? Иначе толку из нашего разговора выйдет немного. Ты это понимаешь?</p>
   <p>— Вот так сделаешь доброе дело, тебе же оно и выйдет боком, — проворчал Шосс.</p>
   <p>— У нас есть достаточно опытных братьев и рыцарей, которые… э-э-э… искусно владеют боевыми и… э-э-э… прочими редкими навыками. Но не думаю, что большинство из них было бы способно на нечто подобное. В одиночку, без доспехов, удерживать большой отряд вооруженных людей, да до этого еще прямо на лету придумать план по их обезвреживанию. Возможно, камень помог тебе расправиться с ними внизу. До сих пор не могу выкинуть из головы лопнувшие цепи. Но потом ты действовал самостоятельно — или меня пора списывать на покой. Поэтому я бы очень желал, чтобы ты наконец перестал прикидываться мелким проходимцем и жуликом по имени Шарль.</p>
   <p>— Да, моя легенда теперь не выдерживает никакой критики, — криво усмехнулся Шосс. — Что есть, то есть. Кстати, у меня вопрос. Хотелось бы услышать на него ответ.</p>
   <p>— Задавай.</p>
   <p>— Я ничего не помню после того, как на меня накинулась виконтесса. И это чистейшая правда, хоть пытайте меня. Точнее, не то чтобы ничего, но она бросилась на меня — такое зрелище забыть трудно. Кажется, я завопил, что со мной бывает отнюдь не часто. Затем она сшибла меня с ног и пустила в ход свои жуткие зубы и когти. А вот потом как отрезало. Очнулся я только у вас под ногами, спеленатый как младенец.</p>
   <p>— И в чем вопрос?</p>
   <p>— Как я попал к вам в руки и как у меня на шее оказался этот камушек? — Шосс тряхнул цепочкой под камзолом. — Хотелось бы узнать какие-то детали.</p>
   <p>— Мы нашли тебя, порядком израненного, на полу в подземелье, куда ты проник той ночью. Рядом лежала Алина де Гензенау в человеческом облике. Трансформация прошла, и она лежала без памяти, едва живая. В сознание она явно не приходила, потому что на ней не было ни единой нитки, поэтому наверняка и знает не больше тебя. А у тебя в сжатой руке мы нашли "Волчий глаз". Я решил, что пусть у тебя и остается.</p>
   <p>— Спасибо за подарочек, — злобно прошипел Шосс.</p>
   <p>— А ты рассуди логически. Графскую семью мы по прибытии в замок нашли в бессознательном состоянии. Хотя, исходя из того, что мы знаем о камне, они уже должны были трансформироваться в чудовищ, поскольку Алина перестала быть носителем камня. И им стал ты. Вернув камень Алине, мы, скорее всего, вернули бы проклятие семье де Гензенау, от которого они, похоже, чудом избавились. И обрели в твоем лице чудовище, которое правильнее всего было бы убить до трансформации. Такой вариант тебя больше устраивает?</p>
   <p>Шосс пораскинул мозгами.</p>
   <p>— Разумеется, нет, — нехотя ответил он. — Одно мне непонятно. Учитывая записки рыцаря, почему, когда графская дочь потеряла камень, они не превратились в оборотней? Столько лет мучались, и на тебе — как все оказалось просто.</p>
   <p>— Да, случай беспрецедентный, — кивнул брат Антоний. — Хотя, если уж говорить откровенно, вообще все, что касается этого камня, едва ли можно назвать обыденным и поддающимся разумному объяснению. Я на этот счет уже имел беседу с учеными отцами. Они очень взволнованы произошедшими событиями, но у них есть версия, к которой склоняюсь и я.</p>
   <p>— Поделитесь?</p>
   <p>— Проклятие было наложено, когда камень украли у его первого владельца. Ты украл его еще раз.</p>
   <p>— Что-то не припомню я, как его крал, — заметил Шосс.</p>
   <p>— Я думаю, в отчаянной схватке с оборотнем ты случайно сорвал камень с его шеи.</p>
   <p>— И что?</p>
   <p>— Ты сам признался, что явился в подземелье с целью украсть камень, — напомнил монах. — Ну вот он тебе и достался. Кроме того, до этого камень переходил из рук в руки в других условиях, а никак не был отобран у носителя в состоянии трансформации. Возможно, и это имеет значение.</p>
   <p>— Не могу сказать, что вы меня убедили.</p>
   <p>— Это только предположение. Если у тебя есть получше, можешь сообщить мне. Ты пришел украсть камень и сорвал его с шеи оборотня. Как будто сам взял на себя эту ношу.</p>
   <p>— Да я на полет стрелы не подошел бы к вашему "Волчьему глазу", кабы знал, что это за штуковина! — возмутился Шосс.</p>
   <p>— А еще я сказал, что ты случайно сорвал камень с шеи виконтессы… Возможно, это было предначертано судьбой, — пробормотал брат Антоний себе под нос.</p>
   <p>— Своей судьбой я распоряжаюсь сам, — отрезал Шосс. — За исключением недавних событий. Но я уж постараюсь вновь вернуть свою судьбу в свои руки.</p>
   <p>— В общем, учитывая, что ты стал новым носителем камня, я принял решение переместить тебя в этот замок и запереть под надежной охраной. Как я уже говорил, легко уничтожить камень и обречь носителя на смерть. Гораздо тяжелее победить зло. А ведь это наша первоочередная задача.</p>
   <p>— Наша? Вы что-то часто говорите "мы". О ком речь?</p>
   <p>Шосс был в курсе, кого имеет в виду монах, но ему очень хотелось, чтобы тот сам рассказал кое-что.</p>
   <p>— Люди, выбравшие целью своей жизни борьбу со злом. В том числе и с таким, каким является твое новое украшение. Правильнее даже сказать, в первую очередь с чем-то подобным. Более тебе знать не обязательно.</p>
   <p>— Итак, что же вы намерены делать дальше? — спросил Шосс.</p>
   <p>— Как я уже сказал, все было бы просто, кабы я имел дело с обычным человеком. Теперь же я прекрасно понимаю, что личность ты отнюдь не заурядная и оставлять тебя вне строгой изоляции очень опасно.</p>
   <p>— А если принять во внимание, что я, мягко говоря, помог вам с чужаками, да еще и на вас, кажется, не бросался там, внизу? — осторожно поинтересовался Шосс. — Кстати, я вам говорил, что буду категорически против моего нового заточения.</p>
   <p>— Вот именно поэтому я с тобой и разговариваю, — сухо ответил брат Антоний. — И многое зависит от тебя самого. А ты все еще ничего не надумал рассказать о себе, мой дорогой Шарль. Неужели ты воображаешь, что после всего того, что ты сделал, да еще с камнем на шее, о неприятных свойствах которого мы оба знаем, я просто так отпущу тебя на все четыре стороны? Более того, я думаю, ты и сам понимаешь, что это невозможно, но тоже ищешь какой-то путь к решению вопроса, иначе бы уже попытался сбежать. Хочешь рассказать еще что-нибудь?</p>
   <p>Шосс хлебнул вина, почесал в затылке, побарабанил пальцами по столу.</p>
   <p>— Вы слышали истории о багдадском воре? — поинтересовался Шосс у монаха.</p>
   <p>— Слыхал. Сейчас ты мне скажешь, что это ты и есть?</p>
   <p>— Разумеется, нет, — поморщился Шосс. — Но в общих чертах занимаюсь я тем же. Я не мелкий жулик и не разбойник с большой дороги. Меня интересуют только серьезные, крупные дела. Я добываю ценности для себя и на заказ. Добываю сведения за большое вознаграждение. Ну и… Гм. Занимаюсь… К-хм! Разными делами, в общем.</p>
   <p>У брата Антония вытянулось лицо.</p>
   <p>— Иными словами, наемник, — мрачно сказал он.</p>
   <p>— Нет. Я одиночка. Полагаюсь только на себя. И ни на кого не работаю. Но добычу надо куда-то девать, особенно находки большой ценности. Я работаю с людьми, которые у меня ее охотно берут и платят большие деньги. Эти же люди могут предложить мне какое-то дело. Если меня устраивает оплата и само дело представляет интерес, я берусь. Наемники живут тем, что их постоянно кто-то нанимает для разных дел. Я живу сам по себе. То, что мне время от времени предлагают, для меня в первую очередь интерес.</p>
   <p>— Правосудие по тебе, видать, просто истосковалось, — нахмурил брови брат Антоний. — Скажу откровенно, я совершенно не в восторге от того, что ты мне сейчас сказал. Но теперь я снова хочу задать тебе вопрос — ты впервые узнал о изумруде уже в замке?</p>
   <p>— А вот здесь я как раз и подозреваю связь с теми событиями, которые произошли только что, — проговорил Шосс, потирая лоб.</p>
   <p>Монах поднял бровь.</p>
   <p>— Мое последнее дело завершилось очень богатым барышом. Я бы даже сказал, баснословно богатым. У меня состоялась беседа с человеком, с которым я давно веду дела. Так вот, этот человек вас знает.</p>
   <p>Глаза брата Антония округлились.</p>
   <p>— В каком это смысле? — не удержался он от восклицания.</p>
   <p>— Не вас лично. Он определил в вас человека, принадлежащего к некоему таинственному ордену "Кара Господня". Который занимается тем, что вы мне в общих чертах назвали сами.</p>
   <p>Монах пристально сощурился. То, что рассказывал ему недавний гость подземелий Зеленой башни, нравилось ему все меньше и меньше.</p>
   <p>— Кто этот человек — не важно. Просто я с ним работаю. Вот он и предложил мне узнать что-нибудь о вашем ордене за большое вознаграждение. Его слова разожгли во мне аппетит. Не алчность, разумеется. Все эти заявления о борьбе со злом, необычных методах, устранениях нежелательных лиц… Помнится, я даже полушутя заявил, что сам бы прибежал к вам наниматься, хотя мне тут же ответили, что вы свято верите в то, чем занимаетесь. А было это аккурат в графской деревушке подле замка Гензенау. В деревенской таверне. Там я вас, святой отец, и видел первый раз. Так что, как видите, не соврал.</p>
   <p>— Продолжай, — сказал монах, который был мрачнее тучи.</p>
   <p>— Вам, наверное, будет неприятно это слышать, но я ночью ознакомился с содержимым ваших карманов. Собственно, оттуда и узнал о "Волчьем глазе". Когда сообщил об этом своему… м-м-м… нанимателю, тот посулил все, что моей душе угодно, если я раздобуду этот камень и информацию о том, что у вас фигурировало как "Дело о Наследии Волчьего глаза". Так я заинтересовался вашим камнем. Потом я вас еще какое-то время "вел". Проник в замок, тем более что случай представился благоприятный, и потихоньку подбирался к изумруду. А поскольку старался не выпускать из виду ваше присутствие, то оказался в курсе и того, что вы намереваетесь предпринять в ближайшем будущем. Понял, что времени у меня в обрез, и форсировал события. Дальше вы знаете, что произошло.</p>
   <p>Брат Антоний вскочил и заходил по комнате взад-вперед. Довольно неприятно слышать о том, что твоя секретная миссия, оказывается, для кого-то вовсе не секрет. Более того, эти "кто-то" тебя чуть не опередили, рискуя открыть всему свету ужасную тайну графской семьи и изумруда, чем нанесли бы непоправимый удар их ордену и, главным образом, ордену тамплиеров. Герцог де Медина боролся с отчаянным желанием крикнуть стражу, чтобы этого Шарля упрятали в темницу поглубже, где он со временем все расскажет — и кто его нанял, и где его искать, и даже то, чего никогда не знал. Брат Антоний искоса взглянул на Шосса. Тот с напускным безразличием занимался графином с вином, хотя монах чувствовал на себе его внимательный взгляд. Да, попробуй такого возьми потихоньку. Устроит кровопролитие — мало не покажется. Уже в курсе, на что он способен. Ну, конечно, разных методов много. Для начала лучше всего не торопиться. Брат Антоний подавил в себе порыв немедленно схватить этого Шарля и бросить в темницу, и попытался успокоиться — снова уселся и принялся размышлять. "Зачем он мне все это рассказал? Ведь должен понимать, что я уж точно не отвечу на его слова отеческим благословением и отпущением грехов. И вот так просто поведал о том, что ему кто-то поручил заняться "Волчьим глазом"?" Монах не выдержал и озвучил эти вопросы.</p>
   <p>— Очень просто, святой отец, — ответил Шосс, так как ожидал их. — Я уже сказал, что сбегать от вас неизвестно куда было бы не самым мудрым решением. Возиться с этим камнем до конца своей жизни, из-за него же скорее короткой, чем длинной, мне не улыбается. Становиться объектом охоты номер один я не хочу. Вы, быть может, хоть как-то поможете расхлебывать это дело, хотя, если честно, большого оптимизма у меня нет, ведь семью де Гензенау вы так и не исцелили. Однако какие-то сдерживающие средства у вас наверняка имеются — читал. Зачем я вам рассказал о себе? Играть роль мелкой сошки, разумеется, уже невозможно. Да, я опытный вор, иногда грабитель, но наивысшей квалификации. Занимаюсь только особыми делами и за многие годы научился обращаться со многими вещами. Прекрасно владею оружием, ибо в моей профессии без этого никуда. И защитить свои интересы умею. Но сейчас мои намерения никак не могут быть направлены против вас, учитывая "Волчий глаз". Я хочу, чтобы вы это поняли, несмотря на мнение о моей персоне. Зачем я вам рассказал о том, что знал о камне и о вашем ордене, да еще от своего контакта?</p>
   <p>— Угу, — не удержался монах. — Как-то ты слишком легко мне сдаешь эту историю. Вместе с человеком, имени которого ты, правда, не назвал, но заявил о его существовании.</p>
   <p>— Есть причина, — Шосс нахмурился. — Последние события все поставили с ног на голову. Мало того, что я вынужден был выйти из такого складного образа пронырливого воришки, так еще и обстоятельства, при которых они произошли, являются неожиданностью не только для вас, но и для меня.</p>
   <p>— Поясни.</p>
   <p>— Я сообщил своему контакту о камне. Он попросил меня его добыть. Времени прошло не так уж много. Я проникаю в подвал, потом попадаюсь вам. Вы привозите меня сюда, пишете свое письмо, отправляете его и… И сюда же быстро прибывает внушительный отряд молодцев, на деле оказавшихся наемниками, которые едва не отправили меня на тот свет, не охвати меня лютая ярость, явно навеянная нашим зеленым другом. Делаю простой вывод — они "вели" вас прямо от замка Гензенау. Ну, наверняка не те, которых мы общими усилиями ухлопали, а те, кто их послал. Спрашивается, откуда они вообще про это знали? Ответ прост. От меня.</p>
   <p>— Что же тебя удивляет? — насупился монах.</p>
   <p>— То, что старина… э-э-э… тот, с кем я работаю, прекрасно знает, что я работаю один и никому не позволю перехватить добычу у меня из-под носа, коли уж я этим делом занимаюсь. А он, как я погляжу, не успев получить от меня сведения, тут же решил заняться делом самостоятельно. Причем даже не потрудившись переговорить со мной.</p>
   <p>— А с чего ты так уверен?</p>
   <p>— Да бросьте, святой отец! Сколько лет этот камень пробыл в семье де Гензенау, и никто на него не посягал. Никто не знал. И тут я случайно узнаю про него и сообщаю своему контакту. И спустя незначительный промежуток времени за ним являются люди, не знакомые ни вам, ни мне. Я не вчера родился. Я в такие совпадения не верю. Это дело решили провернуть без меня, а подобные вещи я никому еще с рук не спускал, — в последних словах Шосса прозвучала холодная ярость.</p>
   <p>— И поэтому ты решил мне рассказать о себе и о твоем нанимателе? — поинтересовался монах, но лицо его было уже не таким мрачным, как раньше.</p>
   <p>— Не в моих привычках болтать о людях, с которыми я работаю. Более того, под пыткой бы не рассказал. И дело не в каких-то там эфемерных идеалах, а в том, что пока ты жив, всегда есть надежда выпутаться. А кто же со мной станет иметь дело, если будет знать, что я распускаю язык? И я с такими дела не имею. Так же как этот человек прекрасно знал, что если уж задача поручена мне, я не потерплю никаких действий у себя за спиной. По крайней мере, если не согласовать их со мной. Не знаю, что он там себе задумал, но со мной безнаказанно такие номера не проходят. Кстати, святой отец, я вам не назвал, что это за человек. Но касательно этого дела я ему ничем не обязан, раз он думал обвести меня вокруг пальца. Более того, поскольку я теперь нахожусь в известной зависимости от изумруда, мне автоматически оказываются ближе ваши интересы, а не того, кто решил меня избавить от камня.</p>
   <p>— Мне крайне не нравятся новости, из которых узнаешь, что о существовании ордена знают совершенно посторонние люди. Более того, люди, в чьи намерения входит нанесение нам ущерба. Раз ты видел кое-что из моей корреспонденции, то…</p>
   <p>— Да, я знаю, что вы Магистр, а ваши письма адресовались Совету и канцлеру.</p>
   <p>— По всем законам логики полагается тебя обезвредить, — заметил монах. — Слишком ко многому ты прикоснулся.</p>
   <p>— В том числе и к изумруду. Все, что я вам сказал, святой отец, несет в себе одну цель. Я надеюсь на взаимный интерес между вами и мной. Как я уже сказал, в этой истории ваша сторона является и моей стороной в силу непреодолимого обстоятельства. Поэтому надеюсь, что мы придем к какому-то соглашению. Более того, может быть, вам пригодятся мои профессиональные навыки. Тем более что один раз это уже произошло. А дела ваши, как я понял, время от времени требуют вмешательства лиц, подобных мне.</p>
   <p>— Преданных делу и верящих в него, — недовольным тоном ответил брат Антоний. — А сейчас я говорю с человеком, который еще совсем недавно намеревался продать подороже все, что о нас узнает вкупе с "Волчьим глазом".</p>
   <p>— Святой отец, я преследую свои интересы, а не чьи-то еще. А мои интересы сейчас слишком осложнены вмешательством "Волчьего глаза". Навредить вам значит навредить себе. И я страшно зол на своего… м-м-м… нанимателя. Отнюдь не собираюсь забыть ему то, что он хотел обойтись без меня. Так что давайте уж решать, что будем делать дальше.</p>
   <p>Монах и сам прекрасно понимал, что решение все-таки нужно принимать. Как было бы хорошо просто устранить этого нахального типа и раз и навсегда покончить с изумрудом. Да, и при этом лишить себя возможности найти средство избавления от похожих вещей. Случись нечто подобное, и все надо будет начинать заново. Да уже и не только в этом дело. Этот человек сейчас единственная ниточка, которая связывает его с предателем где-то внутри ордена, ведь скрепя сердце приходится признать, что этот Шарль прав. Нет, до чего же отвратительное положение!</p>
   <p> Дискуссия продолжилась. Шосс, приговорив графинчик красного вина, ощущал в теле блаженную истому, но отнюдь не терял над собой контроля. Монаху не удалось выпытать из него ни единого слова сверх того, что Шосс сам решил ему поведать. Монаха же терзали опасения по поводу шоссовой излишней осведомленности касательно ордена, и Шосс всячески исхитрялся притушить пожар его разгоревшегося беспокойства. Чувствовалось, что прийти к какому-то окончательному решению вот так вот сразу им не удается. Однако надо было что-то решать.</p>
   <p>— Ладно, на сегодня хватит, — наконец произнес брат Антоний. — Мне еще надо отправить срочное послание одному адресату. Тьфу ты, чтоб мне провалиться! Кого я тут обманываю?</p>
   <p>— Я так понял, речь идет о Совете? — краешком рта улыбнулся Шосс.</p>
   <p>Монах хмуро посмотрел на него и нехотя кивнул.</p>
   <p>— Позволю себе дать здравый совет. Не вздумайте отправлять курьера таким же образом, как предыдущего. Кто-то сейчас внимательно следит за замком, как минимум, в ожидании тех бронированных молодцев, и вашего второго курьера постигнет участь первого.</p>
   <p>— Твоя правда. На этот раз, разумеется, я поступлю иначе, — кивнул брат Антоний, явно не собираясь посвящать собеседника в какие-либо детали. — В сообщении я изложу все, что произошло, вместе с предположением об утечке сведений, если не сказать больше.</p>
   <p>— А что насчет меня?</p>
   <p>— Придется рассказать как есть. Я не могу утаивать такую жизненно важную информацию от Совета.</p>
   <p>— Не рискую показаться фантазером, если предположу, что ваш Совет тут же пришлет за мной раза в три больше людей, чем заявилось нынче. Уже с настоящим приказом препроводить меня куда следует, где мою персону наверняка захотят ознакомить с уймой технических приспособлений для добывания правды, — холодно сказал Шосс.</p>
   <p>Монах устало потер лоб, что-то обдумывая. Шосс не мешал ему размышлять.</p>
   <p>— Да, скорее всего, так и будет, — ответил он спустя какое-то время. — Бессмысленно убеждать тебя в ином.</p>
   <p>— Надеюсь, вы понимаете, что для меня это неприемлемо?</p>
   <p>— А тебя вообще не просили ввязываться в это дело. Я еще должен заботиться о том, что его устраивает, а что нет, — раздраженно сказал брат Антоний.</p>
   <p>— Вы бы мне этого не сказали, кабы именно такое развитие событий устраивало и вас, — заметил Шосс.</p>
   <p>Шосса одарили отнюдь не источавшим счастьем взглядом.</p>
   <p>— Придется взять грех на душу и приуменьшить твои подвиги, — хмуро сказал монах. — Сообщу, что ты работал с каким-то неизвестным нам лицом, но по чистой случайности сдал ему информацию о изумруде и об ордене, не понимая, с чем столкнулся. А уже после твоей неудачной попытки украсть камень это неизвестное лицо предприняло действия по захвату камня прямо здесь, используя подложные документы, что заставляет предположить наличие в ордене шпиона. Скажу, что человек ты весьма ловкий, но считаю, что моего бдительного контроля за тобой здесь в замке как за носителем камня будет вполне достаточно. Находясь непрерывно в поле моего внимания, мы узнаем больше о камне и постараемся использовать тебя как ниточку, ведущую к людям, осмелившимся вторгнуться в замок. Последнее я сказал отнюдь не для красного словца.</p>
   <p>— Догадываюсь, — ответил Шосс.</p>
   <p>— Я хочу, чтобы ты знал: я делаю это не из-за беспокойства о твоей голове, прегрешения которой заслуживают совсем другого обращения. Просто напиши я все как есть до последнего слова, Совет наверняка начнет пороть горячку, и его решение будет далеко не самым лучшим. Хотя, признаюсь, меня оно тоже вводит в искушение как простое и безопасное и, на первый взгляд, вполне естественное, — сурово сказал монах.</p>
   <p>— Никаких иллюзий я и не строил, — усмехнулся Шосс.</p>
   <p>— Вот и отлично. А теперь оставь меня. У нас еще будет много времени для разговоров, но пока что достаточно.</p>
   <p>Шосс выжидательно уставился на монаха. Лицо его красноречиво выражало немой вопрос.</p>
   <p>— Тебя поселят неподалеку от меня, в одних из гостевых покоев. К дверям приставят стражу, чтобы ты не вздумал шататься где попало. Потом я навещу тебя для уточнения некоторых моментов. Пока что все. Иди, я распоряжусь.</p>
   <p>Брат Антоний дернул за один из матерчатых шнуров. В дверях тут же появилась физиономия Себастьяна. Монах отдал необходимые приказы. Себастьян кивнул и поманил за собой Шосса. Тот не то с насмешкой, не то всерьез отвесил святому отцу легкий поклон и направился к двери, прихватив по дороге со стола пару булочек, которые не успел съесть.</p>
   <p>— Святой отец, как называется этот замок? — обернулся Шосс, уже почти переступив порог.</p>
   <p>— Может, тебе еще и карту нарисовать? — язвительно поинтересовался монах.</p>
   <p>— А смысл скрывать? Если вы меня тут сгноите, я все равно никому не расскажу. Если сбегу, сам узнаю у первого встречного, — пожал плечами Шосс.</p>
   <p>Монах обдумал сказанное.</p>
   <p>— Замок Рабле, — произнес он наконец. — Все, иди уже.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 7 –</p>
   </title>
   <p> Шосс осваивал свое новое положение. Прошло чуть больше недели с тех пор, как его водворили в гостевые покои по соседству с братом Антонием, Магистром ордена и полноправным хозяином замка Рабле. Раны Шосса заживали очень быстро, и теперь лишь розовые рубцы напоминали о том, что в этих местах его шкура была изрядно продырявлена. Комнаты, в которых поселили Шосса, были вполне комфортными, без лишней роскоши, но и отнюдь не спартанской обстановки. Гобелены на стенах, удобная кровать, тяжелая, но вполне приличная мебель, уютная гостиная, большой жаркий камин, весело потрескивавший дровами в темные вечера и наполнявший комнаты благостным теплом. Кормили его очень недурно. Во всяком случае, не редькой с горохом, и минимум раз в день подавали неплохое вино. Вот только посуду заменили на оловянную, медную и глиняную.</p>
   <p>Произошло это почти тотчас, как Шосс въехал в свои новые апартаменты — к нему без приглашения ввалились два седобородых старца в черных рясах с откинутыми капюшонами. Они насели на Шосса, как пиявки после купания в заболоченном пруду. Принялись задавать уйму вопросов, возжелали его осмотреть и ощупать не хуже заправского лекаря, который стремится не столько вылечить больного, сколько посмотреть, что у него внутри. Когда Шосс было воспротивился этому назойливому вниманию, ему сунули под нос записку: "Шарль, эти ученые отцы занимались делом о Наследии "Волчьего глаза". Если не хочешь неприятностей, и если вообще желаешь, чтобы тебе помогали, делай все, что они скажут. Брат Антоний". Почерк святого отца был Шоссу хорошо известен, так что он и без подписи догадался бы, чьей рукой она написана. Скорчив кислую гримасу, он подчинился прихотям двух старцев, которые с поистине юношеским энтузиазмом изучали его персону, засыпая градом вопросов, иной раз казавшихся Шоссу совершенно абсурдными. Пару раз один из них, вооружившись глазным увеличительным стеклом, как заправский ювелир, высматривал что-то в недрах висящего на шее Шосса изумруда, делясь своими впечатлениями на латыни с коллегой. Когда Шосс поинтересовался, что там видать интересного, ему ответили что-то на той же латыни. Кое-каким словарным запасом в этом языке Шосс обладал, чтобы понять, что дальше можно не спрашивать. Эти два старика, в частности, едва ли не первым делом изъяли все серебряные столовые приборы.</p>
   <p>— С серебра есть мне происхождение не позволяет? — спросил Шосс, глядя, как слуги уносят серебряную посуду и заменяют ее на оловянную, медную и глиняную.</p>
   <p>— Расплавленное олово однажды может показаться тебе куда приятнее на ощупь. А такой момент рано или поздно наступит, — сухо ответил один из стариков.</p>
   <p> Удовлетворив первое любопытство, старцы стали посещать Шосса гораздо реже, но успели одарить его деревянной коробочкой, сродни той, в тайнике, где у него находилось много стеклянных флакончиков, наполненных всевозможными хитрыми зельями. В этой коробочке стройными рядами содержалось два вида флаконов. Содержимое пузырьков синего стекла, которых было гораздо больше, старцы наказали Шоссу пить ежедневно по десять капель с утра. Из содержимого красных флаконов надлежало выпить тридцать капель, если Шосс вдруг почувствует, что на него накатывает приступ ярости. В углу коробочки оказался и третий вид пузырьков в единственном экземпляре цвета беззвездной ночи. Про него было сказано особо. Им требовалось воспользоваться только в том случае, если не поможет красный. Причем ни в коем ином случае, если он не желает отправиться на тот свет раньше времени. Когда Шосс спросил, что произойдет, если не поможет и этот, старцы переглянулись, перекрестились и оставили его вопрос без ответа.</p>
   <p>— А зачем вообще все эти зелья? — задал Шосс естественный вопрос, хотя уже сам догадался, в чем дело.</p>
   <p>— Их пьют для контроля ярости, которая со временем будет в тебе расти вплоть до момента, когда станет необходимо уединиться в надежном месте. Кажется, это было и так понятно, пока мы объясняли тебе, что и когда пить.</p>
   <p>— Ну, мало ли. Может, в черном пузырьке вообще быстродействующий яд. Красный не помог, значит, дело дрянь. Хлоп — черный, а туда чья-то заботливая рука подлила решение всех проблем. Разумеется, не для того, кто будет носить эту сомнительную аптечку.</p>
   <p>По лицам ученых отцов Шосс вдруг догадался, что такая мысль посещала не его одного. Но его заверили, что в черном флаконе не яд, а просто очень опасное сильнодействующее средство, которое можно рискнуть применить только в случае если ничего другое уже не помогло. В обычном состоянии оно вызовет почти мгновенное забытье и быстрое угасание жизненных функций вплоть до смерти.</p>
   <p> Кроме старцев Шосса изредка навещал только брат Антоний, да один раз заглянул начальник стражи де Варон. Шосс никак не ожидал, что тот, звякнув кольчугой, неожиданно достанет откуда-то из-под плаща две запыленные бутылки отличного вина, после чего выразит благодарность за помощь в устранении чужаков. Стараясь не касаться обстоятельств заключения Шосса, начальник стражи выразил восхищение его боевыми навыками, пожелав, чтобы среди его людей было побольше таких опытных бойцов, после чего поинтересовался, нет ли у Шосса желания иногда разминаться в тренировочном зале подле арсенала. Заодно он был бы рад, если бы гость (он употребил именно это слово) немного поупражнял его людей. Рыцарей в замке мало, и они не тренируют простых солдат, а инструкторов на данный момент нет вовсе. Его же люди хоть и хорошие солдаты, но лишняя подготовка им не повредит, особенно если им покажут парочку новых финтов. Шоссу эта идея понравилась. Просидев несколько дней взаперти, он был готов ухватиться за любую возможность выбраться за пределы своих комнат, а брат Антоний пока что такого разрешения не давал, сухо сказав что-то вроде "нечего тебе там делать". Поэтому он, не тратя времени на излишние разговоры, выразил свое согласие. Тем более вино оказалось превосходным, а регулярные тренировки ему самому не помешают. Шосс только выразил опасение, что брат Антоний будет возражать, но де Варон ответил ему, что монаха берет на себя. К немалому удивлению Шосса, брат Антоний дал свое согласие и Шосс получил возможность два раза в день проводить по два часа в тренировочном зале, где не оказалось недостатка в желающих поупражняться с ним. Шосс нашел, что солдаты гарнизона далеко не первый день держат в руках оружие, но все-таки до мастеров им далеко. Он показал им для начала несколько приемов на мечах, после чего разбил на пары и заставил тренироваться в поте лица. Сам же для себя выбрал двоих наиболее толковых бойцов и упражнялся с ними вдвоем одновременно в свое удовольствие.</p>
   <p> Во время очередного визита брата Антония, который заглядывал посмотреть, как поживает его новый подопечный, Шоссу удалось выпросить разрешение посещать библиотеку замка. Во всяком случае, ту ее часть, в которую можно было пустить постороннего человека. Сначала монах был настроен ответить отказом, но Шосс пояснил, что библиотека в дополнение к тренировочному залу даст ему возможность убить время и не умирать со скуки самому, что не позволит ему со временем всерьез начать подумывать о тяготах пребывания в замке. В конце концов, чем может повредить прочтение интересных свитков и летописей? Монах согласился, что вреда, пожалуй, не будет, если ум его подопечного займется еще чем-то, кроме невеселых мыслей о камне и, чего доброго, о побеге. Шосса повсюду сопровождали два довольно неразговорчивых стражника, скорее, для порядка, чем для того, чтобы помешать ему сбежать — на этот счет брат Антоний иллюзий не строил. Однако они же не позволяли ему зайти куда-то, куда вход ему был заказан.</p>
   <p>Шосс, выпрашивая себе разрешение бывать в библиотеке, в первую очередь интересовался отнюдь не книгами, а увеличением своего ареала обитания. Чем больше свободы он получал за пределами своих апартаментов, тем больше это было ему на руку. Тренировочный зал, библиотека и часть замкового двора для почти свободного перемещения были куда полезнее непрерывного сидения в комнатах от завтрака до ужина. Тем более что к двору примыкали подсобные строения типа кузницы и столярной мастерской, где в изобилии водилась уйма полезных инструментов и интересных вещичек.</p>
   <p>Когда брат Антоний в очередной раз заглянул к нему вечером, Шосс поинтересовался, как обстоят дела на его счет. Монах ответил, что давным-давно отправил соответствующее послание, однако ответа с указаниями пока что не получил, и что гарнизон замка приведен в повышенную боевую готовность, чтобы предотвратить любое появление непрошеных визитеров.</p>
   <p>— А вы не отправляли людей на поиски тех, кто мог дожидаться ваших подложных гостей где-то в окрестностях замка? — спросил Шосс.</p>
   <p>— Нет, — ответил монах. — А зачем?</p>
   <p>— Не исключено, что другая часть отряда поджидала сообщников. В виде прикрытия, например. Или же кто-то оттуда руководил действиями всей шайки. Находиться они, конечно, могли где угодно — от оврага до постоялого двора, но кто мешал хотя бы попытаться? А вдруг знакомое лицо попадется или еще что-нибудь случится? Ведь, как я понимаю, от тех, кто выжил в недавней схватке, надежд что-то узнать все меньше.</p>
   <p>Шосс уже был в курсе от лекаря, который первые дни заботился о его ранах, что из уцелевших наемников двое уже умерли, не приходя в сознание, а оставшиеся двое лежат в горячке и прогнозы у лекаря самые неутешительные.</p>
   <p>— Гм. Может, ты и прав. Но у меня не так много лишних людей, чтобы я… Впрочем, я вообще занят другими делами, — ответил монах.</p>
   <p>— Нашли что-нибудь у этих типов?</p>
   <p>— Если я сочту нужным тебе что-то рассказать, ты об этом узнаешь первым, — холодно сказал брат Антоний.</p>
   <p> Внимательный глаз Шосса находил некие перемены в поведении монаха. Первые дни казалось, что брата Антония интересуют только недавние события, включая персону Шосса. Это проявлялось в разговоре с ним, когда он осторожно пытался выведать у Шосса новые подробности; в указаниях, которые давал на его счет. Последние же два дня мысли брата Антония, если, конечно, Шоссу не чудилось, пребывали где-то еще. Он все так же был настороженно-внимателен со своим пленником, но у Шосса складывалось впечатление, что брат Антоний даже в разговорах с ним постоянно думает о чем-то другом. Шосс связывал эту — не исключено, что только ему заметную перемену, — с возможными визитами двух курьеров. С возможными — потому что он не был до конца уверен. Но уже после прибытия первого человека, с которым Шосс столкнулся во дворе, монах выглядел весьма озабоченным. После визита второго, о котором он услышал краем уха от солдат в тренировочном зале, монах как раз, казалось бы, мыслями переключился на нечто другое. Шоссу лучше кого бы то ни было можно было об этом судить. Он был как пациент с редким заболеванием на приеме у врача, который поначалу все свое внимание уделяет ему, но потом у врача появляется другой редкий больной, и первый пациент вдруг чувствует, что врач уже не так внимателен к нему, как раньше. Он все так же осматривает его, задает вопросы, щупает пульс и смотрит язык, но в его движениях возникает нотка машинальности. Появляются шаблонные слова и отговорки, а внимание иногда до того неожиданно отвлекается, что ответ на простейший вопрос требует необычайно долгого времени. Словно вы спрашиваете у человека, который час, а он вам механически кивает, и лишь потом, словно встрепенувшись, переводит взгляд на часы и отвечает по существу. Поскольку дела монаха слишком серьезно могли касаться шоссовой шкуры, тому до смерти хотелось узнать, что же так вдруг стало занимать святого отца помимо его персоны и фальшивых посланцев Совета.</p>
   <p> Итак, прошло чуть больше недели, когда Шосс, едва наступила ночь, собрался приступить к освоению замковых территорий без участия до назойливости бдительной стражи. За несколько дней своих вполне законных перемещений по замку он успел слямзить достаточно подручных средств, чтобы обзавестись кое-какими полезными приспособлениями. Собственно, возможность стянуть что-нибудь нужное на деле интересовала его гораздо больше, чем прогулки по двору или посещение библиотеки. Поэтому, добиваясь для себя дополнительных свобод, Шосс преследовал отнюдь не праздные цели.</p>
   <p> Выбраться из комнаты можно было тремя путями. Первый, самый естественный, подразумевал дверь. Но за ней дежурила стража, которой было бесполезно объяснять, что ему нужно куда-то сходить, причем без нее. Второй проходил через широкую каминную трубу. У Шосса достало бы сноровки вскарабкаться внутри нее наверх, но путь этот был в известном смысле одноразовым, например, на случай побега. Потому что потом только полный идиот не догадается, почему его вещи до невозможности вымазаны сажей. Третий вел через окно. Но до земли было, на глазок, футов семьдесят. Прыжок на булыжную поверхность означал бы вполне однозначный исход. А кладка стены, надежная, хоть и с некоторыми изъянами, тоже не предполагала возможности свободного по ней перемещения. Шосс выудил из импровизированного тайника за камином моток длинной веревки с приделанными с одной стороны железными крючьями, которые он очень удачно позаимствовал подле кузницы. На ней вполне можно было спуститься во двор, но у Шосса на этот счет имелись другие планы. Выше его апартаментов в стене виднелись маленькие окна какого-то помещения под самой крышей, и, судя по наблюдениям, там никто не жил — свет в нем никогда не горел. Возможно, подсобные комнаты. Выше уже находилась крыша с торчавшими из-под нее подстропильными балками, одна из которых находилась аккурат над шоссовым окном, а также небольшой зазор между скатом крыши и стеной, который как служил вентиляцией чердачных помещений, так и давал возможность сбрасывать на голову нежелательных лиц внизу всякие подходящие для этого вещи вроде каменных ядер или стрел. Этот зазор с выглядывавшими балками тянулся вдоль всей стены, так что нельзя было бы утверждать, что Шоссу персонально повезло. Обычная конструкция для высоких каменных строений предположительно оборонительного назначения. Именно на эту балку Шосс со второго раза и забросил свое импровизированное снаряжение. Проверив, насколько это было возможно, надежно ли зацепилась веревка, Шосс вздохнул и вылез в окно. Риск, разумеется, присутствовал, но веревка выглядела прочной, а крючья Шосс прилаживал своими руками. Да и не впервой ему заниматься чем-то подобным. Положение обязывает. Взобравшись по веревке до самого верха, Шосс нырнул в неширокую щель между скатом крыши и верхней кромкой стены и оказался на самом верхнем чердаке. Тут было темно и пыльно. Шосс запалил фонарь, которым разжился в библиотеке, и осмотрелся. Массивные стропила, потемневшие от смолы и времени, уходили вверх под темный скат крыши, откуда раздавался подозрительный шорох. Должно быть, там гнездились летучие мыши. Вокруг, насколько позволял увидеть свет фонаря, тут и там валялся всякий хлам в виде поломанной, дряхлой мебели, каких-то корзин, ящиков и прочей дребедени. Кое-где в специально оборудованных стойках лежали пирамидки каменных ядер, а также виднелись большие бочки, предположительно со смолой. Шосс осторожно, стараясь не шуметь, пошел вперед, туда, где светлело слуховое окошко, которое, по логике вещей, должно было вести на внутренний скат крыши.</p>
   <p>Вообще замок, по его наблюдениям со двора, представлял собой цельную конструкцию, в которой по углам выдавались полукруги четырех башен, увенчанных зубцами и конусообразной кровлей, возвышавшимися над боковыми стенами, скат крыш которых под небольшим углом сходился к основанию центральной башни. Она же высилась над всеми прочими, и ее зубчатая корона не имела крыши. Шосс, разумеется, еще не видел замок со всех сторон, и мог лишь предполагать. Пока что его глазам представлялась возможность рассматривать здание со стороны той стены, где располагались парадные двери, ведущие в основной двор, а также с той, которая была от нее справа и выходила на подсобные строения — кузницу и прочее. В левой части двора, поодаль от ближней левой башни замка, если стоять лицом к парадному входу, красовалась Зеленая башня, с которой Шосс уже был знаком и которая была ближе к главным воротам, чем сам замок. Где-то же за замком должна была находиться Синяя башня, которую Шосс до сих пор так и не видел. Но как раз теперь он и собирался заполнить в своем представлении все пробелы, касающиеся замковой архитектуры. Комнаты Шосса располагались по соседству с ближней правой башней, где в ней на этом же этаже обитал брат Антоний. Окна монаха охватывали в общей сложности панораму чуть более 180 градусов, в то время как Шоссу оставалось любоваться только тем видом, который открывался из окон стены, выходящей к подсобным помещениям. Но виды его интересовали мало, а вот то, что внизу находились не казармы, а рабочие строения, где ночью не привыкли бодрствовать, ему было на руку. Особенно если принять во внимание тот факт, что он только что вылез через окошко по веревке и намеревался делать это и впредь.</p>
   <p> Высунув нос в слуховое окно, Шосс убедился, что его ожидания оправдались. Оно вело на черепичный скат крыши, уходивший к основанию центральной башни под небольшим углом. Достаточно небольшим, чтобы такой ловкий тип, как Шосс, без труда смог перемещаться, куда ему вздумается. Выбравшись на крышу, Шосс вскарабкался по ней к основанию центральной башни и принялся осматриваться.</p>
   <p> В течение получаса он шнырял взад и вперед по кровлям замка, составляя в своем уме общую карту его внешнего строения. Предположения подтвердились — замок имел те самые очертания, которые ему представлялись ранее. Нашлась и Синяя башня. Она имела почти зеркальное расположение относительно замка и Зеленой башни, т.е. находилась за замком несколько левее и чуть поодаль от него, на таком же удалении, как и Зеленая. Стена опоясывала замок в виде овала, в одном конце которого, почти напротив главного входа в замок, располагались центральные ворота, а у другого конца, по соседству с Синей башней, находились казармы. Сам замок имел форму прямоугольника с выступами башен по углам, вытянувшегося внутри овала внешних стен. Судя по огонькам факелов и фонарей, на верхушке всех башен дежурили часовые. Стражники, не торопясь, совершали обход по внешней стене. Внизу, во дворах, тоже расхаживали вооруженные люди — одна из двух причин, по которой Шосс решил организовывать свои прогулки с крыши замка. Во-первых, с крыши гораздо удобнее, ведь отсюда он может все видеть и попасть почти в любую часть территории. А во-вторых, крайне затруднительно будет объяснять стражнику, обнаружившему свисающую из шоссова окна до самой земли веревку, что она там делает. Стражники в таких случаях проявляют редкую несговорчивость, предпочитая поднимать тревогу и шуметь из-за всяких пустяков.</p>
   <p> Две ночи Шосс посвятил освоению новых территорий. Попасть не удавалось только туда, где на входе стояли часовые. Например, в Синюю башню, где, предположительно, обитали те, кого брат Антоний называл учеными отцами, и где, по логике вещей, можно было обнаружить уйму интересного. К сожалению, прокравшийся к единственному наружному входу Шосс обнаружил, что внутри дежурит как минимум один стражник. Для него, разумеется, не составило бы труда отправить его видеть сны, но иди потом объясняйся с монахом. Ведь у Шосса больше не было под рукой его бесценного арсенала, с помощью которого он мог бы усыпить стражника так, что тот, проснувшись, сам бы не понял, что произошло. А если стражник очухается и обнаружит на затылке здоровенную шишку, то наверняка поймет, что она вскочила там не сама. Даже если не обвинят Шосса, то начнут искать несуществующего шпиона или лазутчика, усилят меры безопасности. Заодно припомнят Шоссу, что он может иметь некую связь с потенциальным врагом, что заставит брата Антония пересмотреть условия его содержания. Нет, это не вариант. Приходится удовлетворять свое любопытство совершенно незаметными методами — на счастье замковой стражи. Поэтому Синяя башня пока оставалась недоступной, зато Шосс убедился, что способен проникать с крыши в угловые башни замка через окна, запиравшиеся настолько нехитро, что справиться с этим не составляло труда. Тем более Шосс во время своей первой ночной прогулки уже успел разжиться кое-какими вещичками, которые не удалось стянуть при дневном свете.</p>
   <p> Минули очередные сутки. Шосс стоял у открытого окна в своей комнате, вдыхая ночную прохладу и аромат невидимых отсюда цветущих растений. Время было за полночь. В скором времени он собирался продолжить свои похождения. Веревки с крючьями, которые Шосс заботливо снимал после завершения своих вылазок, уже лежали на столике вместе со связкой импровизированных отмычек и кое-какой мелочевкой. Но не успел он взяться за дело, как вдруг со двора послышались голоса и лязг открываемых малых ворот. Судя по раздавшемуся следом цокоту копыт, во двор кто-то стремительно въехал. Поздновато для визитов. Шосс высунулся в окно, хотя понимал, что угловая башня аккурат в самый раз заслоняет от него малые ворота. Навострив уши, он ловил каждый звук, но речь было не разобрать. Стало ясно, что неизвестный прибывший быстро проследовал в замок. Спустя короткий промежуток времени по соседству с шоссовой комнатой зашумели. Шосс прилип ухом к своим дверям. Так, насколько он понял, к брату Антонию опять кто-то явился. Ох, узнать бы, кто и зачем. Ведь от Совета до сих пор не было известий, а Шосса, по вполне понятным причинам, невероятно интересовало, какое решение будет вынесено на его счет. Но в гости к монаху не пройдешь, и в коридоре под дверями тоже подслушать не удастся. Однако был еще один вариант, который можно попробовать оперативно претворить в жизнь. Не пора ли освоить его? Даже если сейчас ничего интересного он не узнает, это очень пригодится на будущее. Кроме того, деятельность святого отца, пожалуй, вообще исключала словосочетание "ничего интересного".</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> — Доброй ночи, брат Антоний. Сожалею, что в такой поздний час, но я к вам с письмом от Совета Магистров, — прямо с порога сказал вошедший в комнату приезжий в кольчужных доспехах и зеленом плаще с белой окантовкой.</p>
   <p>— Сэр Томас, — удивленно ответствовал только что поднятый с постели монах. — Рад вас видеть.</p>
   <p>— Совет решил — в свете того, что вы изложили в своем послании, самое разумное будет отправить его распоряжения вместе с тем, кого вы знаете лично, — сказал рыцарь, предугадывая вопрос герцога де Медина.</p>
   <p>— Резонно, — кивнул монах. — В прошлый раз сюда уже заявилась некая компания с приказами. Должно быть, вы устали с дороги? Для вас немедленно приготовят покои, — брат Антоний дернул за один из шнуров у стены. — Приказать проводить вас?</p>
   <p>— Это успеется, — ответил рыцарь, подходя к монаху и вручая ему запечатанные письма. — Возможно, у вас возникнут какие-то вопросы и я уполномочен пояснить вам все, что в моих силах.</p>
   <p>— А от кого второе? — спросил монах.</p>
   <p>— От канцлера.</p>
   <p>Печать подтверждала слова рыцаря. На вызов вошел Себастьян. Брат Антоний распорядился приготовить комнаты для гостя и принести ужин, от которого изрядно уставший в дороге сэр Томас отказаться был уже не в силах.</p>
   <p>— Как здоровье брата Мигеля? — поинтересовался хозяин замка.</p>
   <p>— Отличное, дай ему Боже многие лета, — ответил рыцарь. — Известия от вас привели дона Мигеля в сильное беспокойство, что и неудивительно. Но лишь прибавили ему бодрости.</p>
   <p> — Рад слышать. Брат Мигель всегда отличался преданностью ордену, хотя, на мой взгляд, бывает излишне поспешен в выводах и горяч в методах, — улыбнулся монах.</p>
   <p>Прибывший рыцарь тактично поднял глаза к потолку.</p>
   <p> Принесли ужин для рыцаря. Брат Антоний пригласил сэра Томаса утолить голод, а сам распечатал письма и внимательно принялся читать.</p>
   <p> "Антонио де Альба, герцогу де Медина, Магистру ордена в собственные руки от Совета Магистров ордена Кары Господней.</p>
   <p> Почтенный брат! Глубокое беспокойство вызвало в Совете Ваше последнее письмо касательно событий, произошедших после того, как Вы по решению Совета отправились принимать меры для окончательного решения дела о "Наследии". Проникновение чужаков в замок ордена с поддельными документами — случай вопиющий и немыслимый. Тем более опасным является факт осведомленности этих людей об одном из самых засекреченных дел ордена. Дону Мигелю поручено немедленно заняться этим. Однако Ваши предположения об утечке сведений мы считаем несколько преждевременными, хотя и не лишенными некоторых оснований. Исходя из Ваших слов, Ваш пленник, некий Шарль, передал кое-какие случайно добытые им сведения о "Волчьем глазе" неизвестному лицу. Более чем вероятно, что он сообщил этому лицу гораздо больше, чем признался Вам. Например, сведения из Вашей переписки о Вас лично и нашем ордене. Обладая достаточной сноровкой, вполне можно изготовить приличную копию печатей на письмах, в которых Вы не подозревали подлога, что мы находим вполне естественным. Мы принимаем во внимание то, что этот человек стал новым носителем изумруда, а также наш интерес в продолжении изучения дела "Наследия". Но, учитывая обстоятельства, в каких он стал новым носителем, а также тот факт, что он выполнял эту работу для некого третьего лица, мы считаем необходимым следующее:</p>
   <p>I) Человек, именующий себя Шарль, должен быть немедленно помещен в одиночную камеру в подземельях Зеленой башни. Его необходимо надлежащим образом изолировать от общения с кем бы то ни было, кроме уполномоченных на то лиц, а также к нему должны быть применены известные меры по ограничению подвижности.</p>
   <p>II) К Вам будет направлен дон Мигель для личной работы с пленником. Он полагает, что сумеет узнать у этого человека все сведения, касающиеся третьего лица и информации, которая была тому сообщена.</p>
   <p>III) Ваши действия касательно семьи де Гензенау совет одобряет и оставляет целиком и полностью на Ваше дальнейшее усмотрение. Можете передать графу выражение самой искренней радости по поводу вероятного избавления от тяготеющего с давних пор над семьей зла.</p>
   <p>IV) Гарнизон замка Рабле будет восстановлен до прежней численности. Рыцарям уже отосланы все необходимые распоряжения. Подготовьтесь к приему.</p>
   <p> Отдельно хотим выразить одобрение всеми предпринятыми Вами действиями, за исключением слишком мягкого обращения с пленником. Несмотря на его помощь в обезвреживании вторгшихся чужаков, не стоило делать серьезных послаблений, учитывая, что он главный подозреваемый и единственная фигура касательно утечки информации из ордена. То, что он при этом является еще и носителем "Волчьего глаза", лишь усиливает его важность и опасность. Никоим образом не ставим Вам это в вину, но дальнейшую работу с пленником будет проводить дон Мигель. Просим Вас оказывать ему всяческое содействие.</p>
   <p>Это письмо, учитывая обстоятельства, мы отправляем с сэром Томасом, которого Вы знаете лично. Он уполномочен отвечать на все Ваши вопросы.</p>
   <p>Храни Вас Бог, брат наш"</p>
   <p>Прочитав первое письмо, монах немедленно принялся за второе.</p>
   <p>"Брат Антоний. Если Вы еще не прочитали письмо Совета, прочтите прежде его.</p>
   <p>К тому, что сообщает Вам Совет, хочу добавить от себя несколько строк. Я всегда всецело доверял Вам и полагаю, что у Вас были основания поступать так, как Вы поступили. Мне удалось убедить Совет в отсутствии острой необходимости переправлять камень в Цитадель для инициации процедуры его полного обезвреживания, однако Совет счел необходимым вмешательство дона Мигеля. Кроме того, я разделяю Ваши опасения по поводу того, что среди членов ордена завелся шпион. Сомнения касательно некоторых дел в свете изложенных Вами событий лишь утвердили меня в моих подозрениях. К сожалению, я не имею представления, откуда происходит утечка. У меня был разговор с доном Мигелем, в котором, несмотря на решение Совета, я попросил его начать негласные поиски возможного предателя на всех уровнях. Дон Мигель, как человек безусловно преданный нашему ордену, выразил согласие с моим пожеланием и заверил меня, что до отъезда в замок Рабле отдаст все необходимые распоряжения своим доверенным офицерам.</p>
   <p>Но вот что я еще хотел сообщить Вам. Вы уже должны были получить одно сообщение от епископа Шартрского. Он отписал мне и отдельно отметил, что похожее письмо отправил и Вам. Не могу передать Вам, брат мой, насколько серьезное беспокойство вызвало во мне это письмо. Хочу сообщить Вам, что я получил несколько известий от некоторых источников в означенной области. До письма епископа я не видел ничего угрожающего, однако теперь свидетельства о том, что в областях, прилегающих к Шеронскому лесу, отмечены исчезновения людей, меня очень тревожат. Кроме того, в донесениях, полученных мной, фигурируют находки растерзанных тел. Я не знаю, связаны эти случаи между собой, или нет, но в свете неожиданно всплывшего упоминания Нейской башни мы обязаны провести расследование. Не исключено, что это всего лишь совпадения: стая попробовавших человеческой крови хищников и бредни приговоренного к смерти разбойника. Я поручаю Вам негласно провести расследование. Полагаю, что преждевременно беспокоить Совет упоминаниями о Проклятом Инквизиторе, пока мы сами не будем иметь на руках какие-то сведения. Население деревень несколько обеспокоено пропажами людей, но пока их число вписывается в средние показатели жертв хищных зверей, с которыми время от времени приходилось иметь дело и им, и нам, разоблачая мифы и легенды о присутствии зла. Пока мне известно, что старостами деревень наняты партии охотников, которые должны сократить популяцию хищников в округе, заодно выследив именно тех, кто нападал на людей. Мы же со своей стороны должны убедиться, что Нейская башня не имеет к этому никакого отношения. Дай Бог, чтобы так оно и было, ведь иначе, в сравнении с этим, заботы по делу о Наследии покажутся нам сущей безделицей. Полагаю, что Вы, как всегда, примете все нужные меры и разберетесь в ситуации.</p>
   <p>Робер де Врие»</p>
   <p> Лицо брата Антония выразило серьезную озабоченность. Пока сэр Томас заканчивал свою трапезу, он сосредоточенно о чем-то размышлял, машинально теребя четки. Застывшим взглядом монах созерцал пляшущее пламя одной из свечей. Мысли его были не здесь.</p>
   <p> Из состояния задумчивости его вызвало вежливое покашливание рыцаря. Монах встрепенулся.</p>
   <p>— У вас будут ко мне вопросы? — спросил сэр Томас.</p>
   <p>— Несколько, если позволите, — кивнул монах. — Меня в первую очередь интересует, как разделились мнения в Совете.</p>
   <p>— Они действительно разделились. Совет был очень обеспокоен. Только влияние канцлера заставило его не выносить скоропалительных решений. Тем не менее, заседание растянулось на два дня, что довольно необычно.</p>
   <p>— Когда ожидается пополнение гарнизона?</p>
   <p>— В самом скором времени. Гонцы уже разосланы.</p>
   <p>— Хорошо. Я бы хотел еще кое-что уточнить, — монах взял в руки письмо Совета и принялся зачитывать оттуда некоторые моменты, задавая сэру Томасу вопросы.</p>
   <p>Сэр Томас отвечал, вставляя время от времени свои личные комментарии. Когда они закончили, монах удовлетворенно кивнул и отложил письма в сторону.</p>
   <p>— Когда ожидается прибытие дона Мигеля? — спросил он.</p>
   <p>— Думаю, самое позднее — послезавтра, — ответил рыцарь.</p>
   <p>— Это означает, что мне придется отдать приказ о заключении Шарля в одну из одиночных камер Зеленой башни не позднее утра, — в голосе монаха слышались сомнение и беспокойство.</p>
   <p>— Не вижу препятствий к тому, чтобы сделать это прямо сейчас, — заметил рыцарь.</p>
   <p>— Отдельно было отмечено, что моим действиям полностью доверяют. Поверьте, все мои решения строго взвешены и продиктованы обстоятельствами, — ответил монах. — Уверяю вас, я знаю, что делаю. С этим человеком не все так просто. Рано утром стража будет извещена, когда я переговорю с начальником гарнизона. Шарлю в утреннюю пищу добавят сильнодействующее средство, которое позволит нам без осложнений перевести его в Зеленую башню. Стража понадобится лишь на всякий случай, если, по каким-то причинам, Шарль не съест свой завтрак. Я распоряжусь обо всем необходимом, а вы, сэр Томас, можете теперь с чистой совестью идти отдыхать.</p>
   <p>Рыцарь попрощался с братом Антонием и, ведомый Себастьяном, отправился в приготовленные для него комнаты. Монах остался один. Он еще какое-то время посидел за столом, потом открыл ящик и положил туда полученные письма.</p>
   <p>— Ладно, с приказаниями подождем до утра, — сказал монах сам себе. — Пусть Шарль эту ночь доспит спокойно. Кто знает, что будет потом?</p>
   <p>Он задул свечи канделябра, стоящего на столе, и направился в свою спальню.</p>
   <p>— Эх, совсем не на это я рассчитывал, — с разочарованием пробормотал он, удаляясь.</p>
   <p>Наступила тишина. Комната погрузилась во тьму. Лишь свет звезд проникал из окошка в темную комнату, да искорки подернутых пеплом углей в камине еще тлели остатками прежнего жара.</p>
   <p>— А я-то как на это не рассчитывал, — пробормотал Шосс, гревший уши у окна этой самой комнаты, вися снаружи в импровизированной люльке.</p>
   <p> Все это время он самым нахальным образом подслушивал разговор между сэром Томасом и монахом, спустившись по веревке из окна пустовавших комнат сверху, в которые он проник с крыши. На веревке он закрепил концы куска парусины, в которой, зафиксировав ее на передвижном креплении, уютно сидел, пока высокие особы вели по другую сторону окна свою конфиденциальную беседу. Ну что же, оставалось только порадоваться тому, что он так удачно подслушал важный разговор, касавшийся его напрямую. Ведь уже завтра ему полагалось снова очнуться в каменном мешке. Замечательно. Шосс почувствовал, что закипает. Как бы не пришлось прибегать к воздействию красного флакончика. Капли-то из синего он принимал регулярно. Но что делать теперь? Немедленно дать деру, или сначала задушевно побеседовать с братом Антонием, заглянув к нему в опочивальню? Правда, был бы толк… Однако, раз уж он здесь, пожалуй, не стоит отказывать себе в любопытстве ознакомиться с содержимым стола святого отца. Наверняка там найдется еще что-нибудь интересное. Рассудив так, Шосс мигом вскрыл нехитрую задвижку окна и бесшумно проник в темную комнату.</p>
   <p> Монах, может быть, еще и не спал, но уж точно находился в постели, судя по тем скрипам, которые издавала кровать, пока он ворочался. Значит, если отче надумает за чем либо заявиться сюда, он успеет услышать его и ретироваться. Что ж, удовлетворим свою любознательность.</p>
   <p> Минут десять Шосс потратил на изучение стола брата Антония, после чего извлек из него несколько документов. Первым делом он ознакомился с содержанием писем за печатями канцлера и Совета.</p>
   <p>— Значит, "известные меры по ограничению подвижности", — хмуро пробормотал Шосс.</p>
   <p>Ему совершенно не улыбалось вновь оказаться в каменном узилище с цепями на всех конечностях и с еще меньшими надеждами на благоприятный исход дела. Как ни был он возмущен предписанными мерами касательно своей персоны, содержание письма канцлера его заинтриговало. Это что за Нейская башня такая, что заставляет канцлера нервничать больше, чем "Волчий глаз"? Куда уж хуже? Где-то тут должно быть письмо епископа Шартрского. Шосс перебрал бумаги. А вот и оно.</p>
   <p> "Брат Антоний. То, что я пишу в этом письме, кажется совершенно немыслимым, ибо мы полагали, что раз и навсегда покончили с тем делом. Однако произошло нечто, о чем я должен немедленно вам поведать. Брат Фредерик, тот самый, который присутствовал тогда вместе с нами, волею судьбы исповедовал в городской тюрьме одного приговоренного к смерти преступника. То, что поведал ему осужденный, заставило брата прибежать ко мне и просить меня, чтобы я своим влиянием забрал заключенного в один из наших монастырей и допросил лично, потому что рассказанное им носит очень важный и пугающий характер. Брат Фредерик не мог нарушить тайну исповеди, ведь он примерный католик, как вы знаете, и лишь сказал мне, что дело касается Нейской башни. Якобы заключенный там побывал. Должен вам сразу заметить, что до меня стали доходить слухи о пропажах людей в районе Шеронского леса. Упоминание о Нейской башне очень встревожило меня, ведь, насколько мне известно, с тех самых пор ее больше никто никогда не видел. Я немедленно принял меры, и уже вечером того же дня узник был переведен под мою ответственность. Его доставили в монастырь Сен-Жак, куда безотлагательно прибыл и я. Осмотрев этого человека, я пришел к выводу, что прежде чем побеседовать с ним, этот человек, некий Николя Дюпре должен быть приведен в порядок, умственный и физический. Я поручил его заботам братьев, и уже через три дня их усилия оказали благостное воздействие на этого преступника, приговоренного к смерти за грабеж и убийство. После этого я счел возможным с ним переговорить. Мне удалось услышать от него все то, что он рассказал брату Фредерику, и я могу лишь констатировать невероятное: он, вне всяких сомнений, был в Нейской башне и, что самое непостижимое, столкнулся там с Проклятым Инквизитором. Который, как утверждает узник, убил его брата и выпил его душу. Этот Николя — человек пришлый в наших местах. Я спрашивал так и этак, но он не путался в своем рассказе и описывал детали, которых не мог знать никто, кроме тех, кто бывал прежде в Нейской башне и, более того, лично видел Проклятого Инквизитора. Но Инквизитор должен быть мертв! Однако это же и утверждает Николя. Он клялся и крестился, что видел перед собой мертвеца и что до смерти не забудет это зрелище. Но мертвеца, который убил его брата и что-то с ним сделал, после чего подбирался и к самому Николя. Если то, что говорит узник, является правдой, Боже, помоги нам, ведь это означает, что предсмертные проклятия Инквизитора сбываются! Когда я думаю об этом, меня охватывает дрожь. Сейчас я напишу Вам все то, что поведал мне Николя Дюпре, и что до этого он рассказывал брату Фредерику…"</p>
   <p> Шосс читал длинное письмо, и чем дальше он читал, тем больше недоумения выражалось на его лице. Закончив читать, он не на шутку задумался. С одной стороны, вся эта история тянула на деревенскую страшилку, которой крестьянские бабы обычно пугают непослушных детей. С другой, письмо было написано епископом Шартрским, который наверняка не увлекается страшными сказками на ночь, да еще пишет об этом. А получателем был брат Антоний, Магистр ордена Кары Господней. Даже все это вместе еще совсем недавно вызвало бы на лице Шосса презрительную скептическую усмешку, но "Волчий глаз", пока что мирно покоившийся у него на груди, заставлял призадуматься. Он на своей шкуре испытал то, во что бы ни за что не поверил при других обстоятельствах. Голос логики подсказывал, что если "Волчий глаз" оказался тем, чем является, то он может быть не единственным образчиком сверхъестественного в этом мире. Особенно если принять во внимание слова канцлера в письме к брату Антонию о том, что все заботы по делу о Наследии покажутся в сравнении с этим сущим пустяком. С чем же — с этим? Получается, еще совсем недавно он жил в свое удовольствие и знать не знал ни о каких чудо-изумрудах, с ужасающей периодичностью обращающих своего хозяина в зверя, а теперь выясняется, что есть вещи и похлеще. Да, кажется, члены ордена Кары Господней и впрямь не скучают. Так, что у нас тут еще есть? Шосс продолжил изучение бумаг.</p>
   <p> Еще было донесение от одного из помощников начальника городской стражи Шартра, переадресованное брату Антонию. Содержание сводилось к сообщению о росте числа пропавших людей, а также о фиксировании случаев нахождения растерзанных тел. Довольно будничное сообщение, без всяких подоплек. Пропали и пропали, нашли и нашли.</p>
   <p>Следующим Шосс прочел письмо от капеллана одной из деревенских часовен. Тот сообщал, что в окрестностях несколько раз видели странных монахов в серых рясах. Казалось бы, ничего особенного в появлении на дороге или в селении монаха нету, но капеллан отмечал, что монастырей, к которым по своему одеянию принадлежали бы эти монахи, в округе нет, так как валломброзанцы в их краях не присутствуют, а францисканцы носят темно-коричневую одежду. Объектов для паломничества тоже нет. Капеллан писал, что серые рясы изредка попадались на глаза селянам вдоль дорог и в полях, что было уж совсем непонятно, если это странствующие монахи, например, те же францисканцы. Кое-кто из местных уверял даже, что видел кого-то из этих монахов в лесу, что совсем уж странно, так как со времен доминиканцев Инквизитора духовные особы не проявляли интереса к дремучей чаще.</p>
   <p>Перебрав еще несколько не представлявших интереса бумаг, Шосс неожиданно нашел неотправленное письмо брата Антония к канцлеру.</p>
   <p>"Брат Робер. Я получил очень тревожное известие от епископа Шартрского, а также из нескольких других источников. Не хотелось бы говорить об этом преждевременно, но исходя из имеющихся сообщений речь заходит не больше не меньше, как о возобновлении активности в Нейской башне. Вам хорошо известны слова, которые произнес Проклятый Инквизитор перед смертью. На данный момент ничего нельзя утверждать с какой бы то ни было уверенностью. Но, к сожалению, мы имеем налицо его практически немедленно сбывшееся первое проклятие — невозможность попасть в Нейскую башню. Как Вам хорошо известно, она бесследно исчезла и с тех давних пор никто не смог не только в нее войти, но даже обнаружить, ведь почти сразу мы безуспешно попытались вывезти казну Инквизитора, и так и не смогли этого сделать. Исходя из вышесказанного, я вполне допускаю возможность, что сбудутся и другие проклятия. Я собираюсь предпринять проверку полученных сведений, отправив к Шеронскому лесу доверенных братьев, знакомых с положением вещей. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Нейская башня продолжила свое зловещее назначение, даже если речь идет всего лишь о последователях. Молюсь, чтобы грешный прах Инквизитора оставался там, где мы его предали земле, ибо сама мысль о том, что он может вернуться из небытия, похожа на кошмарный сон. Епископ сообщает, что похожее письмо отправил и Вам, поэтому я полагаю, что Вы понимаете мое глубокое беспокойство. Я собираюсь известить ученых отцов Синей башни о необходимости срочного поиска возможности проникнуть в Нейскую башню, так как это единственное, что внесло бы полную ясность. Если бы мы могли лично удостовериться в том, происходит там что-то или нет! Однако пока, увы, нам это не под силу. Братья, которых я собираюсь отправить, снова попытаются найти пристанище Инквизитора, но я не думаю, что им это удастся. Во всяком случае, они станут наблюдать за окрестностями, докладывая мне обо всем, что увидят и услышат. Храни нас Бог, которому я молюсь, чтобы Нейская башня навсегда осталась в прошлом, и зло никогда не пробудилось.</p>
   <p>Брат Антоний»</p>
   <p>Больше ничего интересного не было. Шосса очень заинтриговало прочитанное. Он даже на минутку забыл о собственных неприятностях. Некая башня в далеком Шеронском лесу в окрестностях города Шартра, в которую никто не может попасть. Да еще упоминание о некоем Проклятом Инквизиторе, из-за которого брат Антоний выказывает настолько сильную озабоченность, что даже Шоссом с его "Волчьим глазом" стал интересоваться куда меньше. Особенно привлекло Шосса упоминание о казне, которую орден попытался вывезти и не сумел. Очень, очень любопытно. Однако надо спешить! Что это он тут застрял? Не стоит дожидаться утра, поскольку в этом замке ничего хорошего оно ему не предвещает. Пораскинуть мозгами можно и в более безопасном месте, убравшись из негостеприимной обители. Шосс начал было залезать обратно в окно, но вдруг вернулся, окунул перо в чернила и что-то написал внизу неотправленного письма монаха. После чего, наконец, выскользнул в ночную прохладу, притворив за собой окошко.</p>
   <p>Поднявшийся рано утром брат Антоний нашел свои бумаги ворохом на столе. На письме, которое он так и не успел послать канцлеру и в отправке которого более не было смысла, он увидел оставленную чьей-то рукой приписку: "Извините, святой отец, но я не испытываю ни малейшего желания снова отправляться в темницу для проведения отнюдь не душеспасительных бесед. Я вынужден покинуть вашу скромную обитель. Сожалею, что нам не удалось достигнуть компромисса. Однако, быть может, мне удастся то, что не удалось никому из вас. Ш.".</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 8 –</p>
   </title>
   <p> Сборы Шосса были короткими. Запасная одежда была ему ни к чему, во всяком случае, такая, которой его обеспечили. Оставалось только прихватить с собой импровизированное снаряжение и коробочку с флаконами. Шосс отнюдь не желал, чтобы зловещий изумруд помешал его планам. Из разговоров с учеными отцами Шосс узнал, что у него от четырех до шести месяцев до возможной первой трансформации, и то если постоянно сидеть на содержимом флаконов. Шосс пил синие капли регулярно, однако не исключал возможности при случае дать волю ярости и свернуть пару-тройку шей каким-нибудь сомнительным личностям. Что автоматически должно было откладывать то, от чего бы он хотел избавиться любой ценой.</p>
   <p>Шосс запросто мог бы покинуть замок незаметно, но он не хотел бросать тень на брата Антония, который все-таки обходился с ним куда лучше, чем мог бы в данных обстоятельствах. Было бы совсем некстати, если бы того обвинили в пренебрежении к возможностям пленника. Шосс решил изобразить побег более грубо, зато натурально. Без особых сложностей заманив в свою комнату стражей у двери, он не отказал себе в удовольствии вырубить не очень сообразительную парочку охранников подходящим приемом, после чего проследовал во двор, где не погнушался отправить еще двоих стражей в сон без сновидений. Убивать было не только бессмысленно, но и очень вредно, ибо тогда любые нейтральные или положительные отношения с орденом ему заказаны. Поэтому стражники выйдут из нынешнего ночного приключения с минимальным ущербом для здоровья. Часовой у малых ворот тоже никак не ожидал, что в середине ночи кто-то врежет ему по затылку хорошим ударом самодельной дубинки и вынудит преждевременно оставить караульный пост. "Переговорив" таким образом с часовым, Шосс приоткрыл створку небольшой двери, предназначенной исключительно для пеших путников, высунул нос наружу и, убедившись что путь свободен, преспокойно покинул замок Рабле.</p>
   <p> Кроме несколько ограниченного времени, в течение которого надо было однозначно обдумать вопрос безопасного сокрытия своего нового, звериного "я", Шоссу приходилось решать еще две задачи: деньги и снаряжение. У него были приличные заначки и того, и другого, но в разных местах, в том числе неподалеку от замка Гензенау. Все недостающее он смог бы купить у подходящих людей, которым всегда заказывал некоторые детали своей экипировки. Кроме того, неплохо бы напомнить Клаусу, что он жив-здоров и хочет получить причитающиеся ему деньги за дельце, которое он провернул с "Хорьком" Атабеком, тем более что сумма настолько велика, что оставлять ее в пользу старого пройдохи он точно не намерен. А после можно было бы побеседовать с Клаусом касательно того, что за дела тот вздумал творить за его спиной, пытаясь перехватить найденный Шоссом драгоценный камень. Старина Клаус должен быть в курсе, что люди, которые позволяли себе нечто подобное с Шоссом, довольно плохо кончали. Однако Клаус, как ни крути, человек полезный и особенный. Поэтому для начала все же надо с ним перекинуться словечком. Быть может, у него найдется удовлетворительное объяснение происходящему. Но в любом случае — сначала получить деньги. Чтобы Клаусу не пришло в голову убить сразу двух зайцев — отказаться от сотрудничества с Шоссом и прикарманить аховую сумму.</p>
   <p> Было еще темно, когда Шосс, крадучись в зарослях вдоль дороги, вошел в лежавший неподалеку от замка Рабле городок. Денег у Шосса не было и тащиться пешком до замка Гензенау ему совершенно не улыбалось. Тем более, все равно понадобятся какие-то средства на расходы, пока он не вернет себе свою кубышку. Достать небольшую сумму на насущные нужды для такого типа, как Шосс, особого труда не составляло. Одно дело — стянуть изумруд типа "Волчьего глаза" (чтоб ему пусто было) или присвоить себе камушки Атабека. Такая удача выпадает редко. Другое дело — добыть насущную мелочевку на дорожные нужды. Немного пошныряв по городу, Шосс облюбовал подходящий трактир, откуда доносились звуки гуляний, хоть и заметно притихшие на ночное время, и занялся делом.</p>
   <p> Солнце, входившее в права безоблачного летнего дня, еще не успело набрать всю свою жаркую силу, когда по одной из дорог, взвивая клубы пыли, стремглав пронесся на буланой лошади неброско одетый всадник. Полы его серого дорожного плаща вихрем развивались от быстрой скачки. Выносливый конь, вежливо, но настойчиво понукаемый новым хозяином, бежал во всю прыть, нагруженный всего лишь умеренным весом седока и небольшой дорожной сумкой. Шосс держал путь к замку Гензенау.</p>
   <p>Обнаружив исчезновение Шарля, брат Антоний для виду поднял замковую стражу и даже выслал небольшой отряд в погоню, однако заранее прекрасно понимал, что пленника давно и след простыл и что поймать его, во всяком случае имеющимися силами, не представляется возможным. Его куда больше беспокоило то, что Шарль умудрился проникнуть в его покои и ознакомиться с содержимым бумаг, которые он еще не успел рассортировать по соответствующим архивам. Мало того, что этот тип оказался вовлечен в историю с "Наследием", так теперь еще и сунул нос в дело, возникшее из небытия и последние дни занимающее все его, брата Антония, существо. Но каков пройдоха! Летать он, что ли, умеет? Себастьян клялся, что мимо него ночью никто не проходил. Брат Антоний почувствовал, как где-то внутри него зреет чувство сродни уважению к ловкому узнику. Если бы у него в распоряжении был такой человек, насколько проще было бы решать некоторые дела. Текст записки, которую не поленился оставить Шарль, монах перечитал несколько раз, но все никак не мог взять в толк, о чем тот говорил. Что это — невероятное совпадение, что пленник сбежал  как раз в ту ночь, на утро которой его собирались водворить в камеру, или же он умудрился подслушать его разговор с сэром Томасом? Но это же невозможно! Примерно так же, как перечитать бумаги в личном столе хозяина замка. А свидетельство этого слишком красноречиво. И что он хотел сказать словами о том, что ему, возможно, удастся нечто не удавшееся им? Неужели он сам надеется справиться с Наследием "Волчьего глаза"? По меньшей мере, наивно, а Шарль не производил впечатления наивного человека. Самоуверенность? Возможно. Если уж он такой ловкий тип, скорее всего, так и есть. Однако это означает, так или иначе, что вскоре к головной боли, неожиданно пришедшей из краев Шеронского леса, прибавятся головные боли из какой-то провинции, где рано или поздно начнут фиксировать жестокие нападения на людей. И придется собирать специальный отряд, чтобы, под видом охоты на стаю волков, нейтрализовать то, что вырвалось на волю прямо под его, брата Антония, носом. И кого в этом винить, кроме себя самого? Э-хе-хе. Все пошло наперекосяк с тех пор, как судьба или сам дьявол подсунули в дело о Наследии этого типа. Брат Антоний пригорюнился. Стареет он, что ли? Разрази его гром! Со дня на день прибудет дон Мигель, а что прикажете ему говорить?</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p>Прошло несколько дней. Шосс, найдя свой тайник во владениях де Гензенау совершенно нетронутым, пребывал в хорошем настроении. Он вернул львиную долю своей экипировки, и в его карманах снова зазвенело золото. Не задерживаясь в окрестностях замка, Шосс перебрался в ближайший город, где незамедлительно отправил Клаусу сообщение довольно двусмысленного содержания: "Клаус. В деле с изумрудом возникли осложнения. Камень был вывезен из замка Гензенау, после чего известные тебе люди серьезно осложнили доступ к нему. Однако я прекрасно знаю, где он находится сейчас, так что если тебя все еще интересуют мои услуги, мы можем обсудить это. Однако, надеюсь, ты не забыл про причитающуюся мне сумму. Буду ждать от тебя вестей и золота в таверне "Бойцовый петух", что в городке Сан-Паоло. Прибуду через две недели, может быть, позже. Ш." Сообщение должно было выполнить двойную задачу. Шосс требовал свое золото, и вместе с тем давал Клаусу понять, что не потерял след камня. Кроме того, он упомянул неких известных Клаусу людей, которые осложнили дело, не уточняя при этом, являются ли эти люди монахами ордена Кары Господней, либо же это какой-то нанятый не без помощи Клауса сброд, который решил провернуть дельце в обход самого Шосса. В последнем Шосс сомневался все меньше и меньше. Таким образом он рассчитывал заставить Клауса сделать первый ход, особенно если принять во внимание коварную фразу "если тебя все еще интересуют мои услуги"</p>
   <p>После того как сообщение для Клауса было отправлено, Шосс побывал у толкового портного, занимавшегося перешивкой краденых вещей, и заполнил пробелы в своем профессиональном обмундировании и кое-каких других вещах. Портной оказался весьма умелым малым, понял все с первого раза и управился очень быстро, хотя не исключено, что на скорость его работы значительным образом повлияла щедрая награда. Обзаведшись всем необходимым, Шосс решил, что пора выдвигаться к городу Шартр, в окрестностях которого простирался бескрайний Шеронский лес, недра которого в свою очередь таили загадочную Нейскую башню.</p>
   <p>От земель де Гензенау Шосс для начала сделал приличный крюк, и лишь потом прямой дорогой отправился в Шартр. Надо сказать, что и к замку Гензенау он добирался окольными путями, так как единственное место, куда могли на всякий случай выслать погоню, — та самая дорога, по которой его привезли в замок Рабле на полу экипажа брата Антония. Шосс даже дважды перепродавал лошадей, чтобы не примелькаться в одном и том же наряде на коне одной и той же масти. Теперь же, держа путь в Шартр, он, все еще сохраняя известную осторожность, был занят другим делом — попытками собрать какие-то сведения о месте назначения своего путешествия. Спрашивал он очень осторожно и не кого попало, ведь если принять во внимание то, что фигурировало в бумагах брата Антония, человек, интересующийся Нейской башней, мог вызвать нежелательное внимание. Шосс быстро убедился, что по мере его приближения к концу маршрута сведений у окружающих об интересующем его объекте постепенно прибавляется. Если в самом начале пути вообще никто ничего толком не знал про те края, то по мере приближения к Шартру удалось узнать хоть какие-то обрывки и начать их склеивать в единое целое. Хотя слова "узнать" и "сведения" можно было употребить лишь с очень большой натяжкой, так как если ему удавалось все больше узнавать про окрестности Шеронского леса, то Нейская башня вообще ни разу не была упомянута, а сам он это название произносить не рисковал. Больше всего ему удалось выяснить про Шартр, но как раз это интересовало его меньше всего. Он сам там как-то бывал проездом и до недавнего времени этот город не попадал в область его интересов. Теперь же его снова занимал в общем-то совсем не сам город, хотя сведения о нем так или иначе тоже пригодятся.</p>
   <p>В дороге, одновременно с не очень успешными попытками узнать что-то об интересующих его вещах, Шосс сам для себя решал вопрос, зачем же он все-таки туда едет. Выходило три разных побуждения. Во-первых, любопытство. Столкнувшись на своей шкуре с одним из дел загадочного ордена, Шосса весьма заинтриговало другое, от записей о котором веяло неподдельной тревогой. Во-вторых, упоминание вскользь о некоей казне, которую орден не смог вывезти из Нейской башни. Знать бы еще, что за личность этот Инквизитор, к именованию которого регулярно добавляли приставку Проклятый. Можно было предположить, что орден не стал бы беспокоиться из-за пустяковой суммы. Мысль наложить лапы на чью-то казну, которая предположительно должна была выражаться в некоей соблазнительной сумме, подогревала интерес Шосса как человека в общем-то не увлеченного богатством, но и отнюдь не дававшего обета бедности. Прибыльные дела всегда его интересовали, а когда к этому делу прибавлялась изюминка сложности и необычности, это действовало на него как красная тряпка на быка. Шосс иногда сам не мог однозначно ответить на вопрос, что его привлекало в том или ином деле — итоговое вознаграждение или само дело. Хотя в чем он точно мог быть уверен — одно дополняет другое просто великолепно. Был еще и третий момент. Из бумаг брата Антония выходило, что Нейская башня после неких давних событий словно сквозь землю провалилась, ведь монах открытым текстом писал о невозможности ее найти и что эту задачу надо решать. Очень любопытно. Особенно если он заявится к монаху и сообщит тому, что побывал в его обожаемой башне и прихватил имеющееся там золотишко, что по неизвестным причинам вызывало у ордена сложности. Если наглядно доказать брату Антонию, что ему, Шоссу, по плечу то, на чем орден обломал зубы, можно здорово прибавить себе веса и цены. Ходить с "Волчьим глазом" на шее до самой смерти совершенно не хотелось, а полезные снадобья, которыми снабдили его некие ученые отцы и состав которых он даже приблизительно не смог установить, рано или поздно закончатся, что однозначно осложнит его жизнь как владельца проклятого изумруда. Как ни гнал от себя Шосс эту мысль, но с орденом Кары Господней ссориться не стоило. Более того, надо завоевать расположение хотя бы брата Антония. А с козырями на руках у него будут весьма неплохие шансы это сделать. И еще надо было посмотреть, как поведет себя Клаус.</p>
   <p>Размышляя в таком духе, Шосс все ближе и ближе подъезжал к Шартру. Когда он наконец вступил под арку городских ворот, в его голове уже имелись более-менее приличные сведения о городе и его окрестностях, включая многочисленные деревушки и Шеронский лес. С одним существенным пятном — Нейская башня. Грубоватые карты местности, раздобытые им по пути, тоже не собирались сообщать на этот счет ничего полезного. Оставалось лишь покрутиться в городе, в надежде выудить нужные сведения. Если не получится и здесь, то придется потихоньку перемещаться вдоль Шеронского леса из деревни в деревню, что называется, на удачу.</p>
   <p>Шосс провел в городе два дня, расположившись в одной из захудалых гостиниц, и за это время успел узнать кое-что, пользуясь услугами местного "дна", с которым щекотливый диалог было вести проще, чем с состоятельными горожанами или духовными особами. Воры, торговцы краденым, контрабандисты и прочие занимательные личности были подходящими людьми, с которыми можно было наладить контакт на почве звонкой монеты в обмен почти на что угодно. У Шосса был нюх на таких людей и на места, в которых они собираются. Узнал он немногое, но это было уже кое-что. Сидя за кружкой пива в одном из питейных заведений в каком-то темном закоулке, где собирались разные сомнительные типы, он объединял полученные сведения воедино. Последними его собеседниками были лишенный сана — якобы за излишнее пристрастие к зеленому змию — священник и разорившийся торговец, который, по умалчиваемым причинам потеряв все, посвятил свою жизнь воровству и разбоям. От этих двоих было больше всего толку в плане добычи сведений. Во всяком случае, пока оба изрядно не набрались, после чего принялись повторяться. Сведя вместе все, что он слышал от местных жителей по пути сюда, а также в самом городе, Шосс прикинул общую картину.</p>
   <p>Около тридцати с лишним лет назад в окрестностях Шартра появился какой-то епископ вместе с группой монахов-доминиканцев и поселился в старой заброшенной Нейской башне в глубине Шеронского леса. (То, что это был именно епископ, уверял лишенный сана священник.) Кто и когда построил эту башню, уже никто не помнил. Она стояла там с давних времен, и даже история ее названия потерялась в глубине веков. Поговаривали, что прежде этот епископ был инквизитором, но отошел от дел и поселился в глуши, чтобы вести благочестивый образ жизни, взяв с собой верных монахов-последователей. Говорят, местному духовенству он пояснял, что прежде служил на благо святой инквизиции, но позже разошелся с ней во взглядах. Он считал слишком жестокими некоторые методы воздействия на людей и предлагал свои, но они не нашли отклика. Со временем он решил удалиться в глухомань и посвятить остаток жизни молитвам и благочестию, взяв с собой разделявших его взгляды офицеров-инквизиторов и простых монахов. Во всяком случае, такие речи, говорят, он вел, пока первое время выезжал в окрестности, в то время как Нейская башня приводилась в порядок. После он уже не показывался совсем, и о нем почти позабыли. Лишь его монахи-доминиканцы время от времени появлялись в округе, да иногда в сторону башни проезжали крытые повозки. Должно быть, перевозили какое-то имущество, ведь провиант доминиканцы закупали в деревнях, а ткани и предметы обихода обычно поставляли им из города в те же деревни. (Этот момент уже поведал разорившийся торговец, утверждавший, что доминиканцы к себе никого никогда не пускали.) Так обитатели Нейской башни прожили несколько лет. К монахам, время от времени появлявшимся в окрестных селах, привыкли, хотя некоторое удивление продолжали вызывать две вещи: по-прежнему проезжающие крытые повозки и особая заинтересованность этих монахов в лицах, которых местное население подозревало в колдовстве. А именно то, что стоило местным жителям в той или иной деревне начать поговаривать, что такая-то женщина — ведьма или такой-то — колдун, как вскоре появлялся один из доминиканцев, который наводил справки и обещал селянам, что церковь займется этим вопросом. Проходило какое-то время, и предполагаемые ведьма или колдун исчезали. Происходи такое с простыми людьми, крестьяне встревожились бы, но кто будет сожалеть о пропавшей ведьме? Тем более когда рядом, по слухам, бывший инквизитор. Народ предположил, что доминиканцы и в самом деле забирают в свою обитель в Шеронском лесу приспешников сатаны, а в крытых повозках увозят их действующим офицерам инквизиции для справедливого наказания. На осторожные вопросы касательно этого доминиканцы отвечали двусмысленно и вежливо, что лишь утвердило предположение местных жителей. Ведь епископ вроде как отошел от инквизиторских дел, но, видать, святой долг не мог позволить ему оставаться безучастным при виде колдовства, и он поручал верным ему людям предать нечестивцев в руки действующей инквизиции. Тем более эти доминиканцы никогда не скрывали, что являются слугами Господа и целью своей жизни на этой земле поставили искоренение ереси и колдовства. Епископ более не появлялся, безотлучно, надо полагать, пребывая в Нейской башне. Так продолжалось до тех пор, пока, лет тридцать назад, обитатели башни, должно быть, не поссорились с влиятельным духовным орденом. В окрестностях стали появляться рыцари и монахи, причем некоторые носили знаки отличия тамплиеров, например, красный крест из шерсти. Они осторожно расспрашивали местных жителей про обитателей Нейской башни, но те немногое могли рассказать. Однажды в Шеронский лес в сторону Нейской башни проехал большой отряд вооруженных рыцарей в сопровождении монахов. Что там произошло, никто не знает, но, говорят, пока они там были, далеко в лес — туда, где должна была находиться Нейская башня — вдруг ударила большая зеленая молния. Позже отряд пришельцев покинул эти места. Должно быть, они прогнали доминиканцев из этих краев, потому что больше их никто не видел и не слышал. Местные же жители предпочитают не лезть в дела рыцарей и духовенства. Говорят, еще спустя какое-то время после изгнания доминиканцев люди тамплиеров объявлялись в окрестностях, и несколько раз их видели направляющимися по дороге к Нейской башне, но потом и они перестали появляться в округе. О самой Нейской башне пошла дурная слава. Она вдруг потерялась в лесу, да так, что самым непостижимым образом никто более ее не видел. Дорога, которая вела к ней через глухой лес, вдруг уперлась в непроходимое болото и быстро заросла. Местные жители стали винить в этом ведьм и колдовство. Мол, доминиканцев, которые боролись с приспешниками сатаны, побеспокоили и прогнали, или бог весть что еще там произошло. Может быть, уцелевшие ведьмы в отместку наложили проклятие, может быть, кто-то из них сбежал во время ссоры с тамплиерами и сотворил зло. А может быть, сами тамплиеры… Ведь начали же поговаривать, что они и сами практикуют… (Здесь все рассказчики, касавшиеся этой темы, умолкали.) Так или иначе, башня пропала и окуталась зловещей тайной. Теперь, спустя тридцать лет, никто не хочет говорить на эту тему, боясь ведьм и колдунов. Поэтому услышать упоминание об этой башне от местных жителей уже редкость, а названия вообще стараются не произносить. Возможно, и вправду остатки колдовства, которое не успели или не сумели обезвредить монахи-доминиканцы, поразили их обитель.</p>
   <p>Шосс сидел и переваривал эти сведения, увязывая их с тем, что почерпнул из бумаг брата Антония. На самом деле все явно куда серьезнее, чем представляется местным. Просто так отряды рыцарей и монахов, имеющих отношение к ордену Кары Господней, ездить в какую-то глухомань в лесу не будут. И Шосс, судя по тому, что он прочел у герцога де Медина, подозревал, что могло там произойти на самом деле. Но почему? Чем конкретно обитатели башни привлекли внимание ордена и что же там случилось? На эти вопросы ответов не было. Мозаика дела была еще очень далека от совершенства, зияя огромными белыми пятнами.</p>
   <p>Лишенный сана священник уже вовсю дремал за столом, а бывший торговец, залпом допивая свою кружку до дна, вскорости должен был последовать его примеру. Неожиданный толчок в бок вывел Шосса из размышлений.</p>
   <p>— Ну-ка, кто здесь у нас? — произнес сзади сиплый испитый голос. — Что-то я не видал тебя прежде.</p>
   <p>"Черт бы побрал этих драчливых пьяниц, — подумал Шосс, медленно оборачиваясь. — В каждом таком заведении обязательно найдется тупой идиот, которому больше всех надо".</p>
   <p>Мрачно блеснувшие из-под низко накинутого капюшона глаза впились в здоровенного волосатого детину, который стоял за ним, чуть сбоку, едва заметно покачиваясь. Детина был одет в грязные засаленные кожаные тряпки и стоптанные башмаки. Плохо побритое лицо с коровьими глазками сидело на жирной бычьей шее. Глаза детины излучали агрессию. За спиной тучной груды мяса за столом, уставленным кружками, сидело четверо его приятелей, чьи грубые черты и туповатые лица походили одно на другое. Они скалились самым паскудным образом, обмениваясь низменными репликами и прихлопывая себя по бокам в предвкушении предстоящей потехи.</p>
   <p>— Чего тебе надо, почтеннейший? — насмешливо произнес Шосс.</p>
   <p>— Я спрашиваю, кто ты такой? — набычился детина, не поняв насмешки. — Я тут знаю всех, а ты что за птица? Если не хочешь неприятностей, придется заплатить за право находиться в нашем превосходном заведении.</p>
   <p>— Я думаю, тебе на самом деле совершенно не стоит знать, кто я такой. Некоторые знания крайне опасны для здоровья, — улыбнулся Шосс.</p>
   <p>— Что ты сказал? </p>
   <p>— Я сказал, что единственное, за что тебе можно заплатить, — это за то, чтобы ты пошел и сиганул в воду с самого высокого моста. Если не убьешься, так хоть помоешься. Твоя жирная волосатая туша мешает приличным посетителям наслаждаться едой и выпивкой. От тебя воняет как от стада свиней, а на твоей груди прилипло больше жратвы и слюней, чем у них в корыте.</p>
   <p>Приятели детины перестали ухмыляться и вытаращили глаза на говорившего, ожидая бури. Владелец бычьей шеи оторопел от такого нахального отпора и несколько секунд просто стоял, уставившись на наглеца. Потом коровьи глазки забияки налились кровью.</p>
   <p>— Я переломаю тебе все кости, ты, отродье! — взревел он, потрясая сжатыми кулаками, на которых волос было не намного меньше, чем на груди.</p>
   <p>— Если ты сейчас же не заткнешься и не уберешься в ту конуру, из которой ты вылез, местные костоправы будут собирать тебя по кусочкам, — холодно отрезал Шосс, незаметно убрав руки со стола.</p>
   <p>Детина не внял предупреждению. Издав горлом какой-то булькающий звук, он, растопырив руки, бросился на совершенно обнаглевшего нахала. Он хотел врезаться в жалкого червя, схватить его ручищами и измолотить, но вместо противника, извернувшегося в самый последний момент, налетел на стол, через который его разогнавшуюся массу перекинули услужливые руки Шосса. Гремя сбитыми кружками и тарелками, массивная туша, изрыгая проклятия, проехалась по грязному полу и притормозила о деревянную лавку соседнего стола. Дружки детины возмущенно заорали и стали приподниматься со своих мест. Одним прыжком Шосс, выхватывая спрятанное под накидкой оружие, оказался возле их стола. Сверкнула сталь, и рука сидевшего слева мужика оказалась пришпилена к столу острым кинжалом, а правый получил удар дубинкой по уху и незамедлительно ткнулся физиономией в столешницу, разбив себе в кровь нос и губу.</p>
   <p>— Кто шевельнется, убью на месте! — свирепо выкрикнул Шосс.</p>
   <p>Дружки детины, выкатив глаза, молча застыли на месте, исключая того, кто истошно орал, пытаясь вытащить кинжал из окровавленной руки, и того, кто вяло елозил физиономией по столу, контуженный ударом дубинки и размазывая вокруг сочившуюся из разбитых мест кровь и пиво из опрокинутых кружек. Детина всего этого не замечал. Ослепленный яростью, он поднялся и снова бросился на Шосса. Шосс завелся. Теперь он и вправду собирался осуществить свою угрозу, отправив эту тупую скотину по кусочкам к костоправу. Он занял выжидательную позицию и лицо его приняло хищное выражение. Остальные посетители жались в сторонке. А вот и детина. Мощный удар в нос мореным концом дубинки с железными кольцами — и жирная туша тут же потеряла ориентацию в пространстве, заливая все вокруг красными каплями. Два удара справа и слева по ребрам, более не прикрываемым прижатыми к вдребезги разбитому носу руками. Потом под дых. Детина с хрипом выпустил воздух и согнулся в три погибели. Последовали удары в область плечевых суставов. Скрюченная туша завалилась на колени, широко открыв рот в безуспешной попытке схватить хоть немного воздуха. Глаза от боли вылезли из орбит. Шосс вдруг поймал себя на мысли, что ему ужасно хочется измолотить этого человека в кровавую кашу, после чего вернуться к его дружкам и продолжить с ними. Так, пора брать себя в руки. Заканчиваем здесь. Последний удар по затылку отправил детину в блаженное забытье. Многомесячные свидания с лекарем этому наглому кретину обеспечено. Шосс стал успокаиваться, переводя дух. Вдруг позади совсем близко послышался еле уловимый шорох. Скорее машинально он сделал быстрый шаг в сторону, и его левая рука, выбросив кинжал из рукава, вонзила оружие в подкравшегося сзади и уже занесшего нож для удара человека. Удар пришелся прямо в сердце. Несостоявшийся убийца Шосса замер на месте, как жук, пришпиленный булавкой. Изо рта потекла струйка крови. Шосс выдернул кинжал, и убитый осел на пол.</p>
   <p> Должно быть, нечто подобное происходило здесь время от времени, потому что ни человек за стойкой, ни посетители панических настроений не проявляли, а лишь с опаской смотрели на происходящее.</p>
   <p>— Пардон за беспокойство, я только защищался, — сказал Шосс, подходя к человеку за стойкой и шаря в своем кошельке. — Возможно, я несколько перестарался.</p>
   <p>Тот хмуро поднял одну бровь. Шосс скромно улыбнулся и бросил на стойку несколько тускло блеснувших в свете чадящих светильников монет. Мрачный субъект за стойкой тут же смахнул их в передник и кивнул. Лицо его приняло удовлетворенное выражение.</p>
   <p>— Сейчас тебе лучше уйти, — сказал он голосом, в котором не было и тени недовольства. — И какое-то время здесь не показываться.</p>
   <p>Шосс коротко кивнул и направился к выходу, не забыв по дороге прихватить все еще воткнутый в руку одного из приятелей детины кинжал. Тот уже не орал, а тихо скулил.</p>
   <p>— Эй, вы там, чего встали?! — крикнул человек из-за стойки. — Приберите тут да позовите нашего сержанта! Надо уладить дело.</p>
   <p>Никто более не рисковал нападать на Шосса. Выходя из гостеприимного заведения, Шосс краем глаза отметил, что его недавние собеседники вповалку сползли под стол в полной отключке. Ну и черт с ними, все равно он уже вытянул из них все, что мог.</p>
   <p> Уже на улице Шосс вдруг почувствовал, что желание еще кого-нибудь покалечить или убить никуда не ушло, и даже продолжает крепнуть, сдерживаемое на самом деле лишь силой воли. В воображении появлялись и исчезали соблазнительные картины того, как он обрушивает дубинку на чей-нибудь череп или всаживает лезвие кинжала в горло по самую рукоятку. Лезвие кинжала с каплями алой, дымящейся крови — этот образ возник перед глазами, и ноздри почти по-настоящему стали улавливать густой пахучий аромат свежепролитой крови. Ах, как было бы восхитительно вернуться обратно и преподать немытым громилам урок хорошего тона. Тут до Шосса дошло, что это совсем не его мысли и желания. Изумруд, покоившийся под одеждой на груди, спрятанный в специальный бархатный мешочек, внезапно как будто стал теплее температуры тела. Казалось, от него вдруг начали исходить легкие покалывающие импульсы, которые алхимики называют электрическими. Шосс стиснул зубы, прислонившись к стене какой-то деревянной развалины, и попытался успокоиться, но получалось плохо. Тогда, недолго думая, он выудил из маленькой сумочки на поясе красный пузырек и сделал небольшой глоток. Резкий, с примесью дурмана, аромат ударил в нос и немного сковал язык и десны, как бывает после употребления в пищу ягод черемухи. Шосс почувствовал, как кровожадные видения отступают и злость и раздражение покидают его. Через несколько минут он почти полностью успокоился. Жидкость из красного флакона оправдала себя, что не могло не радовать. Однако факт того, что к ней пришлось прибегнуть настолько быстро, лег на чело Шосса мрачной складкой. Впрочем, горевать было пока рано. Усилием воли он смог удержаться от ненужного кровопролития. Будь у Шосса больше времени, может быть, он сам своими силами подавил бы приступ гнева и жажду разрушения. Но сейчас надо было быстро убираться подальше от этого места, так что стоять и медитировать неограниченное время просто не было возможности. Удовлетворившись такими рассуждениями, Шосс спрятал обратно красный пузырек и быстро зашагал прочь.</p>
   <p> Вечерело, когда Шосс, снова сменив лошадь, неспешно выезжал из городских ворот на дорогу, по которой он рассчитывал добраться до деревни Мерсье, находившейся, судя по собранным им сведениям, ближе всего к заброшенной дороге на Нейскую башню. Первый раз прогудели рога дежурной стражи, возвещая о том, что до закрытия всех городских ворот осталось два часа. Не беспокоя коня излишним понуканием, он не торопясь проехал под аркой юго-восточных ворот и выехал на широкую дорогу, по которой в город возвращались работавшие в близлежащих полях люди да прибывали запаздывавшие путники. Рабочий и торговый люд спешил к своим очагам, дабы вкусить заслуженной вечерней трапезы. Вместе с ним, через соседние восточные ворота, едва только Шосс выехал за городские стены, в город вошли два монаха-доминиканца…</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 9 –</p>
   </title>
   <p> Епископ Шартрский сидел за накрытым к ужину столом мрачнее тучи. Аппетит его день ото дня все таял, отодвигаемый на задний план душевными волнениями. С того дня, как к нему неожиданно явился брат Фредерик, вернув из небытия Нейскую башню, благостное существование епископа нарушилось. Столько лет он исправно и образцово исполнял свои святые обязанности, наслаждаясь комфортом существования в епископском дворце, столько лет жизнь его была спокойна и размеренна и ни малейшим намеком не напоминала о тех давних событиях, которые он хотел навсегда забыть как страшный сон, что ему, в общем-то, и удавалось. До недавнего времени.</p>
   <p>Хотя, в сущности, именно случившемуся тридцать лет назад он был обязан своим нынешним саном и положением. Ведь спустя какое-то время он был произведен в епископы и определен в эту епархию не без помощи братьев из ордена Кары Господней. А ведь когда-то он начинал простым священником! До сих пор епископ полагал, что судьба благосклонно отнеслась к нему, связав его жизнь сначала с могущественными тамплиерами, а потом и с орденом Кары Господней. Но теперь, когда призраки прошлого неожиданно зашевелились, он уже сомневался в благоволении судьбы. Призраки прошлого… Память, оживленная откровениями Николя Дюпре, ныне пребывающего в монастыре Сен-Жак в покаянных молитвах, разыгралась не на шутку, рисуя перед внутренним взором события давно минувших дней. Лучше бы он никогда не видел и не слышал этого разбойника! Жил бы себе и жил. Да что может случиться, в конце концов? И тут же в мозгу снова лихорадочно закрутилось видение, которое он переживал снова и снова, когда просыпался утром в своей постели, когда оставался один, когда отходил ко сну, пробуя себя успокоить, что ничего страшного не может произойти. Видение, которое навсегда отпечаталось в его памяти и которое он так хорошо заставил себя забыть. До недавнего времени.</p>
   <p>Инквизитор в парадном епископском облачении, с развевающейся алой мантией. Инквизитор, стоящий в центре перевернутой пентаграммы. Линии ее начертаны свежей, еще дымящейся кровью. По углам горят толстые черные свечи, а в каждом лепестке лежит истекающее кровью тело. Инквизитор держит молодую, насмерть перепуганную женщину. Она связана, рот заткнут. Она не может кричать, и лишь ее плачущие глаза смотрят на стоящих впереди полукругом людей, умоляя о помощи. Инквизитор прикрывается ее телом, держа у горла пленницы длинный изогнутый нож, и громовым голосом, простерев вперед руку с расставленными пальцами, выкрикивает свои проклятия. Теперь они снова звенят в ушах у епископа Шартрского. Наточенные жала стрел устремлены на Инквизитора, но мужественные люди, ошарашенные увиденным, не решаются спустить их, боясь попасть в несчастную женщину. А потом его нож… И хохот, гулкий, сатанинский хохот. Свист пущенных стрел. И бездыханное тело Инквизитора с дьявольской улыбкой на лице, упавшее на труп своей жертвы. Мертв! И предан забвению. Ах, если бы так. Если бы снова и снова не слышать эти слова, произнесенные перед смертью, которой ждал и к которой готовился. Он поклялся вернуться и отомстить. Пусть так. Мертвые покоятся в своих могилах, и будут лежать там до Страшного суда. Что ему, слуге Божьему, епископу города Шартра, какие-то выкрики отлученного и проклятого нечестивца? И сознание тут же принималось нашептывать: а не забыл ли ты, что первое же проклятие сбылось очень скоро, скрыв дьявольскую Нейскую башню от людских глаз вместе с прахом их проклятых обитателей? Ведь именно это громогласно объявил перед смертью Проклятый Инквизитор. И не только. Но ЭТО сбылось почти сразу. А теперь… Неужели теперь настало время остального?</p>
   <p> Епископа в очередной раз прошиб холодный пот. Он залпом выпил стакан красного вина, но к еде по-прежнему так и не притронулся. Он чувствовал, как потихоньку заболевает нервной горячкой. Годы уже не те, чтобы запросто сносить такие треволнения. Когда брат Фредерик был у него второй раз, уже по его, епископа, приглашению, монах осторожно позволил себе заметить, как осунулся его преосвященство. Теперь брат Фредерик по просьбе его преосвященства находится в монастыре Сен-Жак и присматривает за Николя Дюпре. Однако до чего разные люди, до чего разные судьбы! Кто стал епископом, живет во дворце, и наслаждается жизнью и всеобщим уважением. Кто от всего отрекся и пошел в простые монахи-францисканцы, дав обет бедности и посвятив свою жизнь больным, умирающим и приговоренным. Кто-то посчитал наградой то, что свершили они на благо людей и во имя Божьей воли. Кто-то решил, что отчасти виновен в тех злодействах, которые творил Проклятый Инквизитор, ибо не смог еще ранее уговорить своих братьев действовать решительно.</p>
   <p> Епископ посмотрел в окно. Вечер. С востока медленно, но неумолимо накатывалась ночь. Золотистые солнечные лучи уже не светили в окна епископского дворца, и лишь их отблеск от разукрашенного в краски заката небосвода озарял ажурные решетки и разноцветную мозаику больших окон. Надо бы зажечь свечи, а то скоро стемнеет. Епископ поднялся и, неспешным шагом обходя большую уютную залу, запалил свечи канделябров. Последнее время он жег много свечей, не желая оставаться в темноте.</p>
   <p>С лестницы послышался легкий шум. Епископ насторожился и прислушался, вытянув дряблую морщинистую шею. Тишина. Должно быть, кто-то из слуг, спеша по делам, что-нибудь задел или уронил. Епископ вернулся в большое кресло у резного столика красного дерева, покрытого изящной шелковой скатертью, и продолжил предаваться своим невеселым думам. М-да. Он написал письма Антонио де Альба, который нынче предпочитает называться просто братом Антонием, и Роберу де Врие, изложив все то, что узнал сам. Остается надеяться, что братья ордена незамедлительно отреагируют на тревожные вести и что-нибудь предпримут. Епископу очень хотелось написать, чтобы к нему лично приставили нескольких доверенных братьев для охраны, но он постеснялся выказывать свои страхи. Очень не хотелось показаться отчаянным трусом или, чего хуже, человеком слабой веры. Кто-нибудь из Магистров, чего доброго, выскажется, что не того человека назначили епископом. Что, мол, нужны им более мужественные защитники веры, которые в первую очередь будут думать о деле, а не о безопасности исключительно своей персоны. Так что пока придется выкручиваться своими силами. Давно надо было бы удвоить стражу во дворце да приставить караул к дверям своих личных покоев. Что, разумеется, тут же приведет к слухам — мол, епископ чего-то боится. На пустом месте окружает себя охраной. Ничего хорошего в этом нет. Тем более, для чего стража-то нужна? От давно умершего Инквизитора его защищать? "Да, от него самого, — тут же услужливо подсказало воображение. — От него, с горящими глазами, с запахом тления, с язвами и струпьями на мертвом лице"</p>
   <p>— Господь всемогущий! — воскликнул епископ, взмахнув руками, словно пытаясь отогнать жуткое видение, навеянное рассказами Николя Дюпре.</p>
   <p>Что это? Как будто чей-то тихий злобный смех послышался из-за двери. Епископ вздрогнул всем телом и, вдруг испугавшись даже посмотреть в ту сторону, отпил из кубка несколько больших глотков вина, словно пытаясь придать себе смелости. Рука его задрожала, и несколько капель пролилось и потекло по подбородку. И тут вполне отчетливо скрипнула дверь, и кто-то почти неслышно вошел к нему в апартаменты.</p>
   <p>— Добрый вечер, ваше преосвященство, — послышался негромкий голос, в котором не выразилось ни капли эмоций.</p>
   <p>Епископ повернул голову на этот голос и поднял глаза. Кровь отхлынула от его лица, сердце судорожно сжалось в комок и отчаянно затрепетало, силясь преодолеть своим биением сковавший его страх. На пороге стояли две фигуры в белых туниках, перехваченных кожаными поясами, поверх которых были накинуты черные плащи с низко опущенными капюшонами.</p>
   <p>— Кто вы такие, братья? — спросил епископ сиплым от волнения голосом, даже не пытаясь изобразить возмущение непрошеным визитом. — Как вы сюда вошли, без приглашения и без вызова?</p>
   <p>Епископа чуть не затрясло от страха. "Боже всемогущий, чего же я так перепугался? — пытался успокоить он сам себя. — Ведь это просто монахи-доминиканцы! Скольких я повидал здесь и сколько их побывало у нас в городе. Чего мне бояться?" Но разыгравшееся старыми воспоминаниями и страхами воображение было просто поражено при виде на пороге покоев двух черно-белых монахов. Ведь ТЕ тоже были доминиканцами! И откуда они здесь взялись, в столь поздний час, без приглашения? Ведь он епископ, а не какой-то там приходский священник, к которому можно вламываться в любое время суток. А где секретарь? Куда он смотрел? А стража?</p>
   <p>— У нас к вам дело, ваше преосвященство, — сказал один из доминиканцев, и оба бесшумно двинулись к епископу, утопая ногами в глубоком ворсистом ковре.</p>
   <p>— Вы понимаете, к кому вы вломились?! — пискляво воскликнул епископ, силясь изобразить возмущение. — Как мой секретарь и стража вас пропустили?</p>
   <p>— Нам просто очень надо было увидеться с вами, ваше преосвященство. Нам удалось убедить ваших слуг не препятствовать нашему свиданию, — в голосе говорившего мелькнуло что-то зловещее.</p>
   <p>— Если вы немедленно не уберетесь, я позову стражу, — еще раз попытался воскликнуть епископ, порываясь встать, но не сумев этого сделать из-за сильнейшей слабости в ногах.</p>
   <p>— Ваше преосвященство позовет стражу, чтобы выкинуть на улицу двух братьев ордена святого Доминика как последних бродяг только потому, что по важному делу они осмелились побеспокоить епископа в неурочное время? — с деланным изумлением произнес один из доминиканцев.</p>
   <p>Они подошли уже совсем близко и встали в двух шагах от епископа Шартрского.</p>
   <p>— Что же за дело такое у вас, что вы осмеливаетесь вот так врываться ко мне? — спросил епископ, тщетно пытаясь казаться возмущенным и величественным. — И снимите свои капюшоны! Я хочу видеть ваши лица, коли уж вы ко мне вломились.</p>
   <p>— Это старое дело. Может быть, вы о нем уже позабыли, но мы — нет. И это дело требуется закончить, — послышалось в ответ, и доминиканцы скинули свои капюшоны.</p>
   <p>Вроде бы ничего необычного. Люди как люди, только глаза горят каким-то очень странным блеском на слишком уж бледных лицах. Но эти лица! Ведь он уже видел их прежде. Да-да, видел! Епископ Шартрский уставился на непрошеных гостей во все глаза, силясь припомнить, где он мог лицезреть этих людей, и вдруг приоткрыл рот от сверкнувшего в мозгу воспоминания. Лежащие тела в черно-белых одеждах, убитые в отчаянном, безнадежном бою с рыцарями-тамплиерами и братьями ордена Кары Господней. Восковые лица, раскинутые руки и белые туники с растекающимися по ним кровавыми пятнами. Господь всемогущий! Ведь это же…</p>
   <p>— Вы же ЕГО офицеры, — прошептал епископ Шартрский немеющим языком, чувствуя, как леденящий ужас охватывает все его существо.</p>
   <p>— Его преосвященство передает привет вашему преосвященству и желает видеть вас в своей резиденции, где вы так предосудительно обошлись с ним во время своего последнего визита, — доминиканцы злорадно улыбнулись, а их глаза вдруг вспыхнули смертельной ненавистью.</p>
   <p>— Стража! На помощь! — епископ попытался вскочить и закричать что было мочи, но пересохшее горло выдало только визгливые сиплые звуки, которые сорвались на самой высокой ноте.</p>
   <p>В мгновение ока доминиканцы оказались подле его преосвященства, и его рот заткнула холодная сильная рука. В ноздри заструился едва уловимый запах тления с примесью болотной тины. К лицу епископа склонились черные капюшоны.</p>
   <p>— Тихо, ваше преосвященство, — прошипели они. — Зачем же орать и беспокоить людей? Поверьте, мы и сами можем доставить вас в лучшем виде к нашему епископу. Помощь вашей стражи нам совершенно не понадобится. Ведь вы же за этим хотели позвать ее, не так ли?</p>
   <p>Глаза епископа вылезли из орбит. Он промычал что-то неразборчивое, но холодная ладонь не позволила произнести что-либо членораздельно.</p>
   <p>— Не беспокойтесь, ваше преосвященство, мы позаботимся о том, чтобы вы приняли приглашение.</p>
   <p>Епископ почувствовал, как ему пережимают шею. В глазах начало темнеть. Он забился в руках доминиканцев, инстинктивно пытаясь вырваться и глотнуть живительного воздуха, но руки, словно стальные, неумолимо держали его, сдавливая все сильнее. Последовало несколько отчаянных рывков. Вдруг его шею и нос отпустили, и легкие епископа с громким всхлипом стали втягивать в себя воздух. Вместе с каким-то вязким веществом,  которое тут же приложили к его ноздрям. Перед глазами епископа все закружилось, сознание вспыхнуло огненной, яркой звездой и оставило тело его преосвященства. Он безмолвно затих в своем кресле. Бледная рука тут же прижалась к шее епископа и нащупала слабую пульсацию артерии. Один из доминиканцев довольно улыбнулся.</p>
   <p>— Не перестарался? — спросил другой.</p>
   <p>— Нет, все в порядке.</p>
   <p>— Отлично, тогда поспешим.</p>
   <p>— Погоди…</p>
   <p>Проверявший пульс доминиканец, схватившись за золотую цепь, резким движением сорвал с груди епископа богато украшенное распятие, стараясь не касаться его самого, и отбросил далеко в сторону.</p>
   <p>— Теперь порядок.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Шосс держал путь к деревне Мерсье. Исходя из добытых им сведений, где-то дальше за ней от основной дороги, пыльной желтой лентой змеящейся меж зеленых полей и холмов, можно было отыскать заброшенный путь к Нейской башне, который вел к Шеронскому лесу и исчезал в его чаще. Стояла довольно благоприятная погода. Солнечный летний день щедро согревал своим теплом и светом всходившие посевы. Прошедшей ночью Шосс добрался до одной из промежуточных деревень и остановился в ней, отправившись дальше лишь утром. Теперь же он немного жалел о том, что не остался там, в тени высоких деревьев, окружавших уютную сельскую гостиницу, где так приятно посидеть с кружкой холодного пенного пива, краем уха слушая местные сплетни и наблюдая за петушиными боями в придорожной пыли. Тем более приятно, когда карманы полны монет и можно в любой момент заказать добавки или порцию отличного свежего жаркого только что с вертела, покрытого румяной хрустящей корочкой и шкворчащего пахучим жиром. Шосс не отказал себе в удовольствии и плотно позавтракал незатейливой, но обильной трапезой, выпил две кружки пива и теперь отчаянно прел под лучами с каждой минутой все больше набирающего силу солнца. Его лошадь время от времени принималась понуро плестись, и ему приходилось выходить из состояния овладевавшей им сонной дремоты и подгонять разомлевшее от жары ездовое животное. Впрочем, делал он это не слишком усердно, так как понимал, что если уж ему жарко и сонно, то с чего бы лошади чувствовать себя лучше. Она, конечно, лошадь, но он не настолько куда-то опаздывает, чтобы нестись вскачь по нагревавшейся пыльной дороге. Животному явно повезло с хозяином, который относился к ней с достаточной заботой и вниманием. Хотя в данный момент хозяин, скорее всего, просто малость перебрал с яствами и выпивкой, несколько недооценив начинавшийся жаркий день. Лошадь мерно постукивала копытами, окутывавшимися фонтанчиками желтой дорожной пыли. Шоссу, покачивавшемуся в седле, мерещились прохладные воды хрустальных горных рек, в животворную свежесть которых хотелось погрузить руки и лицо и пить так долго, как только возможно. Потянувшись за фляжкой, он в очередной раз глотнул теплой воды и поморщился. Услышав в сторонке журчание ручья, Шосс не удержался от соблазна и направил коня к небольшой лощинке, где раскидистые ивы свешивали к струящейся прохладе свои зеленые косы. Спрыгнув с лошади, он тут же припал к водам шустрого ручейка, и тот освежил его разгоряченную голову своим благодатным даром. Лошадь тоже решила не отказывать себе в удовольствии и пристроилась попить рядом с ополаскивавшимся хозяином. Закончив освежаться, Шосс присел на замшелый камень под ветвями буйно раскинувшейся ивы, тут же отозвавшийся приятным холодком в области седалища. Он смотрел на журчавшие между камешков струи веселого ручейка, на поблескивавшие алмазным огнем в пробивавшихся сквозь кроны деревьев лучах капли влаги, на раздувавшиеся от жадного питья бока лошади. Смотрел и думал о том, как люди умудряются работать в отрытом поле в такую нещадную жару. Наверное, не от хорошей жизни. Быть добровольцем под таким солнцепеком — сомнительное удовольствие. Шосс наслаждался тенистой прохладой и никак не мог решиться выехать обратно на жаркую дорогу под палящие лучи не на шутку расходившегося светила.</p>
   <p> Со стороны предполагаемой деревни Мерсье послышался стук копыт, и на дороге показались два всадника. Шосс оторвал взгляд от созерцания плескавшихся струй и посмотрел в их сторону. Мимо неторопливо проезжали рыцарь в кольчужных доспехах и монах. То, что это был рыцарь, можно было догадаться по снаряжению и элементам геральдики. Монах, одетый в коричневую рясу, поверх которой виднелось простое деревянное распятие, живо напомнил брата Антония, хоть и был на него совсем не похож. Занятная парочка. Учитывая обстоятельства, не из ордена ли Кары Господней эти двое, плетущиеся по дороге неподалеку от Шеронского леса? Сэр рыцарь явно не испытывал удовольствия от поездки. Шоссу в его скромных вещичках, которые должны были производить впечатление о нем как об обычном приказчике или мелком лавочнике, и то было довольно тяжко ехать под открытым солнцем, а как чувствовал себя всадник, на котором надето столько железа, представлять не очень хотелось. Впрочем, рыцари должны быть народом закаленным. Монах усердно отирал пот с блестевшей тонзуры, что не мешало ему о чем-то переговариваться с соседом. К сожалению, слов беседы Шосс разобрать не мог. Можно было предположить, что это кто-то из тех, кто был отправлен тем же братом Антонием на разведку. Во всяком случае, в прозорливость герцога де Медина, который наводнил именно эту местность поисковыми отрядами по душу Шосса, последнему верить не хотелось. Всадники не спеша проехали мимо. Шосс решил, что пора и ему продолжать свой путь, хотя против того, чтобы покидать тенистый уголок у симпатичного ручейка протестовало все его естество, да и лошади эта идея явно не была по душе. Снова оседлав сразу взгрустнувшее животное, он выехал на дорогу и двинулся в противоположном от проехавших всадников направлении.</p>
   <p> В деревню Мерсье он прибыл в самый полдень. Набежавшие из-за горизонта легкие облака несколько облегчили последние мили путешествия, скрыв палящее светило за своей белоснежной дымкой. Шосс остановился у постоялого двора и устало бросил поводья подбежавшему слуге.</p>
   <p>— Напоить и накормить, — сказал он, оставляя в руке слуги монету, и тут же проследовал в гостеприимно распахнутые двери приземистого строения с несколько поблекшей вывеской, откуда доносились запахи снеди и пива.</p>
   <p>Окутавшая его прохлада подействовала умиротворяюще. Посетителей было немного. Шосс уселся за один из свободных столов и громко выдохнул, расслабляясь и вытягивая ноги. Хозяин из-за стойки тут же направил к нему одного из лакеев.</p>
   <p>— Большую кружку холодного пива, милейший, — сказал Шосс подошедшему человеку. — И еще мне нужна комната. Я хочу остановиться здесь на какое-то время.</p>
   <p>Он бросил на стол пару монет, которые, зазвенев, покатились к слуге. Тот ловко накрыл их ладонью и сгреб в передник.</p>
   <p>— Сию минуту, — кивнул лакей с любезной улыбкой и пошел исполнять желание прибывшего путника.</p>
   <p>Через несколько минут Шосс усиленно утолял жажду, утопив нос в пивной пене, а перед ним лежал ключ от одной из комнат на втором этаже.</p>
   <p> Одной кружки, как и ожидалось, оказалось мало. Быстро приговорив первую, Шосс тут же заказал вторую и к ней вдобавок жареную колбасу. Теперь, потягивая свой напиток куда более медленно, прерываясь, чтобы откусить сочный кусок от аппетитно пахнувшей колбасы, он принялся оглядывать помещение. Ну, тут без сюрпризов. Обычный деревенский постоялый двор, которых в избытке хватает на любой мало-мальски оживленной проезжей дороге. Деревянная стойка, уставленная кружками и кувшинами. За ней, из-за плеч маячившего человека в переднике, судя по манере, с которой он себя держал, — хозяина,  виднеются три большущие бочки с кранами. Вытянутая вдоль главного входа большая зала с простенькими столами и приставленными к ним скамейками, где в этот час было посетителей — по пальцам пересчитать. Неподалеку от стойки к комнатам для постояльцев вела деревянная лестница, ступеньки которой отчаянно скрипели, когда кто-нибудь изволил проходить по ней. На стенах и под потолком были развешены пучки каких-то трав, то ли пряные, то ли просто давным-давно засохшие венки. В одном из углов — судя по всему, том, в котором находился вход в кухню, — виднелся здоровенный очаг, который, слава Богу, сейчас не топился. Кругом было довольно чисто и прибрано, что безусловно радовало. Наслаждаться выпивкой и трапезой гораздо приятнее в чистом помещении, даже если в нем простой земляной пол. Откуда-то издалека доносилась музыка. Шосс заметил, что к выходу уже в третий раз пробежал слуга с корзиной, полной еды. Только подъезжая к таверне, он уже отметил легкое оживление на улице.</p>
   <p>— Послушай, милейший, — сказал Шосс, потянув за полу пробегавшего мимо слугу. — Куда это вы носите столько снеди? Неужели у вас завелся великан, для которого пришло время обеда?</p>
   <p>— Ну что вы, сударь, — лицо слуги расплылось в улыбке. — Младшая дочь старосты нашей деревни завтра выходит замуж, так что у нас большой заказ на обеспечение свадебного застолья продовольствием. Гостей будет много, и столы поставят прямо на улице. Для этого дела понадобилась такая прорва еды и питья, что отец невесты заказал нам организовать уйму всего, да и не только нам. Половина деревни гудит как пчелиный улей в ожидании предстоящего празднества. А наш хозяин сделает на этом неплохой барыш.</p>
   <p>— Что ж, рад за будущих новобрачных. А с кем я могу переговорить насчет кое-каких возможных поставок? Меня интересуют закупки пшена и хмеля.</p>
   <p>Слуга в ответ назвал несколько имен и объяснил, где этих людей можно найти, после чего извинился, сослался на неотложные дела и  убежал. Шосс допил пиво, встал и неспешно подошел к хозяину, дежурившему за стойкой.</p>
   <p>— Добрый день, сударь, — любезно улыбнулся хозяин приблизившемуся Шоссу. — Чем могу быть полезен?</p>
   <p>— Добрый день. Я езжу по окрестным деревням по поручению моего хозяина, — ответствовал Шосс. — Ваш слуга уже назвал мне нескольких людей, к которым я могу обратиться по поводу закупки пшена и хмеля. Но я хотел спросить — может быть, вы мне еще что-то посоветуете. Колесить по окрестным деревням в такую жарищу — не самое приятное занятие.</p>
   <p>— Ну, этот бездельник, у которого вы спрашивали, в общем-то все правильно вам сказал, но только у нас хмеля выращивают мало. А вот пшеницу закупают вовсю. Насчет нее вполне можете поторговаться с моими односельчанами, и они с готовностью ответят на выгодное предложение. А вот за хмелем я бы поехал гораздо дальше, — тут хозяин пустился в объяснения.</p>
   <p>Шосс выслушал подробную историю сельскохозяйственных злаков, выращиваемых в окрестностях того или иного населенного пункта. Хозяин с удовольствием расписывал богатство их краев и явно преуменьшал достоинства отдаленных мест, куда, однако же, со вздохами вынужден был рекомендовать собеседнику отправиться, так как в окрестных деревнях выращивали в основном пшеницу. Но по поводу качества их пшеницы он прочел Шоссу целую хвалебную оду, убеждая договариваться о сделке именно в его деревне.</p>
   <p>— Так что, сударь, вы останетесь довольны и качеством, и ценой, которую могут запросить у нас. Для хорошего человека и цена будет заманчивой, особенно если закажете большую партию. А хмель лучше здесь не покупайте. Дело в том, что есть люди, которые вам его с готовностью захотят продать, и даже сможете договориться с ними о количестве и цене. Да только продадут они вам не столько свой, сколько сами купят там, где я вам только что рассказал. Разумеется, с наценкой, которую положат в собственный карман.</p>
   <p>— Ваша честность не может не радовать, — заметил Шосс самым любезным тоном. — Однако мне казалось, что вы наоборот будете убеждать меня купить все именно в вашей деревне.</p>
   <p>— Ну, что вы, — махнул рукой хозяин. — Такой обман быстро раскроется, и репутация торговцев Мерсье будет подорвана. Моя в том числе. А вот пшеница у нас и вправду просто отличная. Лучше нигде не найдете. Так что мы предпочтем договориться с вами о хорошем товаре с собственного урожая, чем перепродавать чужой и выращенный неизвестно какими руками.</p>
   <p>— Убедительно.</p>
   <p>Хозяин расцвел улыбками.</p>
   <p>— А по поводу пшена можете поговорить с моим двоюродным братом. Его лавка через три дома от моего постоялого двора. Он вам и в срок все организует, и скидку сделает, если скажете, что пришли от меня.</p>
   <p>Шосс усмехнулся про себя. Будь он и в самом деле заинтересован в торговле, то ни за что бы не купился на все эти разглагольствования и предложения.</p>
   <p>— Пожалуй, я так и поступлю, — ответил он. — А что скажете относительно моего дальнейшего пути? Как мне лучше всего проехать туда, где вы рекомендовали закупку хмеля?</p>
   <p>Хозяин вновь пустился в объяснения, обильно разбавляя свою речь энергичной жестикуляцией, прерываясь только на то, чтобы иной раз прикрикнуть на слуг, сновавших туда-сюда.</p>
   <p>— А я тут вроде бы видел какую-то полузаросшую дорогу, — невзначай заметил Шосс. — Я не смогу по ней срезать путь?</p>
   <p>— Это где?</p>
   <p>Шосс объяснил исходя из полученных им в городе сведений.</p>
   <p>— А, — хозяин заметно помрачнел. — Не, по ней срезать ну никак не получится. Она ведет в лес и теряется там, где-то в болотах. Ею уже давно никто не пользуется.</p>
   <p>— Кому же понадобилось прокладывать дорогу в болото? — наигранно засмеялся Шосс.</p>
   <p>— Ну, когда-то она вела не в болото, — хозяин нехотя выдавливал слова. — Была там какая-то постройка. Башня вроде бы… Старая-старая. Там давно уже никто не живет. Ну, и дорогу забросили за ненадобностью. Она заболотилась, да и затерялась. Теперь ею разве только дровосеки и пользуются, и то недалеко заходят, а то там потом начинается такая трясина… Словом, ничего стоящего вашего внимания. Я вот вам лучше расскажу… — хозяин перевел разговор на другую тему, и следующие полчаса Шосс был вынужден слушать всякие истории.</p>
   <p> Наконец-то раскланявшись с хозяином, Шосс сложил кое-какие вещи в снятой им комнате и отправился на улицу. Он решил пройтись через деревню, потом через поля и выйти к старой дороге. А там посмотрим, куда она приведет. Да, по пути еще надо навестить родственника хозяина таверны, чтобы оставаться в образе своей незатейливой легенды. Шосс быстро нашел указанную лавку и потратил еще с полчаса на "предварительные" переговоры, не преминув указать, кто его послал. Покончив с формальностями, он наконец-то мог заняться своим настоящим интересом. Выйдя из лавки, Шосс не торопясь пошел по главной деревенской улице, поглядывая на окружающие дома и прислушиваясь к болтовне местных жителей.</p>
   <p> Учитывая время дня, большая часть жителей была на работах, но и кучковавшихся селян, в основном женщин, активно что-то обсуждавших, тоже хватало. Особенно оживленно оказалось возле предполагаемого дома старосты, где слышны были крики поденщиков, которые с грохотом сколачивали нечто наподобие деревянной арки. В раскинувшемся вокруг большого дома пышном саду устанавливали столы и скамейки. Точно такие же были штабелем сложены вдоль изгороди, вероятно, их собирались расставить позднее прямо у дороги. Везде сновали слуги, что-то перетаскивая, принося и унося. Любопытные женщины и резвящаяся детвора крутились возле дома и ограды, толкаясь, мешая друг другу и слугам и ведя досужие разговоры. Шосс немного сбавил шаг, благо на него никто не обращал внимания. Можно было смело предположить, что на празднество, устраиваемое старостой деревни, съехалось много гостей и в деревне хватает малознакомых лиц. Среди людей Шосс вдруг заметил монаха в знакомой коричневой рясе с простым деревянным крестом, который о чем-то беседовал с священником, по виду капелланом местной часовни. Шосс тут же пристроился неподалеку и навострил уши в надежде услышать что-нибудь интересное. Они говорили тихо, чтобы их не слышали окружающие, но у Шосса был достаточно хороший слух, чтобы разобрать слова. Он встал к ним как можно ближе, делая вид, что увлечен созерцанием развернувшихся в саду работ.</p>
   <p>— Повторяю вам в очередной раз, не беспокойтесь, брат мой, — говорил монах, предположительно из ордена Кары Господней. — Я полагаю, что нет никакого колдовства. Слишком расплодившаяся волчья стая отнюдь не редкость для сельской местности.</p>
   <p>— Но ведь так никто и не видел большую стаю волков, — отвечал капеллан. — Нанятая партия охотников после нескольких облав истребила десятка три этих хищников, но они говорят, что животные бегали маленькими группами.</p>
   <p>— Одной такой группы могло быть вполне достаточно, чтобы разорвать несколько человек, ежели уж по каким-то причинам они стали нападать на людей, — заметил монах.</p>
   <p>— Может быть, вы и правы, — вздохнул капеллан. — Но как-то тревожно мне на душе. Такое иногда случалось и раньше, обычно в какой-то одной местности, причем, как правило, в голодное время. А люди поговаривают, что один-два человека пропало в этой деревне, один-два в той. То здесь, то там время от времени находят растерзанное тело.</p>
   <p>— Стая может передвигаться с места на место, — пожал плечами монах.</p>
   <p>— Если сопоставить события по времени, получается, что они иногда действуют одновременно в разных удаленных друг от друга местах, — хмуро сказал капеллан.</p>
   <p>— Брат мой, что бы вы ни думали на этот счет, на всякий случай братья моего ордена находятся сейчас в каждой деревне, прилегающей к Шеронскому лесу. А по дорогам ездят рыцари, обязавшиеся хранить безопасность путников. Я думаю, что все дело в хищных зверях, но если возникнет хоть малейшее подозрение на колдовство или деяния чьих-то злых рук, они немедленно примут меры для всеобщей безопасности. Это очень достойные братья, и ни одно малейшее колдовство не ускользнет от их взора. Так что, снова и снова повторяю вам, не беспокойтесь. Пусть ваши охотники делают свое дело, а мы, чтобы успокоить слухи и страхи, присмотримся и убедимся, что ничего сверхъестественного в этих краях не происходит.</p>
   <p>— Я рад, что орден проявляет такую заботу, — ответил капеллан. — Особенно после того, как нашли растерзанные тела двоих родственников одного из жителей этой деревни да спустя какое-то время пропал один из охотников. О, кажется, меня зовет староста. Давайте пройдем к дому.</p>
   <p>Духовные особы ушли, и Шосс решил, что следовать за ними к самому дому неблагоразумно. Делать тут больше было нечего, и он отправился дальше. "Значит, орден и вправду выслал сюда своих людей, — думал Шосс, подходя к краю деревни, где в грязи придорожной канавы блаженно похрюкивали свиньи. — Дело у них, видать, и впрямь серьезное"</p>
   <p> Закончив изучать деревенские пейзажи, он вышел за пределы жилых домов и углубился в поля, где тут же взял правее и направился туда, где вдали маячила вереница деревьев, растущих вдоль межи, куда обычно стаскивали камни с пашен. Где-то там, по его расчетам, должна была проходить старая дорога к Шеронскому лесу, который виднелся отсюда на весьма приличном отдалении.</p>
   <p> Путешествие под жарким солнцем среди полей было ненамного лучше, чем езда по пыльной дороге. Шосс подошел к меже с ощущением, что оглушительный стрекот цикад прочно обосновался у него в ушах и теперь не покинет его до самой смерти. Выбравшись из окружавших богатых всходов на простой травянистый покров, тут и там усеянный натасканными с полей камнями всевозможных размеров, он прошел мимо ряда деревьев, стройной шеренгой растущих вдоль всей межи от края до края поля, и убедился, что вышел на дорогу. Насколько он мог видеть, дальше простирались одни поля, и если и была какая-то другая дорога, она ничем себя не выдавала. Но та, на которой он уже стоял, судя по имевшимся у него представлениям, была та самая. Не теряя времени, Шосс быстро зашагал по ней в сторону леса, благо растущие по краям деревья оттеняли большую часть пути, скрывая его от жарких солнечных лучей. Стрекот цикад тут был чуть потише, давая некоторую передышку ушам. На их фоне посвистывание мелких пичуг, скрывавшихся где-то в густой траве и деревьях, казалось едва ли не райской музыкой. Шаги Шосса гулко отдавались в сухой утоптанной земле, и с каждой минутой видневшаяся вдали лесная чаща становилась все ближе и ближе.</p>
   <p> Зеленый массив был совсем недалеко, когда Шосс узрел впереди на дороге, почти у самой кромки леса, двоих всадников. Юркнув за ближайшее дерево, он присмотрелся и определил, что это снова монах и рыцарь. Те же самые или нет, он не знал, но попадаться им на глаза совершенно не хотелось. Пришлось сделать приличный крюк в сторону по полю, чтобы обойти неподвижно стоявших на одном месте всадников. Было бы нежелательно засветить свою персону в этом месте, да еще, чего доброго, вступить в беседу касательно того, чего он здесь делает. Поэтому, от греха подальше, Шосс отмотал лишние полмили, зато без всяких неприятностей ступил под сень деревьев Шеронского леса, после чего, потихоньку удаляясь вглубь от кромки поля, принялся возвращаться обратно на старую дорогу.</p>
   <p> Вскоре он снова ступил на нее, уже подзаросшую густой травой и мхами. Дорога ближе к полям делала небольшой изгиб, из-за которого сейчас не были видны рыцарь с монахом, если они там были. Шосс на всякий случай немного прошелся назад, чтобы убедиться в их местоположении. Они находились все еще на том же месте, но он заметил, что парочка проехала немного вперед и, кажется, продолжает потихоньку двигаться. Это было не очень кстати, так как ему не хотелось, чтобы за ним кто-то ехал, тем более указанные особы. Быстрым шагом Шосс припустил вперед по дороге, прикинув, что его скорость выше, чем у еле-еле плетущейся парочки. При этом он часто оборачивался и постоянно прислушивался, чтобы его неожиданно не нагнали. Дорога периодически изгибалась, так что он был уверен, что не будет застанут врасплох, ибо раньше услышит стук копыт. Разумеется, более безопасно было бы идти вдоль дороги, не выходя на нее саму, но Шоссу что-то уж совсем не хотелось ломать ноги в грудах валежника и продираться через заросли бурьяна. Дорога здесь хоть и становилась совсем уж неважной, была всяко лучше, чем лесная чаща.</p>
   <p> Шел он довольно долго, заодно неспешно обдумывая, что именно могут высматривать тут братья из ордена Кары Господней, особенно если учесть появление вооруженных рыцарей. Впрочем, если вспомнить о растерзанных телах, которые с подозрительной периодичностью стали находить в округе, эта мера, в принципе, была очень даже не лишней. Тут Шосс почувствовал, как к ароматам хвои, смолы и жухлых листьев вдруг начали примешиваться запахи гнили и болотной тины. С каждым пройденным ярдом они нарастали и нарастали, вытесняя все остальные и наполняя воздух сырой тяжестью. Деревья, окаймлявшие заброшенную дорогу двумя стенами, стали расступаться впереди и вскоре начали быстро расходиться в разные стороны. Шосс вышел на край заболоченного участка, где рос только низкий кустарник и тихо шелестел тростник. Этот участок раскинулся полосой влево и вправо, отделяя уходивший в стороны лес от простиравшегося впереди болота. Здесь уже совсем не ощущалось запахов лесной чащи, а царила сырость и веяло гнилой древесиной и болотной жижей. Дорога же устремлялась вперед, уже плохо различимая среди мхов, кустарника и буйной растительности болотных трав, и принималась петлять в болоте среди кочек, поросших маленькими чахлыми деревцами. Панорама открывалась совсем неприглядная. Лес слева и справа уходил далеко в стороны, а впереди простилалось сырое болото, чем дальше, тем больше переходившее в откровенную топь. Лишь небольшие холмики с сухими деревьями чередовались с окнами черной, стоячей воды, окаймленные зеленой ряской, угодить в которые, скорее всего, означало верную смерть. Несмотря на некоторое неодобрение окружавшего пейзажа, приходилось идти вперед прямо через болото. Шосс вынужден был вернуться к деревьям и выломать себе более-менее приличную толстую и длинную палку — на всякий случай. Потом вернулся обратно и пошел дальше. Под ногами с каждым шагом из зеленого мха выступала вода, иногда отпуская ногу с тихим чавканьем. Описание этой местности вполне соответствовало тому, что он прочел в письме брату Антонию от епископа Шартрского, где тот излагал рассказ некоего Николя Дюпре. Пройдя вперед, он увидел тот самый большой заросший холм, за которым обессиленные убийцы ждали, что их вот-вот схватит погоня. Здесь дорога и впрямь почти сливалась с окружавшим болотом, едва-едва проявляясь. Вокруг клубились ядовитые испарения, витая в воздухе плотной зловещей дымкой. Даже кваканья лягушек не раздавалось в этом неприятном месте. Шосс, очень внимательно глядя под ноги, чтобы, упаси Боже, не сойти с остатков дороги, и проверяя сомнительные места своей палкой, дошел до холма и обернулся. Неожиданно он увидел выезжавших из леса к заболоченной полосе всадников. Должно быть, они прибавили ходу, если настолько сократили расстояние. А может, он слишком долго провозился, добывая свой импровизированный шест. Шосса разобрало любопытство — поедут ли они дальше или повернут назад. Он присел в зарослях кустарника подле холма, стараясь не смотреть на зиявшую буквально в нескольких ярдах от него черную полынью, и принялся наблюдать за наездниками, которые отсюда казались совсем малюсенькими. Всадники доехали до кромки болота, постояли какое-то время неподвижно, а потом вдруг спешились и, ведя лошадей под уздцы, осторожно двинулись вперед. Тут Шосс задумался, что он будет делать, когда всадники поравняются с ним и проедут дальше. Найти они его в этом кустарнике не найдут, но его собственное продвижение вперед станет затруднительным. Однако он все же решил понаблюдать за странной парочкой. В конце концов, как приехали, так и уедут. Или же он последует за ними на приличном расстоянии.</p>
   <p> Рыцарь и монах медленно продвигались. Чем ближе они подходили к тому месту, где спрятался Шосс, тем неувереннее становились их движения. Теперь фигуры были очень хорошо видны, когда они остановились в том месте, где Шосс сам с великим трудом различал дорогу, по которой все же благополучно дошел до холма. Рыцарь и монах остановились как раз в том месте, где дымка испарений становилась особенно густой и отчетливо клубилась под ногами. Они топтались на месте и, казалось, всматривались вперед, по сторонам и под ноги. А затем вдруг повернули обратно. "Решили, что ли, не рисковать?" — подумал Шосс. Однако как странно. Ведь, кажется, именно в этом месте преследователи так и не догнали братьев Дюпре. А вон и обросший зеленью здоровенный валун виднеется. Очень примечательный ориентир. Под ним братья сидели в ожидании, что их вот-вот схватят. Но погоня непостижимым образом повернула. Может быть, тоже испугались топи? Однако высокие духовные особы в своей переписке, кажется, упорно упоминали, и не один раз, что башня бесследно затерялась. Очень странно. Как можно потерять целую башню? Что-то тут не так. Шосс еще какое-то время смотрел вслед уходившим людям, которые по-прежнему вели своих осторожно ступавших лошадей в поводу, затем поднялся и продолжил свой путь.</p>
   <p> Пройдя холм и немного погодя, он вдруг отметил, что дорога явно стала лучше, а впереди лес снова сходится в одну точку, к которой, судя по всему, и устремляется с каждым шагом все более значимо проявлявшаяся дорога. Болото быстро заканчивалось, и уже совсем скоро он ступил на твердую землю, больше не отдававшую мутноватой водой при каждом шаге. Впереди отчетливо высился лес, протянувший свою зеленую громаду над явственно уходившей в него дорогой, которая становилась почти такой же, как и в том месте, где он впервые вышел на нее, — то есть заросшей, но вполне сносной. Снова ступив под сень лесных великанов, Шосс, не выбрасывая палку, уверенно и быстро зашагал дальше.</p>
   <p> Он прошел гораздо меньше, чем от края полей до болота, когда увидел, что лес впереди начинает расступаться, образуя впереди прогалину, и вдали — там, куда вела дорога, шедшая здесь прямо, как стрела, что-то замаячило. От любопытства у Шосса участилось дыхание. Он было прибавил шагу, но тут вдруг вспомнил кое-какие прочитанные в письмах детали и, недолго думая, сошел с дороги и принялся осторожно пробираться вдоль самого края, время от времени высовываясь из кустов, чтобы посмотреть вперед. Письма заставляли предположить, что в башне мог кто-то быть. Кто-то, кто очень тревожил орден Кары Господней. Если же то, что показалось впереди, и в самом деле та самая башня, то кто знает, что и кого он там увидит? Лучше уж осторожно прокрасться через лесные заросли вдоль дороги, чем явиться в открытую. И остаток пути Шосс проделал крадучись вдоль дороги в кустах и зарослях молодых деревцев, в избытке окаймлявших эту заброшенную дорогу через лес. Выйдя на край прогалины, он остановился, скрываясь за последним пышным кустом. Прямо впереди возвышалась серая замшелая громада старой башни. Вокруг нее на некотором отдалении располагалась довольно невысокая разрушающаяся каменная стена, а совсем неподалеку от Шосса виднелась арка сломанных ворот, почерневшие деревянные створки которых бессильно прислонились к каменному основанию. Кажется, он нашел то, что искал. Поскольку никаких подобных строений в округе больше не было, можно было с уверенностью сказать, что перед ним стояла Нейская башня.</p>
   <p> Шосс тщательно осматривался и прислушивался, но вокруг не было ни души, равно как не раздавалось ни одного постороннего звука. Лишь тихонько поскрипывали стволами лесные великаны, да в густой траве поодаль шуршала какая-то живность. По всему казалось, что башня полностью заброшена. Отсюда хорошо было видно, как солнечные лучи отражаются в разбитых стеклах высоких узких окон. Крыша башни здорово прохудилась, зияя провалами в черепице, сквозь которые проглядывали гнилые стропила и куски свисающей пакли. Часть стены башни увивал зеленым ковром обильно разросшийся плющ, цеплявшийся за выступы и щели между камнями. Стена, окружавшая башню, в отличие от нее самой подверглась куда большему разрушению. Тут и там были видны изъяны в кладке и выемки в гребне стены, под которыми валялись груды высыпавшихся камней. Ворота же выглядели так, словно когда-то давно их высадили тараном, и с тех пор ничья рука к ним более не прикасалась. Шосс, положив палку, вылез из куста и короткой перебежкой очутился у самых ворот. Высунув нос во двор, он решил убедиться, что признаков жизни не наблюдается и здесь. Бурьян тут и там высокими копнами разросся из щелей мощенного булыжником двора, кое-где валялся какой-то хлам. Кругом царило явное запустение.</p>
   <p>Однако две вещи резко выделялись из общей картины. От видневшегося поодаль входа в башню к разрушенным воротам явственно виднелась свежая тропа. Трава была либо вытоптана, либо примята и пригнута. А на самом дворе, чуть в стороне, высился полностью расчищенный от сорных трав пригорок с высоким каменным крестом. На нем совсем не было видно растительности, столь буйно захватившей заброшенную человеком территорию. Более того, земля вокруг каменистого пригорка была утоптана, а травы носили на себе следы чьих-то перемещений. Из этого Шосс немедленно сделал два вывода. Во-первых, пригорок в точности соответствовал описанию, которое дал Николя Дюпре и которое было изложено в письме епископа Шартрского к брату Антонию, а значит, последние сомнения в том, где он находится, отпадали. Во-вторых, во дворе башни явно кто-то бывал, и бывал постоянно, учитывая, что тропинки, протоптанные чьими-то ногами, потревожили траву настолько, что она стала отступать, высвобождая прогалины. Шосс несколько забеспокоился. Выходило, что в башне и вправду кто-то обитал, причем наверняка не один. Но небезызвестный орден выказывал явное беспокойство перед предполагаемыми обитателями башни. Учитывая неоднократные упоминания о том, что Нейская башня бесследно затерялась, пожалуй, стоило бы серьезно насторожиться. Хотя вон он, Шосс, без проблем добрался сюда, и не понимает, почему бы то же самое не сделать монахам и рыцарям, раз уж у них к этому строению столь нездоровый интерес. Может быть, в документах подразумевался на самом деле некий скрытый смысл? Нечто совсем иное, двусмысленное? Пока что Шосс откровенно не понимал страхов святых отцов, хотя и все больше чувствовал — что-то тут не так. То ли атмосфера вокруг была пронизана чем-то, что не улавливалось пятью человеческими чувствами и тревожило его сознание, то ли просто подсознательное убеждение в том, что братья ордена Кары Господней не будут столь серьезно относиться к ерунде, а, как оказалось, могут заниматься весьма необычными вещами. Весьма… Шосс невольно потер рукой то место, где под одеждой, в небольшом черном бархатном мешочке покоился "Волчий глаз".</p>
   <p> Вдруг слух Шосса уловил странные звуки. Он навострил уши, прислушиваясь и крутя головой, стараясь понять, что это за звуки и откуда они доносятся. Кажется, это из башни! Звуки медленноприближались. Заунывные, тягучие и совершенно непонятные в этих обстоятельствах, поэтому разум спасовал, пытаясь дать им определение. Шосс нырнул под левую створку ворот и спрятался между краем каменной арки и большим валуном, очень кстати оказавшимся сразу за аркой, словно когда-то ворота хотели подпереть большими камнями. Поросль кустов и травы надежно скрывала притаившегося Шосса от посторонних глаз, позволяя ему видеть из своего укрытия большую часть двора, вход в башню и странный холм. Загадочные звуки становились все громче, уже совершенно отчетливо донося до слуха мерное, протяжное песнопение. Тысяча чертей, да это же псалмы поют! Шосс откровенно оторопел. Да, ошибки быть не могло — пели псалмы. Вроде бы на латыни, но то ли слова были ужасно исковерканы, то ли словарный запас Шосса не позволял понять содержание, однако разобрать что-либо внятное не удавалось. Понять смысл — тем более. Шосс замер в ожидании.</p>
   <p> Двери башни распахнулись, и во двор стала медленно выходить странная процессия. Впереди, как ни дико это выглядело, в два ряда шли монахи в характерном черно-белом одеянии доминиканцев. За черно-белыми туниками также в два ряда стали выплывать серые рясы с низко опущенными на лица капюшонами. Каждый монах держал в руке черную свечу. Процессия, выйдя из башни, сразу свернула в сторону холма с крестом. Подходя к нему, монахи окружали его, становясь в кольцо вокруг холма, как раз там, где трава была настолько примята, что появились проплешины. "Судя по всему, они это делают не в первый раз", — подумал Шосс. Серых ряс было десятка полтора, доминиканцев четверо. У каждого из окружавших холм поверх одеяния на груди красовался простой деревянный крест, но выглядел он необычно. Шосс пытался присмотреться, что именно ему показалось странным в этих крестах, но монахи покачивались из стороны в сторону, временами воздевая руки и мешая рассмотреть детали. Тут из дверей башни снова кто-то показался. О, это одеяние Шоссу было хорошо известно. Белая, с золотым шитьем, мантия епископа, алая риза с золотым подбоем. Высокая белая митра возвышалась над асбестово-бледным лицом человека в одеянии епископа, вышедшего из Нейской башни в сопровождении двух монахов-доминиканцев. Окружавшие холм люди усилили свои заунывные песнопения, раскачиваясь все сильнее. Епископ в сопровождении доминиканцев приблизился к ним и взошел на холм, встав под самым крестом. Сопровождавшие его двое монахов удалились обратно в башню. Епископ простер вперед обе руки. Песнопения стихли.</p>
   <p>— Дети мои, — произнес епископ каким-то неестественным, глухим голосом, в котором отчетливо усиливались шипящие звуки. — Сегодня нас ждет не только ритуал Рекреаре. Сегодня мы начинаем карать. Сегодня в первый раз кара настигнет одного из тех, кто осмелился вторгнуться в нашу обитель. Одного из тех, кто в своем жалком неведении и лицемерном представлении о добре и зле посмел с оружием в руках выступить против истинных борцов за души грешников. Одного из тех, кто поднял руку на Истинного Инквизитора! В первый, но не в последний. С него мы начнем карать наших врагов и не успокоимся, пока каждый из них не падет к нашим ногам, истекая своей нечестивой кровью. Не успокоимся, пока каждый из них не отдаст свою жалкую лицемерную душу на благо возвращения ваших павших собратьев, делая их могущественнее и сильнее.</p>
   <p>Стоявшие кольцом вокруг холма монахи воздели руки к небу и нараспев протянули какое-то непонятное слово. Шосс смотрел во все глаза, стараясь не упускать ни одной детали.</p>
   <p>— В этот раз нечестивец послужит нашему делу. Мы не только покараем его. Душа этого человека, дети мои, вернет в наши ряды Алонсо Дельпьеро, одного из моих самых верных помощников. Этот человек достиг хорошего положения за свое преступное деяние против вас, дети мои, и меня, Истинного Инквизитора! За свои нечестивые заслуги он стал епископом города Шартра. И с тех давних пор жил припеваючи, не обременяя себя излишними заботами о душевном здравии своей паствы, купаясь в роскоши и греша чревоугодием. Должно быть, он забыл о своем злодеянии, но пришло время напомнить ему об этом. Сегодня, дети мои, он даст мне силы провести обряд для вашего брата Дельпьеро. Да начнется обряд Рекреаре!</p>
   <p>Монахи словно взвыли и снова принялись петь непонятный псалом, раскачиваясь из стороны в сторону и мотая головами, вызывая в памяти некоторое сходство с помешанными из домов для умалишенных. Пламя черных свечей заколебалось в такт движению тел. Двери башни снова распахнулись, и двое доминиканцев, прежде сопровождавших епископа, вытащили оттуда какого-то старика и поволокли к холму. На нем была почти такая же епископская мантия, как и на том человеке, что стоял сейчас на странном холме, простерев руки в стороны, но не было ни митры, ни ризы. Сама мантия вся оказалась заляпана бурыми и алыми пятнами, в которых можно было заподозрить засохшую и свежую кровь. Голова старика бессильно поникла. Лицо было распухшим, с кровоподтеками и следами ожогов. Доминиканцы втащили его на холм и бросили под ноги своего епископа, после чего встали чуть ниже, за его спиной. Человек в парадном одеянии епископа наклонился к лежавшему у его ног старику.</p>
   <p>— Жером де Бовилль, ныне епископ Шартрский, хорошо ли ты помнишь это место? — в его голосе еще сильнее слышалось шипение, змеиный яд и нескрываемая ненависть.</p>
   <p>Старик поднял голову с редеющими седыми волосами, растрепанными в разные стороны. В глазах его сквозил ужас.</p>
   <p>— Здесь вы осмелились напасть на меня, Истинного Инквизитора, — продолжал говорить человек в митре, повысив голос. — Здесь я пал, пронзенный вашими стрелами, поклявшись возродиться и отомстить нечестивцам! И вот я здесь! Над трупами моих верных братьев вы насыпали этот холм, бросив туда и меня. Вы думали, что все забудется и ваше деяние сойдет вам с рук. Но я лежал и ждал своего часа. И мой час настал! Настал, когда чистое зло вошло под стены этой башни. Настал, когда кровь невинной жертвы смешалась с кровью своего убийцы и закапала в землю, под которой покоились приверженцы Истинной Инквизиции. Тогда я возродился и выпил душу отъявленного грешника, переступившего порог Нейской башни.</p>
   <p>— Ты никакой не Истинный, ты Проклятый Инквизитор! — ответил вдруг старик с отчаянной решимостью в голосе. — Деяния твои были преступны и ужасны! За свои великие прегрешения ты был отлучен от церкви и проклят. Но потом служение дьяволу окончательно поглотило тебя, и настал черед верных служителей Господа свершить над тобой Его волю.</p>
   <p>— Жалкие, лицемерные людишки! — загремел Инквизитор. — Вам со своим фанатизмом и скудоумием было не понять истинной борьбы за души еретиков! Лишь через очистительную боль и мучительную смерть душа грешника могла быть спасена. Но все вы всегда попустительствовали еретикам и грешникам. Даже отцы-инквизиторы, с коими я сначала бок о бок каленым железом выжигал ересь и колдовство! Даже они отвернулись от меня, когда мои действия были признаны недопустимо жестокими, не соответствующими нормам христианства и служителя церкви. Вы даже не понимаете, что тем самым обрекаете институт церкви и саму религию на упадок и разложение! Только огнем и каленым железом, а не ложным покаянием можно изгнать ересь и искоренить ведьмовство.</p>
   <p>— Ты смеешь рассуждать о душах и грехе, хотя твои собственные заблуждения привели тебя прямо в объятия дьявола, которому ты сейчас и служишь! Кто передо мной?! Проклятый Инквизитор умер тридцать лет назад и был похоронен.</p>
   <p>— Я карал грешников! Я очищал их нечестивые души! Умер, говоришь? Но я перед тобой! Я возродился, чтобы продолжить свое дело. И теперь души грешников дают мне небывалую силу. Умер, говоришь? Нет, не умер, а был убит жалкими людишками, вообразившими, что исполняют Божью волю. Тебе своим скудным умом не понять моих деяний. Но ты послужишь моему делу. Твоя жалкая душонка придаст мне сил вернуть из небытия моего верного Алонсо Дельпьеро, и с ним я стану еще сильнее.</p>
   <p>Инквизитор схватил старика за горло и притянул к себе.</p>
   <p>— Во имя высшей силы да свершится обряд Рекреаре!</p>
   <p>Монахи, продолжая ритмично раскачиваться, принялись монотонно произносить слова какого-то неведомого заклятия. Инквизитор выхватил из-за пояса кривой ритуальный нож. Зловеще сверкнуло лезвие.</p>
   <p>— Будь ты проклят! — крикнул епископ Шартрский. — Будь ты проклят снова и снова! Однажды орден уже судил и приговорил тебя, и он вернется завершить то, что не довел тогда до конца. Твоя душа отправится в ад навечно! И свершится над тобой возмездие!</p>
   <p>Громкий, хриплый, дьявольский хохот огласил пространство. Инквизитор наискось махнул смертоносным лезвием, и алая кровь брызнула из перерезанного горла. Глаза епископа выпучились. Он захрипел, пальцы судорожно скрючились. Рот широко раскрылся. Инквизитор крепко стиснул свою бьющуюся в конвульсиях жертву, глядя ей прямо в закатывающиеся глаза. Жизнь быстро уходила из тела. Тогда он вплотную приблизился — и вдруг между убийцей и умирающим возникло странное свечение. Потом изо рта и глаз епископа появились и потекли в лицо инквизитора голубые струйки. Они трепетали и мерцали, выплывая из покрывшегося мертвенной бледностью лица и вливаясь в подставленный лик того, кто называл себя Истинным Инквизитором. Свечение становилось все сильнее и все плотнее были голубые струи. Потом вдруг само лицо епископа, словно прозрачная маска, отделилось от головы и устремилось в потоке этих струй прямо в сжимавшего его человека. Едва это призрачное лицо коснулось черт Инквизитора, как тут же растеклось дымчатым облачком и впиталось в бледную кожу. Сияние сразу же исчезло. Инквизитор сжимал в руках труп. Он презрительно отбросил его к своим ногам, вытянул руки вперед и нараспев стал произносить непонятные слова. Кончики пальцев его вдруг засветились зеленым светом. Он говорил и говорил, и свечение постепенно охватило все его ладони. Холодный зеленый свет все сильнее мерцал вокруг простертых дланей Инквизитора. Монахи запели в один голос, и, казалось, даже земля завибрировала от этого жуткого хора. Инквизитор все громче выговаривал слова, увеличивая силу голоса.</p>
   <p>— Рекреаре!</p>
   <p>Из протянутых к холму рук ударили зеленые лучи. Яркой вспышкой они озарили лица Инквизитора и окружавших холм монахов, впились в землю и исчезли в ней. Инквизитор опустил руки. Монахи замолчали. Земля над холмом тихо засветилась призрачным зеленоватым светом. Не раздавалось ни звука. Потом свечение померкло и пропало.</p>
   <p> Шосс как завороженный глядел на это действо. Он не знал, что и думать, но от напряжения у него на лбу выступили капли пота. Пожирая глазами происходящее, он запечатлевал в памяти каждую мелочь, одновременно пытаясь понять, свидетелем какого дьявольского обряда он стал. Казалось, теперь все кончилось, но никто из столпившихся во дворе не уходил. Инквизитор по-прежнему стоял на месте и смотрел прямо в землю. Шосс затаил дыхание. Вдруг почва в середине холма пришла в движение. Шосс почувствовал, как тихонько зашевелились волосы у него на голове. Из земли вдруг высунулась костлявая, прогнившая рука в белых лохмотьях одежды. Она задергалась в стороны, словно пытаясь найти в воздухе опору, потом уперлась в каменистую поверхность холма. Следом за ней вылезла вторая рука, еще более омерзительная, со свисающими лохмотьями разложившегося мяса и кожи. Белые кости зияли сквозь истлевшее одеяние. Руки уперлись в землю и сделали рывок. Из холма показались кости черепа с клочками волос и плечи. Шосс замер, вжавшись в свое укрытие и почти перестав дышать. Не веря своим глазам, он, до боли напрягая зрение, смотрел туда, где поднимался оживший мертвец. Комья земли сыпались с распрямлявшегося тела. Сквозь полуистлевшую грязную белую тунику зияли пустоты между ребер. В воздухе отчетливо послышался запах тления.</p>
   <p>— Рекреаре! — возопили монахи, подняв руки к небу.</p>
   <p>Неведомо откуда налетевший порыв ветра разом задул все черные свечи. Вылезший из холма мертвец встал во весь рост напротив Инквизитора.</p>
   <p>— Алонсо, дитя мое, приветствую тебя, — неожиданно благожелательным голосом произнес Инквизитор, протягивая к нему руки. — Подойди же ко мне.</p>
   <p>Тот, кого он назвал, сделал пару неуверенных шагов ему навстречу и опустился на одно колено. Инквизитор положил правую руку на обнажившийся под струпьями кожи череп.</p>
   <p>— Дети мои, приветствуйте Алонсо Дельпьеро! Отныне он снова с нами, и будет верно служить нашему делу! — провозгласил Инквизитор.</p>
   <p>Монахи радостно зашумели. Инквизитор убрал руку с черепа, но оживший мертвец тут же перехватил ее и поднес к истлевшим губам, сквозь которые торчали зубы. Должно быть, это означало поцелуй. Инквизитор сделал стоявшим за ним доминиканцам жест левой рукой.</p>
   <p>— Отведите вашего брата Алонсо в башню и приведите его в порядок. Ему предстоит набраться сил. Скоро вернется тот, кого послали за сосудом жизни.</p>
   <p>Доминиканцы подхватили ожившего мертвеца под руки и бережно повлекли к дверям башни.</p>
   <p>— Итак, дети мои, еще один брат ваш возродился к служению великой цели! — возвестил Инквизитор монахам. — Едва он выпьет из сосуда жизни, как силы вернутся к нему в удесятеренном виде и он сможет продолжить преданно исполнять мои приказы.</p>
   <p>Монахи снова воздели руки к небу.</p>
   <p>— Скоро вернется посланец, — епископ повернул голову и протянул руку прямо к тому месту, где притаился Шосс. Казалось, что его глаза уставились прямо в заросли, за которыми прятался непрошеный гость.</p>
   <p>— Он принесет сосуд жизни, и… — внезапно Инквизитор осекся, и на лице его отразилось недоумение.</p>
   <p>Шосс почувствовал, как глаза Инквизитора шарят прямо по кустам и камню, за которыми он укрывался. Шоссу показалось, что его сердце колотится неимоверно громко, и его биение сейчас будет слышно даже на краю леса. Взор Инквизитора ушел в сторону. Он начал осматриваться, и лицо его приняло тревожное выражение. Монахи недоуменно зашевелились, озираясь.</p>
   <p>— Дети мои, я чувствую среди нас какую-то чужеродную силу, — медленно произнес Инквизитор. — Я чувствую чье-то присутствие.</p>
   <p>Шосс оторопел. Дело принимало совсем нежелательный оборот. Он, конечно, был в отличной форме, но вступать в схватку с дьявольской шайкой в три десятка голов было равносильно быстрому и гарантированному самоубийству. Тем более после фокусов, которые только что демонстрировал их вожак, кто знает, на что они вообще были способны. Шосс сам неплохо умел отправлять на тот свет, но вот возвращать оттуда был не в силах.</p>
   <p>— Здесь кто-то есть, дети мои. Я только что явственно чувствовал неведомую силу. Найдите ее, дети мои.</p>
   <p>Шосс мигом принял решение. Змеей скользнув из своего укрытия за арку, он вскочил на ноги и бесшумно устремился к лесу. Через несколько секунд он скрылся в чаще.</p>
   <p> Шосс продирался сквозь дремучий лес, оставляя дорогу сбоку и все еще не решаясь на нее выйти. За то время, пока он наблюдал за происходившим, он ни разу не потерял хладнокровия, но увиденное поразило его до глубины души.</p>
   <p>— Хорошенькое дело, — ворчал он себе под нос, утопая лодыжками в зеленом мху. — Сначала мне на шею посадили оборотня, а теперь у меня на глазах из земли вылезают покойники. Ибо если это не покойник, то я мавр.</p>
   <p>Для человека, который еще совсем недавно посмеивался над религией и не верил ни во что сверхъестественное, он сохранял трезвую ясность ума и совсем не пытался впадать в истерику или начать отрицать очевидное.</p>
   <p>— Черт бы побрал всех этих монахов, рыцарей и все их темные делишки! Жил себе не тужил, никого не трогал… — Шосс запнулся. — Гм… Ну, в общем, ни к кому без надобности не лез. Не верил ни в бога, ни в черта, ни в бесноватых духов. И тут на тебе! Посыпалось, как из рога изобилия.</p>
   <p>Забывшись, он раздраженно пнул какую-то поганку.</p>
   <p>— Вот интересно, как прикажете прикончить того, кто уже, по всем законам этого мира, должен покоиться в могиле, а не разгуливать по земле, даже если над ним перережут глотку сотне человек? Как убить того, кто уже мертв? Подозреваю, что сунуть ему кинжал под ребра будет столь же эффективно, как высыпать на голову корзинку розовых лепестков. Разве только как раз саму голову и оторвать…</p>
   <p>Шосс, пробираясь через лес обратно к болоту, тихонько разговаривал сам с собой, чтобы успокоить прыгавшие в голове мысли. Шутка ли — то, что он сейчас видел! Чтобы сознание не вопило, что он попросту спятил, и не рисовало другие, не менее неприятные картины, он бормотал себе под нос, словно рассуждая о том, чему был свидетелем. "Надо известить об этой чертовщине герцога Антонио, — несколько фамильярно подумал Шосс. — Вот он пусть и разбирается, что тут к чему. Тем более, кажется, орден, так или иначе, серьезно приложил руку к тому, что сейчас происходит. Только как бы так его известить, чтобы самому не загреметь в уютное подземелье на свидание с неким доном Мигелем, который так жаждал меня увидеть?"</p>
   <p> Ноздри Шосса стали улавливать запах болотной тины и гниющих растений. Кажется, топь уже близко. Он было стал сворачивать к дороге, не желая делать огромный крюк в сторону, поскольку болото раскинулось от уходившей в него дороги очень далеко, как вдруг впереди и чуть в стороне послышался негромкий треск, словно кто-то наступил на упавшую сухую ветку. Шосс замер на месте и прислушался. Вроде бы тихо, никого нет. Однако он продолжал стоять, уставившись в том направлении, откуда из чащи до него только что донесся звук. И тут снова услышал тихий треск. Потом напряженный до предела слух различил мягкие, словно крадущиеся, шаги. Дикий зверь? Да нет, вроде бы не похоже. Шосс машинально поправил на поясе дубинку и нащупал кинжал в рукаве. Потом, быстро оглядевшись, метнулся в сторону и спрятался за широким и узловатым лесным гигантом, безучастно шуршавшим где-то в выси своей богатой раскидистой кроной. Шаги приближались. Теперь их было слышно совершенно отчетливо. К ним прибавился негромкий шорох скользивших по чему-то листьев кустарника, обильно разросшегося во влажной из-за близости к болоту земле. Кто-то неведомый был уже совсем рядом. Шосс замер и напрягся.</p>
   <p> Из зарослей кустов чуть поодаль вдруг вышла черно-белая фигура с некоей ношей через плечо. Она двигалась наискось, мимо и несколько в стороне от Шосса, явно направляясь к Нейской башне. Когда мимолетное удивление прошло, Шосс понял, что через лес пробирается монах-доминиканец, несущий бесчувственное женское тело. Нарядно и чистенько одетая молоденькая девушка безвольно покачивалась у него на плече, свесив голову и руки за спиной доминиканца, черный капюшон плаща которого был опущен до самого носа. Монах проследовал мимо Шосса, не заметив его и не оглядываясь по сторонам. Он явно знал, куда идти. Шосс заколебался. Вдруг в его памяти всплыл свежий образ Инквизитора, перерезающего горло старому епископу в кольце из зловещих серых ряс. Скулы Шосса свело. Он вышел из-за ствола дерева и встал позади удалявшегося доминиканца.</p>
   <p>— Бог в помощь, святой отец, — насмешливо сказал Шосс.</p>
   <p>Доминиканец остановился как громом пораженный. Потом резко повернулся на голос. Шосс стоял, скрестив руки на груди и внимательно наблюдая за вероятным противником.</p>
   <p>— Кто ты такой, сын мой? — довольно елейным голосом вопросил доминиканец.</p>
   <p>— Тот, кому не по душе то, что ты намерен сделать, святой отец — усмехнулся Шосс.</p>
   <p>Казалось, монах колебался, решая что-то для себя. Шосс этого не знал, но доминиканец был серьезно ошарашен, увидев здесь, с этой стороны болота, чужака. Надо бы немедленно с ним разобраться, но у него срочное и важное дело, которое необходимо довести до конца. Что же выбрать?</p>
   <p>— Тебе не ведомы мои дела, сын мой, — наконец сказал доминиканец. — У меня очень важное дело. Но я буду рад принять твою помощь, если ты пойдешь со мной.</p>
   <p>— Это какую же помощь? — хохотнул Шосс, практически откровенно издеваясь. — Поднести эту бедную девушку до твоей скромной обители? Святой отец, а тебе не кажется, что для монаха это чересчур! Представитель ордена святого Доминика в глухом лесу с бесчувственной девушкой на плече — моя вера отказывается выдерживать такое зрелище.</p>
   <p>— Ты насмехаешься над священнослужителем? — в голосе доминиканца послышались злобные нотки. — Это бедное дитя нуждается в помощи, и я несу ее туда, где ей эту помощь окажут.</p>
   <p>— Да неужели? Никогда бы не подумал, что под оказанием помощи подразумевается перерезанное горло или что-нибудь в этом духе. Никак, кто-нибудь из братьев проголодался и решил укрепить силы? Кстати, никакой я тебе не сын, папаша.</p>
   <p>Шосс попал, что называется, не в бровь, а в глаз. Монах медленно опустил свою ношу на зеленый ковер из мхов и травы.</p>
   <p>— Я не понимаю, о чем ты, сын мой, — сказал он, и в его интонациях появились свистящие нотки.</p>
   <p>— Ну как же! А позволь спросить — не ты ли тот посланный за сосудом жизни для некоего свеже… э-э-э… вернувшегося брата? Кажется, у вас по этому поводу состоялся небольшой шабаш, на котором присутствовали некие высокие лица. Предлагаешь помочь тебе поднести девушку, чтобы вы ее там зарезали, как свинью, а потом и самому оказаться следующим на очереди? Нет уж, увольте.</p>
   <p>— Кто ты такой, дьявол тебя побери? — злобно прошипел монах. — Кто ты такой и КАК ты здесь оказался? — на слове "как" доминиканец сделал сильнейшее ударение.</p>
   <p>Шосс опустил руки и занял более подходящую позу.</p>
   <p>— Я уже сказал — я тот, кто не даст тебе осуществить свое гнусное намерение. А оказался я здесь так же, как и ты, — ножками пришел.</p>
   <p>— Прежде чем я убью тебя, я хочу знать, как ты сюда попал, — монах уже почти шипел как змея, и речь его с каждым словом все меньше напоминала человеческую. — Теперь это немногим под силу.</p>
   <p>— Ну, мне, как видишь, вполне по плечу. Меня, знаешь ли, разобрало любопытство, что за чертовщина творится в некоей Нейской башне. Вот, зашел поинтересоваться. Оказывается, там обитает весьма эксцентричная братия, которая любит резать людям глотки и пополнять свои ряды живыми мертвецами. Должно быть, жутко увлекательное занятие, вот только я отнюдь не разделяю ваших интересов.</p>
   <p>— Скажи мне то, что я хочу знать, и твоя смерть будет быстрой!</p>
   <p>— У меня есть другое предложение. Ты несешь девушку обратно под моим бдительным присмотром, а я, так и быть, не проломлю тебе череп, а отдам в руки братьев из ордена Кары Господней. Как тебе такой вариант? — дружелюбно улыбнулся Шосс.</p>
   <p>— Гнусная тварь! Нечестивец! — зарычал доминиканец. — Ты мерзкий шпион этих святотатцев! Я разорву тебя своими собственными руками, а останки твоего жалкого тела отнесу Истинному Инквизитору.</p>
   <p>Монах рванулся к Шоссу. Тот ловко увернулся, подставив лже-святому отцу ножку. Доминиканец со всего разбегу пропахал носом землю.</p>
   <p>— Ай-яй-яй, отче. Такая чистенькая беленькая туника, и теперь так почернела от земли. Впрочем, мой черно-белый забияка, теперь твоя белая половина приведена в соответствие с чернотой твоей души.</p>
   <p>Монах озверел. Издав хриплые, клокочущие звуки, он вскочил на ноги и снова бросился на обидчика. Шосс, прекрасно знающий, что с противником всегда легче справиться, если доведешь его до исступления, а сам сохранишь полное хладнокровие, снова ушел в сторону, изловчившись отвесить отче хорошего пинка. Доминиканец взвыл. Неожиданно резво развернувшись, он снова метнулся к Шоссу. Тот приготовился было снова уклониться от атаки, но монах вдруг сделал обманное движение, которое Шосс разгадал только в последний момент. Едва не столкнувшись с разъяренным доминиканцем, он увернулся лишь частично. Руки монаха с неожиданной силой вцепились ему в одежду. Шосс крутанулся на месте, высвобождаясь из цепких пальцев противника. Монах попытался навалиться на врага всем корпусом, но Шосс присел, и отче перелетел через него вверх тормашками. Яростно что-то прошипев, монах резво вскочил на ноги, выхватив откуда-то длинный кривой нож. Нечто похожее Шосс уже видел в руках того, кто называл себя  Истинным Инквизитором.</p>
   <p>— Ага, игры, как я понимаю, закончились, — заметил Шосс, вытаскивая дубинку.</p>
   <p>Доминиканец, поняв, что имеет дело с человеком ловким и тренированным, не торопился нападать, хотя в нем клокотала бешеная ярость. Он начал кружить вокруг Шосса, выжидая подходящий момент. Шосс не остался безучастным и, в свою очередь, делая небольшие шаги вбок, перемещался относительно монаха, непрерывно оставаясь повернутым к нему и лицом, и корпусом. Монах, двигаясь то вправо, то влево, принялся подступать к нему, выставив перед собой нож. Шосс, сделав быстрый шаг вперед, махнул дубинкой в направлении кисти с лезвием. Таким примитивным выпадом он вовсе не рассчитывал выбить у врага оружие, но доминиканец этого не понял. Отведя руку, он, чуть сместившись в сторону, метнулся вдоль опускавшейся дубинки прямо к Шоссу, но тот уже делал шаг назад, одновременно совершая полуоборот корпусом. Нож монаха попал в пустоту, и он оказался правым плечом к противнику, который, увернувшись от его удара, уже был повернут к нему корпусом, но, как выяснилось, на этом свое движение не закончил. Продолжая поворачиваться и как бы пропуская монаха мимо себя, Шосс развернулся на месте, отклоняясь назад и завершая траекторию дубинки, которая, взмыв вверх после обманного удара и разворота, тут же устремилась к своей цели. Сокрушительный удар пришелся между затылком и правым ухом доминиканца, который не успел среагировать на маневр противника. Из-за того, что удар был нанесен таким способом, его сила не была наибольшей, но дубинка за весь проделанный пируэт набрала приличную скорость и обрушилась на врага своим разогнанным весом. Монах выронил нож и ничком рухнул в мох. Шосс, отступивший на шаг назад, опустил дубинку. Затем приблизился к монаху и наклонился над ним. И тут же получил мощнейший удар в грудь. Доминиканец, лежащий, казалось, в беспамятстве, вдруг перевернулся и нанес никак не ожидавшему этого Шоссу сильнейший удар кулаком. Шосс отлетел назад. В глазах его потемнело, как будто не кулак монаха, а кузнечный молот с маху двинул его в грудную клетку. Упав на спину, Шосс краем затуманенного зрения увидел, как доминиканец уже вскакивает на ноги и подбирает нож. Невероятно! Получив такой удар дубинкой, любой свалился бы как подкошенный. Кости черепа выдержали только потому, что удар пришелся не в полную силу. Однако разлеживаться времени не было. Шосс, приходя в себя, вскочил на ноги и оказался лицом к лицу с подбежавшим доминиканцем. Отбросив дубинку, Шосс парировал удар противника выскользнувшим из рукава кинжалом и вонзил его жало во врага, после чего тут же сделал пару шагов назад. Доминиканец пошатнулся. На запачканной землей тунике стало расплываться пятно крови, но какого-то неестественного оттенка. Качнувшись пару раз на месте, монах зашипел как змея и снова бросился на Шосса.</p>
   <p>— Ну, раз так… — пробормотал Шосс, вытаскивая другой рукой второй кинжал.</p>
   <p>Зазвенели скрестившиеся лезвия. Шосс нанес доминиканцу еще два удара и вновь отскочил в сторону. Враг закачался, словно его сдувал сильный ветер. Шосс, стоя в выжидательной позе, с неприятным удивлением изучал противника. Монах постоял немного, тяжело дыша. Его дыхание с хрипом и бульканьем вырывалось из неровно вздымавшейся груди. Затем, почти перестав качаться, он нетвердым шагом снова двинулся к Шоссу. Движения его явно утратили свою живость, но он и не думал умирать. Шоссу это надоело.</p>
   <p>— Когда же ты сдохнешь, отче?! — воскликнул он, атакуя живучего врага.</p>
   <p>Короткий лязг стали. Кривой нож, выбитый из руки доминиканца, отлетел в сторону. Шосс принялся наносить удар за ударом. Монах захрипел, хватаясь руками за плечи Шосса и сдавливая их с неимоверной силой. Похоже, ее у дьявольского монаха было хоть отбавляй. Шосс стиснул зубы от боли, но доминиканец на глазах терял силы. Хватка его ослабла, он стал сползать на землю, цепляясь скрюченными пальцами за одежду Шосса, пока не упал навзничь. Изо рта его потекла струйка буроватой крови. Горло издавало булькающие звуки. Поразительно! Он был все еще жив. Шосс, вскочив на него верхом, заработал обоими кинжалами, вонзая их во врага по самую рукоять. Тело доминиканца перестало шевелиться, обагренное неестественного цвета кровью. Шосс откинул с его головы капюшон. Глаза врага все еще жили. Они смотрели на Шосса с лютой ненавистью, в которой сквозила ярость бессилия. Он вдруг снова забулькал, изливая изо рта поток бурой крови. Казалось, он хотел что-то сказать. Наконец сквозь хрипы и свист прорвалось шипение:</p>
   <p>— Меня нельзя убить второй раз.</p>
   <p>— Ну, это мы еще посмотрим! — разъярился Шосс.</p>
   <p>Перехватив правой рукой кинжал по-другому, он принялся его лезвием плашмя бить дьявольского монаха по шее и рубил до тех пор, пока голова доминиканца не оказалась отсеченной от тела. Глаза отрубленной головы закатились, и она более не подавала признаков жизни. Шосс поднялся на ноги и осмотрелся. Туника монаха и мох вокруг были залиты кровью. Она распространяла вокруг неприятный запах и выглядела так, словно успела подгнить на свежем воздухе. Это казалось невероятным, но Шоссу припомнился вылезавший из холма подле Нейской башни мертвец. Шосс чертыхнулся. Ладно, об этом поразмыслим позже. Он поискал глазами лежавшую девушку и подошел к ней. Убедившись, что она жива, но находится в бессознательном состоянии, он сел подле нее, растирая сильно ушибленную грудь, на которой уже образовался синяк. Немного передохнув, он вернулся к телу доминиканца и тщательно обыскал его, но абсолютно ничего не нашел. Покачав головой, Шосс вернулся к девушке, взвалил ее на плечо и понес так, как это недавно делал доминиканец, но в совершенно противоположную сторону. Потом вдруг остановился, словно задумавшись. Положив девушку на землю, он вернулся к лже-монаху и, вытащив из-под куртки небольшой холщовый мешок, сунул туда его голову. Поискав глазами нож монаха, он нашел его поодаль в траве, поднял и сунул себе за пояс, после чего привязал туда же и мешок, а затем вернулся к лежавшей девушке. Снова закинув ее на плечо, Шосс осторожной походкой двинулся вперед, внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться.</p>
   <p> Он быстро вышел к болоту, благо оно было совсем рядом. Внимательно осмотревшись и прислушавшись, он убедился, что вокруг ни души, и выбрался на дорогу, после чего зашагал по ней вглубь болота. Свою палку Шосс второпях забыл в кустах подле Нейской башни, а из-за веса девушки на плече его ступни погружались в водянистый мох гораздо глубже. Шосса несколько беспокоило опасное место возле заросшего чахлыми деревцами холма, за которым прежде переводили дыхание братья Дюпре и в котором дорога едва угадывалась среди болотной топи, но он рассчитывал на свою зрительную память и внимательность. С девушкой на плече скорость его передвижения заметно снизилась, но Шосс все же быстро добрался до опасного места и благополучно преодолел его. Там он перевел дух, после чего продолжил свой путь. Хотя ноша мешала ему сохранять привычный ритм ходьбы, а схватка с феноменально живучим доминиканцем его несколько утомила, напоминая о себе болью в ушибленной груди, Шосс прилагал все усилия, чтобы идти как можно быстрее, и вскоре, пройдя болото, снова вступил под сень дремучего леса.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 10 –</p>
   </title>
   <p> Был уже вечер, когда Шосс наконец вышел на окраину леса. Несмотря на свою хорошую физическую форму, он изрядно устал тащить девушку, которая по-прежнему не приходила в себя. Выбравшись из леса, Шосс присел передохнуть возле придорожных кустов, осторожно положив рядом свою тихо дышавшую ношу. Надо бы побыстрее добраться до деревни: ему требовался отдых, да и с девушкой надо было что-то делать. Кстати, необходимо как-то обставить свое появление в Мерсье. Ведь придется объяснять, где и при каких обстоятельствах он нашел эту бедняжку. Пока Шосс, переводя дух, раздумывал, как ему поступить, вдали послышался стук копыт. Он поднял глаза. По дороге со стороны полей в его направлении скакали два всадника. Кажись, те самые рыцарь с монахом. Шосс было хотел по-быстрому убраться с дороги вместе с девушкой, но в последний момент передумал. Ему в голову пришла занятная идея, которую сейчас можно было использовать, решив вопрос возвращения в деревню со своей необычной ношей. Кроме того, не лишним будет и оповестить доблестных братьев о некоторых проделках обитателей Нейской башни. Спрятав в кустах мешок с головой доминиканца, чтобы не вызывать лишних вопросов, Шосс вышел на середину дороги и, призывно крича, принялся махать руками. Всадники, завидев его, пустили лошадей галопом.</p>
   <p> Рыцарь и монах стремительно подъехали к Шоссу. Позади него довольно красноречиво лежала бесчувственная девушка, что заставило всадников немедленно выказать явное недружелюбие.</p>
   <p>— Ни с места! Кто ты такой?! — крикнул рыцарь, обнажив меч и вплотную подъезжая к Шоссу.</p>
   <p>— Пресвятая Дева, что с ней? Неужели это она? — вырвалось у монаха.</p>
   <p>— Спокойно, сэр рыцарь, — невозмутимо ответил Шосс. — Я здесь по личному поручению брата Антония, он же герцог де Медина, Магистр ордена.</p>
   <p>Рыцарь опешил, но меч немедленно убрал и спрыгнул с коня. Следом спешился монах.</p>
   <p>— Что здесь случилось? — почти хором воскликнули они.</p>
   <p>— Девушка без сознания. Я вырвал ее из лап одного странного типа. Но, я полагаю, сейчас лучше всего доставить ее в деревню, где ей окажут помощь. Рассказать я могу и по дороге.</p>
   <p>Шосс, выдавая себя за посланца брата Антония, несколько рисковал, ведь существовала вероятность, что достопочтенный хозяин замка Рабле сообщил его приметы всем своим людям, даже отправленным в эту провинцию. Однако то ли эти двое действительно не получали на его счет никаких указаний, то ли были слишком озабочены, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Рыцарь с монахом бросились к лежавшей на траве девушке. Монах легонько похлопал ее по щекам и потер виски. Девушка не реагировала.</p>
   <p>— И у меня не получилось, — заметил Шосс. — Я уже пробовал привести ее в чувство, потому что нести ее почти от самой… э-э-э… из чащи леса было несколько тяжеловато. К счастью, вы попались мне навстречу. Кстати, брат мой, вы, кажется, воскликнули "Неужели это она"? Кто это — она?</p>
   <p>— А вы ничего не знаете? — обернулся монах. — Это же дочь старосты, у которой завтра свадьба. Сейчас вся деревня на ногах из-за ее пропажи.</p>
   <p>— Нет, я не знал. Я только сегодня приехал в Мерсье.</p>
   <p>— Ладно, расскажете по дороге. Давайте быстрее поедем.</p>
   <p>Рыцарь сел на коня, а монах и Шосс помогли ему поднять в седло девушку, после чего монах оседлал своего коня, а Шосс уселся позади него. Затем вся компания припустила прочь от Шеронского леса.</p>
   <p> Пока они ехали, Шосс изложил историю нахождения дочери старосты, исключив некоторые детали. Он умолчал о своем визите в Нейскую башню, рассказав лишь, что наткнулся в лесу в районе болота на человека в одежде доминиканских монахов, тащившего эту девушку в глубь леса. Завязавшийся диалог закончился схваткой, в которой, как могли удостовериться слушатели, доминиканец проиграл. Шосс рассказал о невероятной живучести своего противника, которого удалось убить лишь после отсечения головы. Рыцарь и монах здорово помрачнели после этих известий, лишь изредка прерывая монолог Шосса короткими вопросами.</p>
   <p>— Большая удача, что вам удалось наткнуться в лесу на этого доминиканца, — заметил монах, отирая с тонзуры выступивший от волнения пот. — Надо отдать вам должное, вы блестяще справились с таким опасным противником. Брат Антоний, как всегда, посылает надежных и опытных людей.</p>
   <p>Шосс хмыкнул про себя.</p>
   <p>— Очень рад, что девушку удалось найти, потому что вся деревня сейчас в смятении и собирает поисковые партии. Но давайте сразу договоримся — никто не должен знать истинного похитителя. Мы скажем, что это дело рук сумасшедшего, сбежавшего из дома для умалишенных. Что мы его поймали и сейчас его уже везут в Шартр под надежной охраной. Пока не нашли способ пробраться в Нейскую башню, надо постараться не допускать появления панических слухов среди местного населения.</p>
   <p>— Кстати, я сегодня видел вас, когда вы подъезжали к болоту. Просто не стал показываться, потому что мне было поручено действовать в лесу, и я хотел соблюдать инкогнито. Я видел, как вы доехали до середины болота, где почти скрылись в ядовитых испарениях, но дальше не поехали и повернули назад.</p>
   <p>— Ну, разумеется, мы дальше не поехали, — пожал плечами рыцарь.</p>
   <p>— Почему? — удивился Шосс.</p>
   <p>— Как это почему? Вам не хуже нас должно быть известно, что проклятая дорога к башне прямо в середине болота уходит в зияющую черной водой топь. Там нельзя проехать! — рыцарь обернулся к Шоссу.</p>
   <p>— Я имел в виду — там все так и осталось без изменений? Все в том же месте? — быстро поправился Шосс, потихоньку начинавший подозревать, что к чему. — Я там еще не был.</p>
   <p>— Именно так, разрази гром этих проклятых служителей дьявола! Все как было, так и осталось. Изменений ни на дюйм.</p>
   <p>Так, должно быть, брату Антонию будет неимоверно интересно узнать, что ему, Шоссу, удалось пройти там, где у братьев ордена с этим возникают явные трудности.</p>
   <p>— Кстати, вы не представились, брат мой, — доброжелательно заметил монах.</p>
   <p>— Я тут инкогнито. Разумеется, если вам непременно нужно узнать, кто я, то я назовусь.</p>
   <p>— Нет-нет, — махнул рукой монах. — Если вас послал достопочтенный брат Антоний, значит, у вас есть на то основания. Выполняйте свою миссию, а мы выполняем свою. Просто нам надо к вам как-то обращаться.</p>
   <p>— Называйте меня Шарль, — ответил Шосс, рискнув удостовериться, слышали ли насчет его побега из замка Рабле эти люди.</p>
   <p>На всякий случай Шосс приготовился делать ноги, но это имя не вызвало ровно никакой реакции.</p>
   <p>— Хорошо, брат Шарль. Кстати, вот мы и приехали.</p>
   <p> В деревне тут и там сновали группы вооруженных вилами и дубинами людей. Лаяли взятые на поводок собаки. Отовсюду слышался взволнованный гул голосов. Со стороны дома старосты слышались отчаянные женские причитания.</p>
   <p>— Посторонитесь! Мы нашли ее! Пропустите! Она жива! Дайте дорогу! — кричал рыцарь, въезжая в деревню и наталкиваясь на группы перекрывавших дорогу людей.</p>
   <p>Крестьяне радостно загомонили, пропуская вперед всадников и следуя за ними. Когда рыцарь с девушкой и монах с Шоссом подъехали к дому старосты, за ними следовала уже целая толпа. Спешившись, рыцарь подхватил девушку на руки и понес к дому. Монах с Шоссом, которому не очень нравилось пребывать на виду у доброй сотни пар глаз, поспешили следом.</p>
   <p>— Позовите лекаря! — крикнул рыцарь. — Она жива, но без сознания! Давайте живее!</p>
   <p>Человек десять из окружавших их людей со всех ног бросились за врачом. Из дома навстречу прибывшим бежал староста деревни, низенький толстый краснолицый человечек. За ним рвалась его жена и прочие родственники.</p>
   <p>— Где она? Что с ней? — кричал он.</p>
   <p>— Она жива и не пострадала. Но ее надо привести в чувство. За врачом уже послали, — ответил рыцарь.</p>
   <p>— А это кто? — спросил староста, заметив рядом не знакомое ему лицо Шосса.</p>
   <p>— Это наш брат, — ответил монах. — Он оказал неоценимую помощь в поисках вашей дочери.</p>
   <p>Староста в порыве искренней благодарности схватил и крепко сжал руки Шосса, после чего внимание его немедленно вернулось к девушке.</p>
   <p>— Скорее же несите ее в дом! — воскликнул он. — Да, надо сказать тем, кто уже ушел на поиски, что можно возвращаться.</p>
   <p>Шосс дернул монаха за рукав.</p>
   <p>— А? — обернулся тот.</p>
   <p>— Я думаю, вы прекрасно справитесь с ситуацией, — прошептал Шосс ему на ухо.  — А мне надо удалиться. Я еще не сделал все, что планировал. Я остановился на постоялом дворе, и сейчас мне необходимо туда отправиться.</p>
   <p>— Конечно-конечно, — закивал монах. — Но разрешите сопроводить вас.</p>
   <p>— Э-э, зачем?</p>
   <p>— Несколько групп людей уже отправились на поиски. В деревне вас не знают. Учитывая обстоятельства, у вас могут возникнуть неприятности, когда возбужденные жители увидят незнакомое лицо. Мы же тем временем расскажем всем, что вы — достойный доверия человек, который оказал неоценимую помощь в этом деле.</p>
   <p>Шосс, поразмыслив, пришел к выводу, что святой отец прав, и согласно кивнул. Они выбрались из толпы и направились к постоялому двору. По дороге монах еще раз пояснил Шоссу, какую огромную помощь тот сумел оказать ордену в этой деревне, вырвав дочь старосты из когтей дьявольского доминиканца. Особенно с учетом того, что на предстоящую свадьбу некоторые люди приехали и из других деревень. Шосс, как мог, любезно улыбался, внутренне будучи совсем не рад тому, что оказался в центре внимания.</p>
   <p> Дойдя до постоялого двора, он распрощался с монахом.</p>
   <p>— Надеюсь, ваша миссия не очень пострадает от того, что ваше инкогнито раскрыто, — огорченно заметил монах.</p>
   <p>— Ничего страшного, брат, — ответил Шосс. — Я почти закончил все, что было нужно. Осталось совсем немногое, и завтра утром отбываю.</p>
   <p>— Хорошо. Должно быть, вы сообщите о том, что здесь произошло. Но мы в любом случае также сделаем это сами. Храни вас Бог, брат мой.</p>
   <p>Монах осенил Шосса крестным знамением и удалился. Шосс подошел к распахнутым дверям постоялого двора, откуда за ним и монахом с любопытством наблюдал владелец заведения.</p>
   <p>— Хозяин, мне нужно купить соли. Вы мне не поможете?</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Шосс держал путь к городку Сан-Паоло. Двухнедельный срок, который он обозначил в послании к Клаусу, уже выходил, и его, по идее, уже дожидались в условленном месте. Ну ничего, он опоздает на два-три дня, но, чай, не конец света. Такое бывало и раньше. Издержки профессии. Из деревни Мерсье удалось выбраться без осложнений — правда, поздно вечером к нему в комнату все же заявился монах. Как говорится, перекинуться парой слов на дорожку, нарушив тем самым шоссовы планы убраться из этой деревни сразу заполночь. Разговор с монахом протекал в русле событий в деревне, и Шосс опять отметил, что у ордена явные сложности с попытками пробраться к Нейской башне. Монах сердечно распрощался с ним только после того, как Шосс недвусмысленно разложил на столе письменные принадлежности.</p>
   <p> В дороге у Шосса была масса времени обдумать все произошедшее. Исходя из того, что он прежде прочел, а позже увидел собственными глазами, предположение выстраивалось довольно простое, хоть и жутковатое по своей сути. В Нейской башне, которая самым мистическим образом пряталась от братьев ордена Кары Господней, обосновались личности, внешне хоть и похожие на священнослужителей, однако по своей сути являющиеся их темной противоположностью. Судя по всему, они активно практиковали черную магию, совершая богомерзкие кровавые ритуалы и умудряясь воскрешать своих братьев. Здесь наступал самый щекотливый момент. Предположительно, когда-то эта братия уже была умерщвлена и, судя по всему, не без содействия ордена Кары Господней. Однако непостижимым образом стала возвращаться к жизни, причем явно за счет похищаемых людей, из которых она черпала жизненную силу. "Сосуд жизни"… Что за дьявольщина! Черная магия, ходячие мертвецы, практически не отличимые от нормальных людей, и какой-то загадочный Инквизитор, которого ныне покойный епископ Шартрский называл Проклятым. Просто голова кругом идет! Особенно если принять во внимание, что он, Шосс, всю жизнь смеявшийся над подобными сказками и людьми, в них верящими, столкнулся с этими сказками лбом, да так, что еще долго будет стоять звон в ушах. Однако Шосс верил своим глазам. И теперь приходилось здраво и логически рассуждать о вещах, которые, казалось, могли родиться только в воспаленном сознании умалишенного. М-да. Сейчас бы завалиться в какой-нибудь уютный садик к куртизанкам, напиться вина и накуриться до одурения кальяна, отдавшись ласкам этих пьянящих женщин, а проснувшись наутро, решить, что все, что с ним происходило с тех пор, как он сунул свой нос в замок Гензенау, — просто наркотический сон. Шосс вздохнул. Увы, это было невозможно. Сейчас, более-менее упорядочив в голове эту диковатую, но за неимением других разумных объяснений, наиболее правдоподобную версию, стоило подумать о том, как доставить брату Антонию подарочек вместе с занимательной историей. Да при этом получить свое золото от Клауса без лишних неприятностей. Кстати, насчет Клауса. Надо держать ухо востро, а то кто его знает, как тот отреагирует. Не перестарался ли Шосс с прозрачными намеками и местом встречи? Ну, это он скоро узнает.</p>
   <p> Таверна "Бойцовый петух" располагалась недалеко от рынка, откуда при сильном ветре иной раз доносились ароматы подгнивающих овощей и свежей рыбы. В самом заведении, разумеется, эти запахи перебивались разливаемыми по кружкам пенными напитками и всевозможной снедью, часть которой приготовлялась тут же, в большой печи, оборудованной прямо в общем зале. Заведение пользовалось популярностью, что повлияло на выбор места встречи, которое назначил Шосс Клаусу. Обычно он не встречался с ним в таких людных местах, чтобы не нарушать конфиденциальность и лишний раз не попадаться на глаза кому-нибудь, кто случайно мог знать либо его самого, либо его собеседника. Но в этот раз Шосс отнесся к предстоящей встрече с известной долей осторожности. Организовать ему неприятности в месте, где постоянно толчется много людей, Клаусу будет намного сложнее. Он, Шосс, знал, что иной раз в людном месте можно гораздо удачнее провернуть то, что в менее посещаемой местности окажется куда более затруднительным. Но в случае с Клаусом обычно все бывало наоборот.</p>
   <p> Было около полудня. Шосс, заняв столик в углу зала, решил совместить приятное с полезным и отдался восстановлению сил, потраченных на быстрое путешествие из дальней провинции в Сан-Паоло, что выразилось в жадном уплетании аппетитного жаркого и интенсивно работающих челюстях. Тем более Шосс не рассчитывал, что едва он объявится в таверне, как встреча тут же состоится. До того как устроить себе трапезу, он поинтересовался у хозяина, не оставляли ли для него каких-либо сообщений, назвав, разумеется, условное имя. Хозяин, порывшись в своей огромной засаленной книге, носившей на себе следы большей части плодов его кулинарных рецептов, утвердительно кивнул.</p>
   <p>— Вас просили, если вы появитесь, просто подождать. Будете что-то заказывать?</p>
   <p>Шосс, немного поразмыслив, согласно мотнул головой и заказал себе приличный обед и две кружки пива.</p>
   <p> Теперь он сидел, поглощая, надо отдать должное, весьма недурную стряпню, и раздумывал. То, что он услышал, было довольно странно. Обычно Клаус просто передавал, что остановился в таком-то номере. Достаточно было постучать к нему, если он был на месте. Как же понимать то, что он услышал? Клаус не останавливался здесь вовсе и только наведывается сюда периодически? Но не может же он мотаться сюда каждые два часа, высматривая Шосса! Тем более, Шосс, учитывая, что день и час встречи не были назначены совершенно точно, не может сидеть тут сутками напролет. У Клауса в Сан-Паоло какие-то другие дела? Это, если принять во внимание произошедшее в связи с "Волчьим глазом", было вполне вероятно. Возможно, старина Клаус и вправду затеял свою игру, которую по привычке рассчитывает довести до конца. Но такой расклад тем более должен заставить его насторожиться. Итак, Клауса здесь явно нет. Иначе бы он уже подошел к нему. Значит, он либо будет заглядывать сюда сам, либо кто-то в этом зале высматривает Шосса, чтобы сообщить о его появлении.</p>
   <p> Шосс, расправившись с обедом, понемногу потягивал слабое пиво. Он втихаря давно уже рассматривал посетителей таверны, но заметить среди них кого-то, кто мог быть человеком Клауса, было маловероятно. Тот относился к людям, которые не выставляют напоказ своих агентов, заставляя их ходить с табличками на груди или дурацкими перьями на шапках. Или одеваться в какой-то особенный, нелепый наряд, который для любого мало-мальски искушенного человека выдаст агента с головой. Разумеется, были свои опознавательные знаки, но вот так запросто их не разглядишь. Пока тянулось ожидание, Шосс решил воспользоваться случаем, чтобы сделать еще одно дело. Испросив себе перо и чернила, он, почесав затылок, набросал коротенькую записку и спрятал ее в один из карманов куртки.</p>
   <p> Прошло уже два часа. Шосс вынужден был заказать себе еще пива, чтобы не сидеть сиднем просто так. Впрочем, холодный напиток благотворно действовал на него после продолжительного пути, а поскольку он не пил ничего крепче, голова его оставалась ясной. Шосс уже начинал подумывать, что никто сегодня не появится, как вдруг за его столик, брякнув ножнами шпаги, подсел какой-то человек в очень приличном камзоле и широкополой шляпе с пером, которую он тут же снял, положив на столешницу рядом с собой. Поскольку в зале были свободные столы, Шосс, подняв бровь, вопросительно уставился на подсевшего незнакомца.</p>
   <p>— Клаус передает привет, — дружелюбно улыбнулся тот, глядя Шоссу прямо в глаза и одновременно жестом подзывая слугу.</p>
   <p>— С кем имею честь? — слегка нахмурился Шосс.</p>
   <p>— Алехандро. Мэтр Алехандро.</p>
   <p>— Гм… Мэтр… Вы, собственно, кто? Почему старина Клаус не явился сам? Я нечасто веду дела с кем-то другим, особенно тогда, когда дело касается только нас двоих.</p>
   <p>— Ну, удовлетворяя ваше любопытство, скажу, что по профессии я адвокат. Собственно, потому и мэтр. А у нашего общего знакомого, к сожалению, сейчас очень важные дела. Настолько важные, что он не смог лично встретиться с вами, о чем просил меня выразить вам глубокое сожаление, учитывая его к вам особое отношение.</p>
   <p>К столику подошел слуга. Мэтр заказал кружку вина и пару жареных куриных ножек. Слуга поклонился и отправился выполнять заказ.</p>
   <p>— Адвокат? — хмыкнул Шосс. — А шпага заменяет мантию?</p>
   <p>— Ну, я же занимаюсь делами Клауса, — тонко улыбнулся собеседник. — А его дела подчас требуют не только владения пером и чернильницей, но и чего-то более практичного, если дело коснется защиты своих интересов.</p>
   <p>— Как вы меня нашли?</p>
   <p>— Клаус указал мне место и условия встречи. И описал вас. Думаю, он считал это вполне приемлемым.</p>
   <p>"Как сказать", — подумал Шосс.</p>
   <p>Вслух же сказал:</p>
   <p>— Понятно. Значит, Клаус передал вам все, что меня интересует?</p>
   <p>— И да, и нет.</p>
   <p>— Это как понимать?</p>
   <p>— Сейчас поясню, не волнуйтесь, — Алехандро хитро подмигнул Шоссу, но по мрачневшему лицу последнего было видно, что ситуация нравится ему все меньше и меньше. — Клаус просил передать, что, учитывая вашу прежнюю договоренность, золото за вашу добычу вы будете получать частями, по мере реализации. Тогда вы получили небольшой задаток. В этот раз я привез вам куда более ощутимую сумму. Разумеется, это далеко не все. Кроме этого, вам причитается еще около двух третей от всего… м-м-м… вознаграждения.</p>
   <p>— Насчет денег я примерно это и ожидал услышать, — сказал Шосс. — Хотя, признаюсь, я хотел бы получить все деньги.</p>
   <p>— Я только выполняю поручение Клауса, — развел руками Алехандро. — Но он просил вас заверить, что остальную сумму он постарается выплатить вам не более чем в два приема.</p>
   <p>— Хорошо. И где деньги?</p>
   <p>— В кошельках. Кошельки в сумке. Сумка на лошади. Лошадь сейчас снаружи, ее охраняют двое моих слуг.</p>
   <p>— Надеюсь, надежных? — насмешливо поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Уверяю вас. Эти люди знают, что украсть добро Клауса равносильно самоубийству и их найдут, куда бы они не спрятались. Вы получите лошадь со всей поклажей, едва только мы выйдем из этого заведения.</p>
   <p>— Хорошо, — кивнул Шосс. — А что со вторым вопросом?</p>
   <p>Он отметил, что собеседник едва заметно напрягся.</p>
   <p>— Да, теперь касательно второго. Клаус просил передать, что он, разумеется, по-прежнему ждет от вас и камень, и сведения. Но очень просит вас поспешить. Он говорит, что дело крайне важное и он бы очень не хотел обращаться к кому-либо другому в случае вашей неудачи… или большой задержки.</p>
   <p>— Задержки, значит, — медленно протянул Шосс. — И как же я узнаю, что, по мнению Клауса, является задержкой? Кроме того, он должен быть в курсе, что я не терплю конкуренции, особенно когда дело касается того, что я сам раскопал.</p>
   <p>Кажется, собеседник занервничал. В этот момент ему принесли заказанное, и он явно воспользовался этим, чтобы отвлечься.</p>
   <p>— Ну что вы! Клаус всецело полагается на вас. Я думаю, вы и сами прекрасно поймете, если дело будет затягиваться, — натянуто улыбнулся он, глотнув из кружки вина.</p>
   <p>— Не сказал бы, что этот ответ меня удовлетворяет, — хмуро заметил Шосс.</p>
   <p>Алехандро снова развел руками.</p>
   <p>— Я думаю, Клаус имел в виду, что вы все сделаете в лучшем виде. В случае же возникновения серьезных трудностей известите его об этом. Лично мне представляется так.</p>
   <p>"А вот лично мне — совершенно иначе, — подумал Шосс. — Клаус, старая лиса, не хочет давать прямой ответ. Видать, и впрямь что-то затеял. Неужели он правда думает, что я не замечу, если в деле появятся посторонние?"</p>
   <p>— Посмотрим, — ответил Шосс, ограничившись этой репликой.</p>
   <p>Он постарался сделать нейтральное выражение лица. Алехандро внимательно посмотрел на него. Казалось, он хотел что-то спросить, но так и не открыл рот.</p>
   <p>— Кстати, а вы сами знаете, о каком камне идет речь? — поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Алехандро. — Я только передаю вам слова Клауса. Фактически я сейчас занят тем, что развожу кое-какие его поручения, в том числе и вам.</p>
   <p>— Хорошо, — кивнул Шосс.</p>
   <p>— Я что-нибудь должен передать Клаусу? — спросил Алехандро.</p>
   <p>— Можете ему передать, что я все еще в деле, — сказал Шосс, улыбнувшись уголком рта.</p>
   <p>На этот счет он мог говорить смело. Он и вправду в деле, хочется ему этого или нет. Собственно, "дело" висит у него на груди в черном бархатном мешочке. Соответственно, он всеми силами постарается не допустить, чтобы на этот камушек кто-то наложил свои лапы. Говоря "я все еще в деле", Шосс отнюдь не имел в виду, что он этим делом занимается в том смысле, в котором от него ожидалось. Но владелец широкополой шляпы, кажется, этого не понял. Что и требовалось.</p>
   <p>— Хорошо, я передам. Что-нибудь еще?</p>
   <p>Шосс отрицательно помотал головой.</p>
   <p>— Тогда с делами покончено?</p>
   <p>— Как только я получу свое золото, — заметил Шосс.</p>
   <p>— Ну, разумеется. Однако позвольте мне прежде прикончить эти аппетитные куриные ножки, раз уж я их заказал. По правде говоря, мне и впрямь не помешало бы заморить червячка.</p>
   <p>— Как угодно.</p>
   <p>Пока Алехандро допивал вино и ел, они неторопливо вели досужий разговор. Шосс продолжал украдкой присматриваться к собеседнику. В конечном счете он пришел к выводу, что если этот человек и вправду адвокат, то весьма незаурядный, потому что внешний вид и повадки у него соответствовали скорее какому-нибудь шевалье, привыкшему много путешествовать. Интересно, как этот адвокат владеет оружием? Хотя, разумеется, так вот просто не предложишь пойти поупражняться. Во всей этой встрече Шоссу по-прежнему больше всего не нравилось отсутствие Клауса лично. Разумеется, такое бывало и прежде, но довольно редко, и уж точно не в тех случаях, когда дело касалось действительно важных вещей. Как-то все это нехорошо. И Алехандро этот стал прятать глаза, когда речь зашла о камне и об обращении к кому-то другому. Не нравился Шоссу этот любезный тип. Слишком обходительный. Слишком. Ну, может быть для адвоката это и нормально. Ладно, для начала надо получить золото, а там посмотрим.</p>
   <p> Алехандро закончил свою трапезу и встал, бросив на стол пару монет. Шосс сделал то же самое. Улыбнувшись, адвокат сделал жест рукой к выходу, словно приглашая собеседника пройти вперед. Шосс дал понять, что он следует за ним. Надев шляпу, адвокат направился к выходу. Шосс шагал следом.</p>
   <p> На улице их действительно поджидала пара слуг с навьюченной двумя сумками лошадью. Шосс нашел, что вид у этих типов несколько подозрительный, а за ним они наблюдают с нескрываемым интересом.</p>
   <p>— Вот ваша лошадь, — сказал Алехандро, погладив животное по холке. — Со всем ее грузом, разумеется.</p>
   <p>Шосс, не теряя времени, деловито заглянул в сумки. Они были наполнены тяжелыми кошелями. Он на пробу развязал парочку из них. Тускло блеснули золотые монеты. Прикусив одну, он убедился, что золото настоящее.</p>
   <p>— Все без обмана, — заметил адвокат, внимательно за ним следивший.</p>
   <p>— Не сомневаюсь, — ответил Шосс. — Но когда имеешь дело не напрямую с тем, с кем обычно работаешь, проверить будет делом не лишним.</p>
   <p>— Возможно, вы правы, — адвокат был сама любезность. — Ну, на этом, я полагаю, все?</p>
   <p>— У меня да. Если у вас тоже, то…</p>
   <p>— Я передал вам все, что мне поручали. Если у вас нет претензий, я продолжу свой путь.</p>
   <p>— Нету. Думаю, излишне будет упоминать про золото.</p>
   <p>Адвокат кивнул своим слугам. Те мигом привели с конюшни лошадей.</p>
   <p>— Прощайте, сударь, — сказал Алехандро, вскакивая в седло.</p>
   <p>Он пришпорил коня, и тот вскачь понесся со двора. Следом, оседлав своих лошадей, устремились слуги. Шосс некоторое время смотрел им вслед, потом подозвал конюха.</p>
   <p>— Вот что, любезный, — сказал он, суя ему в руку серебряную монету, — пусть моя лошадь побудет у вас, пока я за ней не вернусь сегодня или, быть может, позже. Мне пока хватит той, что оставил мне мой друг.</p>
   <p>— Разумеется, сударь, — радостно кивнул конюх, пряча деньги в карман. — Будьте покойны.</p>
   <p>— Да, еще принеси мне большой кожаный мешок. Он приторочен к седлу.</p>
   <p>— Сей момент.</p>
   <p>Содержимое этого мешка было слишком необычным, чтобы Шосс рискнул оставлять его где попало. Едва конюх принес то, о чем говорил Шосс, как он тут же погрузил мешок на новую лошадь.</p>
   <p> Выйдя с трактирного двора, где царило приличное оживление, Шосс, держа груженое ездовое животное под уздцы, призадумался. Надо было где-то остановиться вместе с лошадьми и, главным образом, своими деньгами. Прежде он, разумеется, махнул бы в одно из своих убежищ, но сейчас предпочтительнее не тянуть время, а попытаться выйти на связь с братом Антонием. Значит, надо бы найти себе жилье, где можно будет остановиться в относительном спокойствии. Уладив с этим, нужно подумать и о дальнейшем. Быстро прикинув возможные варианты, Шосс решил, что лучшим местом для выбора дома будет окраина городка, откуда видна дорога, уходящая к замку Рабле. Разумеется, с окнами на нужную сторону. Оставалось только пройти туда и поспрашивать, не сдает ли кто комнаты внаем. Приняв такое решение, Шосс отправился пешком по улице, ведя за собой лошадь. Последние дни он достаточно наездился, чтобы желать тут же снова сесть в седло. Пройти пешком и размяться ему совсем не повредит. Лошадь же, поняв, что ее новый хозяин не собирается обременять ее в придачу к тяжелым сумкам своим весом, явно приободрилась и затопала вслед за ним. Прикинув план городка и свою конечную цель, Шосс свернул в ближайший переулок, который, судя по направлению, должен был выходить прямо к городскому рынку, откуда порывы ветра доносили запахи "распродажи". От рынка он рассчитывал почти напрямую выйти к широкой улице, ведущей к той части городка, откуда выходила дорога, в том числе и к замку.</p>
   <p> Узкий и грязноватый переулок не внушал большой симпатии. Маленькие мутные окошки, висящее высоко над головой на натянутых веревках сохнущее после стирки белье, крысиное попискивание в темных уголках и запахи отбросов. На утоптанной земле, служившей мостовой, хватало грязи и мусора. Откуда-то приглушенно слышались голоса людей, где-то хлопали окнами. Доносился собачий лай и кошачье мяуканье. Время от времени мимо Шосса проходили бедно одетые жители. Иногда шустро пробегали слуги, предположительно, как и Шосс, срезавшие путь. Один раз попалась служанка с большой корзинкой, прикрытой платочком. В белом чепчике и оборочках она выглядела слишком неуместно на фоне окружающей бедности, и Шосс даже улыбнулся. Он, не торопясь, углублялся в переулок, который, как назло, принялся петлять, хотя, судя по встречавшимся людям и их ношам, все же шел именно к рынку.</p>
   <p>Мерно вышагивая вместе со своим груженым скакуном, Шосс вдруг словно спиной почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он резко обернулся. Вокруг ни души, если не считать прохожих вдали и служанку, которая уже скрывалась за углом дома. Должно быть, просто показалось. Но Шосс привык доверять тому, что некоторые называют шестым чувством. Закралась слабая тревога. Хотя, может быть, просто кто-то наблюдал за ним из окна. Кто-то из тех, кто здесь живет и кому сейчас больше нечем заняться, кроме как глазеть на прохожих. Шосс продолжил свой путь, принявшись внимательно посматривать по сторонам, при этом стараясь не оглядываться слишком явно. Вроде бы никого нет. Может быть, это уже просто мнительность. С учетом того, что он недавно видел и слышал, померещиться может что угодно. Давно пора забраться в какую-нибудь уютную нору и напиться до беспамятства.</p>
   <p> Судя по звукам и гулу голосов, рынок был уже совсем недалеко, как вдруг Шосс снова отчетливо почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Он резко остановился и снова обернулся. Никого нет. Но он почти готов был поклясться, что одновременно с тем, как он остановился, стихли еще чьи-то шаги. В голове тут же пронеслось несколько разных картин, в одной из которых был слишком любезный Алехандро со своими молодцами. Алехандро, явившийся на встречу вместо Клауса. А лошадка-то у Шосса нагружена золотыми монетами. Кто знает, до чьих ушей дошли эти небезынтересные сведения. В любом другом случае он бы тут же вернулся и проверил, действительно ли кто-то его преследует. Но сейчас именно груженая лошадь несколько мешала ему осуществить подобное намерение. В нынешних обстоятельствах лучше всего выйти на рынок, где много людей. А там посмотрим. Шосс, нащупав в рукаве кинжал и удостоверившись, что дубинка все так же удобно висит у него на поясе, где ей и полагалось быть, ускорил шаги.</p>
   <p>  Вот и последний поворот. Пройдя мимо очередного невзрачного деревянного домика в три этажа, Шосс увидел конец переулка, резко расширявшийся в этом месте, и первые палатки всего в нескольких шагах. Какая-то молодая женщина в скромном аккуратном синеньком платье только что закончила расчеты с торговцем, который протянул ей корзинку. Заплатив продавцу деньги, она подхватила покупку и повернулась, встретившись взглядом с Шоссом. У него и так была хорошая зрительная память, но эту женщину он запомнил просто прекрасно. Вот тебе раз! Да это же Габи!</p>
   <p>У Шосса отвисла челюсть. От неожиданности он остолбенел на месте. Габи тоже явно узнала Шосса. Она побледнела, и ее лицо приняло испуганное выражение. Сделав шаг назад, она, прижав свободную руку к груди, где отчаянно трепыхнулось сердце, издала негромкое восклицание. Несколько бесконечно долгих секунд Шосс и Габи стояли неподвижно, молча глядя друг на друга — один в сильном удивлении, смешанном с большим беспокойством, другая в сомнении и страхе, к которому примешивались былое влечение и обида. Кто знает, как бы разрешилась эта сцена, разыграйся она по-другому. Шосс, оторопев от этой неожиданной встречи, потерял осторожность и слишком поздно вспомнил о предупреждениях своей интуиции. Тех секунд, что он упустил, разглядывая фигурку Габи удивленными глазами, оказалось достаточно для того, чтобы он утратил контроль над ситуацией. Сзади послышался тихий звук. Шосс мгновенно пришел в себя, но было уже слишком поздно. В воздухе раздался хорошо знакомый ему резкий и короткий свист. Под правой лопаткой образовалось облако сильнейшей боли, парализовавшей его своей волной. Рот его непроизвольно приоткрылся, но он не смог крикнуть, даже если бы захотел. Тут же снова что-то коротко просвистело, вонзаясь под левую лопатку и взрываясь в голове болевым шоком и кровавым туманом. Ноги Шосса подогнулись, и он, теряя сознание, почувствовал, что падает лицом вперед. Мир вокруг закрутился в стремительном вихре, ярко вспыхнул и быстро стал гаснуть. С торчащими из спины двумя короткими стрелами он упал прямо на глазах насмерть перепугавшейся Габи. Последнее, что он слышал, был отчаянный громкий женский крик.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 11 –</p>
   </title>
   <p> Гул голосов… Словно со дна глубокого колодца. Они все бубнили и бубнили, то повышая, то понижая тон. Их звук проникал в сознание, словно надоедливое жужжание жирной летней мухи, которая залетела в комнату поживиться чем бог послал, а теперь отчаянно бьется в оконное стекло, пытаясь выбраться на волю. Но муху можно смахнуть или пришибить, а эти голоса все никак не могли смолкнуть. Наоборот, казалось, они говорили все громче — то ли в силу того, что между ними разгорался все более жаркий спор, то ли просто потому, что Шосс медленно приходил в себя, и к нему возвращались его пять чувств плюс шестое, стыдливо запрятавшееся в глубины подсознания от того, что так подвело своего владельца. Звук надоедливых голосов стал уж совсем невыносимым. Шосс еще не разбирал слов. Его восприятие реальности пока не вполне оправилось и витало в счастливом полузабытье. Но жужжание говоривших никак не смолкало и вскоре довело его окончательно. Скорее рефлекторно он сделал, как ему казалось, попытку смахнуть их рукой, как назойливое насекомое, и тут же сильная боль пронзила тело, заставив его выдавить глухой стон сквозь судорожно сжавшиеся зубы. Кажется, от этой боли даже зазвенело в ушах.</p>
   <p>— Смотрите, кажется он очнулся, — сказал чей-то голос.</p>
   <p>Послышались приближающиеся торопливые шаги.</p>
   <p>— Да, приходит в себя, — сказал кто-то другим, очень знакомым голосом.</p>
   <p>— Возможно, он очень пожалеет о том, что не отправился к праотцам, — прокомментировал третий голос, который был Шоссу не знаком.</p>
   <p>Боль, едва не отправив его снова в забытье, оказала противоположный эффект, вернув его в реальность. Все еще стискивая зубы, Шосс приоткрыл один глаз. Три человека стояли рядом с ним и внимательно смотрели прямо ему в лицо. В одном из них он немедленно узнал герцога де Медина. Вот чей голос был ему знаком! Вторым был лекарь, который однажды уже врачевал его раны после того, как он с приключениями выбрался из темницы, куда его поначалу засунул гостеприимный монах. Третий был ему не знаком. На него, сверля водянисто-голубыми глазами, уставился худощавый старик выше среднего роста, со смугловатой кожей, седыми волосами и эспаньолкой. Жилистая шея выглядывала из дорогого парчового коричневого камзола с серебряными позументами.</p>
   <p>— Право же, дон Мигель, прошу вас оставить это, — сказал брат Антоний, обращаясь к старику явно в ответ на предыдущую реплику.</p>
   <p>Ага, значит, это тот самый дон Мигель, о котором упоминалось в письме. Чудно. Хорошего от него ждать явно не придется. Кстати, он, Шосс, как ни странно, вроде бы и не за решеткой. Он открыл второй глаз и быстро убедился, что лежит в лазарете, который помещался в Зеленой башне замке Рабле. Уже хорошо, что не в камере за железной дверью. Впрочем, все еще может оказаться впереди.</p>
   <p>— Здравствуйте, люди добрые, — выдавил из себя Шосс и тут же болезненно закашлялся.</p>
   <p>— Я бы не рекомендовал вам говорить, — озабоченно сказал врач.</p>
   <p>— Как ты себя чувствуешь? — спросил брат Антоний.</p>
   <p>— Отвратительно. Как бабочка, которую ретивый приверженец науки насадил на металлический штырь и заточил в колбу.</p>
   <p>— Это гораздо лучше, чем оказаться в гробу, куда ты едва не угодил, — заметил монах.</p>
   <p>— Не уверен, — пробормотал Шосс, созерцая плававшие перед глазами светящиеся белые пятна, вызванные болевыми ощущениями. — А что произошло?</p>
   <p>— Что произошло после твоего побега из замка и до того, как ты оказался возле городского рынка Сан-Паоло, — тебе виднее, — сухо ответил брат Антоний. — Но, должно быть, что-то очень интересное, потому что тебе всадили в спину две стрелы, которые, по словам нашего лекаря, успешно отправили бы тебя на тот свет, пройди одна из них на полдюйма левее.</p>
   <p>Шосс мигом припомнил все события до того момента, как свалился без сознания. В сердцах он выдал отборное ругательство. Дон Мигель поморщился.</p>
   <p>— Это вместо благодарности Господу за то, что Он сохранил тебе жизнь? — нравоучительным тоном сказал монах.</p>
   <p>— Нет, отче, это мой задаток кое-кому, кто дорого мне заплатит за такую выходку, — ответил Шосс.</p>
   <p>— Невероятно, лежит здесь еле живой и уже кому-то угрожает, — процедил сквозь зубы дон Мигель.</p>
   <p>— Хотел бы я на вас посмотреть, если бы вас продырявили стрелами. Особенно если к этому явно причастны люди, которым я не то чтобы доверял, но от которых все же не ждал такой подлости.</p>
   <p>Седовласый старик саркастически поднял бровь.</p>
   <p>— Ему еще нельзя много разговаривать, нужен полный покой, — напомнил врач.</p>
   <p>— Сколько я уже здесь? — спросил Шосс.</p>
   <p>— Трое суток, считая с того момента, как тебя подстрелили, — ответил монах. — Все это время ты был в беспамятстве.</p>
   <p>— Не будет нескромным, если я задам вполне уместный вопрос: как я снова к вам попал? — спросил Шосс, морщась от боли.</p>
   <p>— Прежде чем задавать нам вопросы, сначала ты должен ответить на мои. А там уж я решу, что вообще с тобой делать дальше, — холодно ответил брат Антоний.</p>
   <p>Шосс попытался пожать плечами и тут же пожалел об этом, так как новая волна боли охватила тело и запульсировала под лопатками, отдаваясь прямо в содержимое черепа.</p>
   <p>— Не надо шевелиться! — воскликнул лекарь, делая порывистое движение, словно намеревался прижать пациента к его одру.</p>
   <p>— Я уже понял, — пробормотал Шосс.</p>
   <p>— Итак, хочу сразу прояснить ситуацию, — продолжил монах, едва Шосс перевел дух. — От того, чтобы бросить тебя в одиночную камеру с железной дверью и за семью запорами, меня отделяет только записка, которая была найдена при тебе и адресована, смею предположить, мне лично. Напомнить ее текст? — Монах тут же откуда-то выудил написанное Шоссом в "Бойцовом петухе" сообщение. — "Брат Антоний. Еще раз крайне сожалею, что был вынужден прервать наше общение столь неприятным для вас способом, однако, полагаю, я имею сообщить вам нечто интересное и важное касательно одного из ваших дел. Хочу верить, что это послужит началу взаимовыгодного сотрудничества, которое не будет подразумевать допросы и оковы. Я желал бы переговорить с вами лично. Смею утверждать, что сведения, добытые мной, окажутся для вас весьма ценными. О времени и месте встречи я сообщу вам позднее, так как хочу, чтобы вы тщательно и без эмоций обдумали мои слова. Ш."</p>
   <p>Шосс изобразил подобие улыбки. Кто бы мог подумать, что он так удачно успеет написать это коротенькое письмо.</p>
   <p>— Так вот, — продолжал брат Антоний. — Эта записка попала в мои руки вместе с твоей лошадью и грузом, который она тащила. Надо сказать, было довольно неожиданно обнаружить среди прочего в мешке, набитом солью, отрезанную голову. Не могу сказать, что меня убедило содержание твоего письма, однако эта голова… В иных обстоятельствах я бы счел ее лишним доказательством твоих злодеяний, но… Спрашиваю коротко и ясно и желаю услышать прямой ответ, от которого будет зависеть мое дальнейшее решение касательно тебя. Что за сведения ты намеревался мне сообщить и где ты взял эту голову?</p>
   <p>Шосс заметил, что на лице монаха отражалось плохо скрываемое волнение. Если поразмыслить, то и правда получалось, что пока еще брат Антоний не запер его, а только пристает с вопросами. Значит, предполагает, что он, Шосс, может сообщить ему нечто очень важное. А может, принял во внимание, что он собирался выйти с ним на контакт добровольно. Хотя, скорее всего, все гораздо проще. Монах и вправду ожидает получить от него кое-какие ответы, а не запихал его в темницу просто потому, что побоялся — а вдруг пленник там, без тщательного ухода в лазарете возьмет да и испустит дух, унеся с собой в могилу все ответы. Но пора бы уже что-то ответить, так как брат Антоний выказывал явные признаки нетерпения. Ну что же, попробуем ковать железо, пока оно горячо.</p>
   <p>— В Нейской башне, — небрежно бросил Шосс с совершенно невозмутимым видом.</p>
   <p>Его слова произвели на герцога де Медина и дона Мигеля такой эффект, словно в окно лазарета со свистом и грохотом влетело пущенное из требучета ядро. Они переглянулись с таким видом, словно только что увидели явление архангела с пылающим мечом, и выражение их лиц как будто спрашивало друг друга "Ты тоже это видел?" Когда к ним вернулся дар речи, на Шосса обрушилась лавина вопросов, половину из которых было трудно разобрать, так как они говорили хором. Шосс понял, что тема и впрямь весьма животрепещущая и что просто необходимо выжать из нее для себя максимум пользы. Но тут возмутился лекарь, решивший, что бледность его пациента уже перешла всякие границы.</p>
   <p>— Я как врач настаиваю, чтобы вы сделали перерыв, — твердо сказал он, привлекая внимание сыплющих вопросами монаха и старика.</p>
   <p>Надо сказать, ему не сразу удалось втолковать им суть своих слов. Эти двое немедленно выразили свое крайнее негодование, обосновывая это тем, что тема для них невероятно важна. Дон Мигель при этом высказывался куда более резко, особенно в вопросах здоровья лежащего подле раненого. Однако врач был неумолим.</p>
   <p>— Герцог, в этом замке хозяин вы, а в лазарете — я. Я отвечаю за больных, и мне решать, что им нужно, а что — нет. Если вас это не устраивает, я могу оставить свое место преемнику, но пока я занимаю эту должность, в лазарете будет по-моему, и только по-моему.</p>
   <p>— Мы можем освободить вас от этой обязанности и взять ответственность за жизнь этого человека на себя, — запальчиво сказал дон Мигель.</p>
   <p>Но брат Антоний уже остыл.</p>
   <p>— Что вы предлагаете? — спросил он довольно спокойно.</p>
   <p>— Раненый должен отдохнуть. Несколько часов как минимум.</p>
   <p>— Хорошо. Мы придем через четыре часа, — сказал монах тоном, дающим понять, что делает уступку настояниям лекаря, но это свое решение обсуждать не намерен.</p>
   <p>— Да как вы можете, брат? — возмутился дон Мигель, поворачиваясь к монаху. — Нам просто необходимо вытрясти из него все, что он знает.</p>
   <p>— Если вы решитесь на это, то, как вы изволили выразиться, вытрясывать сведения вам очень скоро придется из трупа, — раздраженно сказал врач.</p>
   <p>— Идемте, дон Мигель, — отрезал брат Антоний. — Мы вернемся через четыре часа.</p>
   <p>Шосс, который и вправду чувствовал себя очень плохо, ничуть не горевал о полученной передышке. За это время он мог как следует обмозговать свое положение, которое за последний месяц что-то уж больно часто менялось.</p>
   <p> Монах и желчный старик удалились, причем ворчание последнего слышалось еще довольно долго. Шосс отметил, что дон Мигель, несмотря на то, что, как следовало из письма, тоже был Магистром ордена, да еще старше по возрасту брата Антония, все же испытывал явное уважение к авторитету последнего. Это было очень на руку, так как если с братом Антонием у Шосса были неплохие шансы договориться, то желчный испанец для дипломатических дискуссий явно не годился. Это несомненно радовало, так как будь на то воля этого старца, Шосс наверняка бы уже пребывал в каменном мешке, где, скорее всего, и загнулся бы в кратчайшие сроки. Тут над Шоссом склонился лекарь.</p>
   <p>— Мой дорогой эскулап, если вы пустите мне кровь, я вернусь с того света и пущу вашу, — самым миролюбивым голосом сказал Шосс, глядя на врача с нескрываемым подозрением.</p>
   <p>— Успокойтесь, сударь. Я понимаю в медицине несколько больше, чем большинство врачей-коновалов, которые умудряются отворять кровь людям, которые и так едва живы от потери оной, и тем самым увеличивают работу священников. Мне доводилось изучать медицину в разных странах, в том числе и на Востоке. Дайте-ка я сменю вам повязку, а потом вы выпьете лечебный отвар, который поможет вам поспать и укрепит ваши силы, — улыбнулся лекарь.</p>
   <p>Шосс не нашел подходящего ответа и выразил свое молчаливое согласие. Он терпеливо снес процедуру перевязывания, не издав ни звука, хотя ощущения, конечно, были из ряда вон. Теплый же отвар на вкус оказался даже не очень отвратительным, как часто бывает с лечебными снадобьями, которыми врачи пичкают своих больных и которые далеко не всегда несут в себе положительный эффект. Что бы ни содержал этот отвар, Шосс вскоре почувствовал, как глаза его закрываются, а болезненные ощущения отступают. Вскоре он не заметил, как задремал.</p>
   <p> Проснулся он от того, что кто-то тормошил его за плечо. Шосс немедленно открыл глаза и узрел монаха, подле которого с мрачным выражением лица стоял все тот же дон Мигель. Врача не было видно.</p>
   <p>— А где мой добрый лекарь? Вы отослали его, чтобы без помех допросить меня с пристрастием? — с невинным видом вопросил Шосс, пытаясь потянуться и отмечая, что ему и вправду стало гораздо легче.</p>
   <p>— Нет, — с ноткой неудовольствия ответил монах. — Просто то, о чем мы будем говорить, не для ушей посторонних людей, даже если они связаны с нашим орденом.</p>
   <p>— Предполагаю, что вы хотите от меня что-то услышать? — спросил Шосс, не удержавшись от того, чтобы потянуть немного время, играя на нервах стоявших у его кровати Магистров.</p>
   <p>Брат Антоний состроил лицо, ясно говорившее о том, что чаша его терпения уже переполняется.</p>
   <p>— Ты упомянул Нейскую башню. У меня к тебе много вопросов.</p>
   <p>— Мне действительно есть что рассказать, — сказал Шосс. — Даже не знаю, с чего начать. Может быть, с гарантий?</p>
   <p>— Каких еще гарантий? — удивился монах.</p>
   <p>— Гарантий, что вы не запрете меня где-нибудь до конца моих, вашими же стараниями, недолгих дней, — улыбнулся Шосс.</p>
   <p>— Этот негодяй, кажется, осмеливается торговаться! — взорвался дон Мигель, непроизвольно хватаясь за великолепный эфес висевшей на поясе шпаги.</p>
   <p>Брат Антоний поморщился.</p>
   <p>— Ты должен понимать, что отношение к тебе будет зависеть исключительно от того, что ты нам сообщишь. В свете твоего побега это должно быть нечто очень важное и полезное для нас. Полагаю, ты и сам это понимал, решив отправить мне записку.</p>
   <p>— Но именно поэтому я и хотел встретиться с вами тет-а-тет, чтобы переговорить. Не рискуя своей шкурой и свободой.</p>
   <p>— Ты радуйся, что вообще жив! — рассерженно заметил брат Антоний. — Если бы не Габи, ты бы уже кормил червей на городском кладбище!</p>
   <p>— Как так? — опешил Шосс.</p>
   <p>— Вот так. Когда тебя подстрелили, она подняла такой крик, что твои несостоявшиеся убийцы даже не смогли убедиться в твоей смерти, а предпочли унести ноги подальше от собиравшейся толпы. Тем более Габи уже занималась твоей, недостойной такого внимания персоной.</p>
   <p>Шосс открыл рот, искренне удивленный.</p>
   <p>— Вопросы потом, — отрезал монах. — Сначала расскажешь мне все, что знаешь.</p>
   <p>— Значит, гарантий мне не предвидится?</p>
   <p>— Послушай… Шарль. Я полагаю, гораздо лучше без понуканий поделиться со мной своими похождениями, нежели этим, в случае твоего запирательства или явной лжи, займется дон Мигель. Если мне не удастся получить от тебя в добровольном порядке все интересующие нас сведения, я более не смогу удерживать дона Мигеля от принятия на твой счет соответствующих мер, — с ноткой усталости в голосе сказал брат Антоний.</p>
   <p>Шосс покосился на старика в бархатном камзоле, глаза которого отнюдь не выражали дружелюбия. Приходилось признать, что завоевывать расположение герцога де Медина будет куда полезнее.</p>
   <p>— Даже не знаю, с чего начать, — Шосс потер рукой лоб.</p>
   <p>— Начни в хронологическом порядке. С того момента, как ты сбежал из замка Рабле. Заодно неплохо бы упомянуть о том, как ты узнал про Нейскую башню и про то, что тебя собираются поместить под арест, — предложил брат Антоний.</p>
   <p>— Ладно. Попробую. Кстати, надеюсь и от вас потом получить кое-какие ответы, потому что та чертовщина, которую я собираюсь вам поведать, изрядно действует мне на нервы.</p>
   <p>— Зависит от того, что ты скажешь, — заметил монах.</p>
   <p>— Где-то я это уже слышал, — усмехнулся Шосс. — Вы повторяетесь, святой отец.</p>
   <p>Лицо монаха выразило явное неудовольствие.</p>
   <p>— Ладно, раз уж вы настаиваете, — вздохнул Шосс. — Итак, начну с того, что я, каюсь, самым нахальным образом подслушал вашу беседу с неким сэром Томасом…</p>
   <p>И Шосс последовательно принялся излагать все то, что произошло с ним с того момента, как он подслушивал под окнами хозяина замка, вплоть до того, как упал без сознания у рынка Сан-Паоло.</p>
   <p> Пока Шосс рассказывал о своих похождениях, брат Антоний молча слушал, временами жестом останавливая восклицания и готовые вырваться вопросы дона Мигеля. У него самого этих вопросов было немало, однако герцог предпочел сначала услышать весь рассказ полностью, а потом уже заняться уточнением интересовавших его моментов. За время повествования Шосса лицо брата Антония успело последовательно отразить целую гамму чувств. Когда Шосс прояснил детали своего присутствия при беседе хозяина замка с сэром Томасом, монах от возмущения покраснел и воззрился на говорившего с нескрываемым подозрением, как бы спрашивая самого себя, чего еще приходится ожидать от этого типа. Когда же эпизод побега миновал, он стал более спокоен. В тот момент, когда Шосс описывал свой проход через болото, брат Антоний слушал затаив дыхание. Едва выяснилось, что рассказчик это болото благополучно миновал и прошел дальше, его лицо выразило безмерное удивление, смешанное с недоверием и долей радости, особенно когда Шосс выложил, как добрался до искомой башни. Но едва он продолжил свой рассказ, как лицо монаха отразило сильнейшую тревогу. Шосс рассказывал, как услышал песнопения, увидел процессию, странных монахов, над которыми предводительствовал некто, назвавший себя позже Истинным Инквизитором. На этом месте брат Антоний побледнел и окаменел. Дон Мигель изрек замысловатое ругательство, но Шосс явственно уловил в его голосе сильное волнение, к которому примешивались нотки страха. Если ему, конечно, не показалось. Когда Шосс дошел до момента, как к ногам Инквизитора бросили того, кого именовали епископом Шартрским, брат Антоний впервые нарушил молчание.</p>
   <p>— Боже всемогущий! — ошарашенно произнес он. — Кажется, тайна исчезновения епископа прояснилась. Причем самым ужасным образом.</p>
   <p>— Так это был настоящий епископ Шартрский? — живо спросил Шосс, хотя у него, в общем-то, не было больших оснований сомневаться в том, что он тогда видел и слышал.</p>
   <p>— К моей глубочайшей скорби, похоже, это именно так, — задумчиво проговорил брат Антоний. — Совсем недавно мне доложили о том, что епископ бесследно исчез из своего дворца. Двоих стражников и секретаря епископа нашли в беспамятстве. Они ничего не смогли сообщить. Поднялась жуткая суматоха, но следов епископа обнаружить не удалось. Даже не представляю, как местные власти будут преподносить эту историю общественности. Скандал или паника нам сейчас совсем не на руку.</p>
   <p>— Интересно, зачем этой братии понадобился именно епископ? — поинтересовался Шосс. — Если исходить из того, что говорил Инквизитор, речь шла о каком-то давнем деле.</p>
   <p>— Все вопросы потом, — мрачно сказал брат Антоний. — Прошу тебя, продолжай.</p>
   <p>И Шосс продолжил, детально описав ритуальное убийство епископа и последующий обряд, в результате которого из каменистого холма вылез оживший мертвец, которого Инквизитор с явным благоволением в голосе именовал Алонсо Дельпьеро. Когда Шосс закончил описывать этот эпизод, он заметил, что монах и дон Мигель пребывают в состоянии, граничащем с шоковым. Брат Антоний перебирал четки, неслышно шевеля губами. Дон Мигель истово крестился. Глаза его бегали по комнате, словно ища невидимого врага, а костяшки пальцев побелели, вцепившись в эфес шпаги. Шосс замолчал, наблюдая за высокопоставленными братьями ордена Кары Господней, однако скоро брат Антоний пришел в себя.</p>
   <p>— Ты абсолютно уверен в том, что говоришь? — спросил он негромко побелевшими губами.</p>
   <p>— Вот как вас сейчас вижу, — ответствовал Шосс.</p>
   <p>— Если это твои россказни или нелепая мистификация, то я…</p>
   <p>— Я что, похож на сказочника, рассказывающего детям на ночь страшилки? — обиделся Шосс. — Если бы я хотел сочинить историю, то придумал бы нечто более правдоподобное, чем ожившие мертвецы, тем более сей факт идет вразрез с моими знаниями и убеждениями. Я, знаете ли, не очень-то верующий человек. Если вы мне не верите, то…</p>
   <p>— Нет-нет, — взмахнул руками брат Антоний. — Я тебе верю. Просто то, что ты говоришь, не так легко принять.</p>
   <p>— Вот это уж точно, — хмыкнул Шосс. — А что это за тип — Алонсо Дельпьеро?</p>
   <p>— Он… Нам доводилось встречаться раньше, — нехотя ответил монах. — Он служил тому, кого ты уже знаешь как Инквизитора. Но все вопросы потом. Продолжай, прошу тебя.</p>
   <p>Шосс снова заговорил. Он описал конец жутковатого ритуала "Рекреаре", после чего Инквизитор, кажется, почувствовал его присутствие. Он рассказал, что не стал выяснять, его ли как-то учуял этот Инквизитор или нет, а быстро удалился в лес и отправился обратно. И на подходе к болоту встретил доминиканца, тащившего девушку. Он подробно описал свою схватку с этим излишне живучим врагом, которая закончилась победой Шосса, хотя стоила ему немалых усилий.</p>
   <p>— Это именно его голова была в мешке, засыпанная солью, — пояснил Шосс. — Убить эту тварь — так как назвать это человеком у меня язык не поворачивается, — я смог только после отсечения головы. Даже не знаю, что именно заставило меня прихватить эту голову с собой. Возможно, хотел представить вам какие-то доказательства. Ведь вы проявляете интерес к подобной чертовщине, и кто-то из ваших братьев наверняка захотел бы изучить голову доминиканца.</p>
   <p>— Даже не знаю, достойно это твое решение похвалы или порицания, — с грустной полуулыбкой сказал брат Антоний. — С одной стороны, это дикость — забирать отрезанную голову в качестве трофея. С другой — обстоятельства. Кроме того, она и вправду послужила подтверждением твоих слов. Так уж случилось, что я запомнил лицо этого доминиканца, и ему давным-давно полагалось истлеть в могиле. На самом деле я помню много лиц. Пожалуй, даже слишком много, — пробормотал монах. — Кстати, кроме твоего письма ко мне эта голова действительно стала доказательством твоей полезности. А то, что ты сейчас мне рассказал… Мне уже сообщили из Мерсье, что некий Шарль, представившийся моим доверенным лицом, оказал неоценимую помощь. Спасение дочери старосты является хорошей услугой нашему ордену, и я говорю тебе это не скрывая. Я почти не сомневался, что это твоих рук дело, особенно если принять во внимание оставленную тобой записку на… на моих бумагах!</p>
   <p>Герцог подавил поднявшееся было снова возмущение и продолжил, стараясь скрыть сильное волнение, что ему удавалось весьма плохо.</p>
   <p>— В совокупности эти факты и привели меня к решению воспрепятствовать дону Мигелю немедленно заняться твоей персоной, и я снова взял тебя под опеку на собственный страх и риск. Как минимум, до прояснения некоторых деталей. Однако заканчивай свой рассказ.</p>
   <p>— Осталось довольно немного, — кивнул Шосс и продолжил повествование.</p>
   <p>Закончив описание своих похождений в деревне Мерсье, Шосс коротко рассказал о своих делах в Сан-Паоло, снова не упоминая имени Клауса, но пояснив, что рассчитывал получить деньги и сведения. А в результате получил две стрелы в спину.</p>
   <p>— Кстати, твоя лошадь у нас, вместе с грузом золотых монет, — заметил монах. — Весьма внушительная сумма. Не расскажешь, откуда это золото?</p>
   <p>— Это плата за предательство! — возопил, покраснев, дон Мигель, явно радуясь возможности выместить свой гнев на ком-то более материальном, нежели ожившие мертвецы.</p>
   <p>— Чего? — оторопел Шосс.</p>
   <p>— Этот висельник получил свое золото за то, что продавал нас с потрохами! Пресвятая Дева, он же навел на нас своих злодейских приятелей, в результате чего было совершено столь дерзкое нападение. Они же спят и видят, как украсть наши секреты, и этот мерзавец может многое нам порассказать! — распалялся испанец.</p>
   <p>— Последний, кто назвал меня висельником, довольно быстро отправился на тот свет, когда я немного разошелся в вашем уютном подвале, — холодно заметил Шосс, начиная заметно злиться.</p>
   <p>— Ты еще и угрожаешь? — выкатил глаза дон Мигель. — Да я!..</p>
   <p>— Спокойнее, брат мой, — заметил брат Антоний. — Держите себя в руках. Я не отрицаю, что тема очень важная и мы еще поговорим об этом, но пока что беседа идет о Нейской башне и я не намерен от нее отвлекаться. Кроме того, я еще не услышал ответа, откуда это золото.</p>
   <p>— Это часть платы за одно мое удачное дело, — хмуро сказал Шосс. — Я сдал добычу своему человеку, и он задолжал мне огромную сумму денег. Хотя, как я подозреваю, стребовать остальную часть мне будет затруднительно, учитывая что в довесок к этому золоту я уже получил немного железа в собственное тело. Если помните, святой отец, я вам рассказывал, что как раз по этому поводу встретился с этим человеком в таверне подле замка Гензенау, где получил небольшой задаток и где имел честь впервые вас увидеть.</p>
   <p>Брат Антоний согласно кивнул, припоминая.</p>
   <p>— И вы верите этому проходимцу?! — воскликнул дон Мигель.</p>
   <p>— Могу вас заверить, что никакой мзды за выдачу ваших секретов я не получал, — сказал Шосс, стараясь не обращать внимания на кипятившегося старца. — Тем более что это с некоторых пор стало мне очень невыгодно. Хотя вы имеете полное право мне не верить.</p>
   <p>— Прошу вас, дон Мигель, оставьте эмоции, — наставительным тоном сказал герцог. — Касательно твоих слов, — продолжил он, снова обращаясь к Шоссу, — могу лишь сказать, что хочу тебе верить, так как это было бы лучше для нас обоих.</p>
   <p>— Брат мой, ваша снисходительность к этому человеку просто возмутительна! — сказал старик с ноткой обиды в голосе.</p>
   <p>— При всем моем уважении, дон Мигель, за все годы вашей, без сомнения, достойной жизни вы так и не научились смотреть на вещи шире. И можете не заметить веяние судьбы, даже если это будет под самым вашим носом. Или промысел Божий, если хотите. С некоторых пор я предполагаю, что многие события произошли не случайно и связаны друг с другом по велению чьей-то высшей воли. Время покажет, обоснованы ли мои догадки. Наш орден был основан, чтобы следовать воле Всевышнего в борьбе со злом.</p>
   <p>— Уж не думаете ли вы, что вам ведомы пути Господни? — едко заметил дон Мигель.</p>
   <p>— Это было бы слепой гордыней. Никто не может утверждать, что ему ведомы помыслы Божьи. Но совершенно другое дело — пытаться искать их, стараться увидеть. Надеюсь, вы понимаете разницу?</p>
   <p>Дон Мигель предпочел отмолчаться. В таких случаях он старался не связываться с герцогом де Медина, поскольку и сам отдавал себе отчет, что его призвание — это военные дела ордена. А духовными делами и изысканиями занимаются другие магистры. В частности брат Антоний. Поэтому, даже имея на руках определенные полномочия, он позволял ему пока поступать по-своему. Ему уже не раз приходилось убеждаться, что в конечном счете правым оказывался все-таки де Альба. Смиряя гордыню, испанец находил утешение только в раздраженном ворчании, сопровождая действия своего брата-магистра язвительными комментариями. Ему очень хотелось многое сделать куда более решительно и совершенно иначе, однако он знал, что если его горячность и суровость испортят дело, то он себе никогда этого не простит. Брат Антоний заслуженно пользовался в ордене большим авторитетом, и дон Мигель по личному знакомству знал, что это уважение вовсе не мыльный пузырь. Ладно, пусть де Альба поступает как знает. Дон Мигель подкрутил ус и отвернулся.</p>
   <p>— Кстати, раз уж я закончил свое повествование… а как я толком оказался у вас, да еще вместе с головой и грузом? — снова поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Как я уже сказал, стараниями Габи. Когда прибежала стража, она сказала, что ты ее родственник, и попросила перенести тебя в свой дом. Твою лошадь вместе с поклажей привели следом. Габи заявила, что ты слуга хозяина замка, и сержант стражи даже не подумал о том, чтобы учинить обыск тебе и твоим вещам. Для тебя вызвали лекаря, а сержант вызвался лично передать мне ее послание, что тот самый Шарль в данный момент лежит в ее доме, истекая кровью после покушения на убийство. Габи хорошая женщина и добрая христианка. Далеко не каждый на ее месте проявил бы такое сострадание, учитывая, как ты с ней обошелся.</p>
   <p>Слушая это, Шосс вдруг ощутил некоторую неловкость, подозрительно смахивающую на угрызения совести. Он давно не привык ждать от людей чего-то хорошего, полагая, что большинство из них на это просто не способно. Слишком много он повидал темных сторон человеческой натуры. На этом фоне поступок Габи выглядел еще более контрастно по сравнению с учиненной им подлостью. Шосс, заподозривший в себе голос совести и считавший оную уделом слабых людей, стал злиться на самого себя. Он закряхтел, заворочавшись на своей постели, пытаясь отогнать непривычные неприятные мысли.</p>
   <p>— Кстати, а как она там оказалась? — спросил он.</p>
   <p>— Я счел благоразумным забрать ее из замка Гензенау и поселить в Сан-Паоло. Она выполняет для нас кое-какую работу по хозяйственной части. После твоих рыцарских поступков ей нужна была помощь и наставления духовника, которую мы ей и оказываем по сей день. Так что тебе полагалось бы благодарить Бога, что она оказалась в нужное время в нужном месте.</p>
   <p>— Благодарным я быть умею, если кто-то этого и вправду заслуживает, — вздохнул Шосс. — Значит, к вам снова попали мои вещи.</p>
   <p>— Да. Твое золото, голова доминиканца и арсенал. Все это хранится у меня, хотя к твоим снадобьям уже проявили интерес наши ученые отцы.</p>
   <p>— И что вы намерены с этим делать? — самым невинным тоном спросил Шосс.</p>
   <p>— Посмотрим по обстоятельствам. Все будет зависеть от того, какое положение ты будешь занимать сам. Ты оказал нам кое-какие услуги, но этого откровенно маловато, учитывая все твои известные нам проделки. Боюсь даже представить, сколько всего мы не знаем.</p>
   <p>"Это уж точно, — подумал Шосс. — И, тем паче, я не горю желанием, чтобы вы узнали что-то еще".</p>
   <p>— Вы можете прояснить для меня, что это за чертовщина с Нейской башней? Как я понял, у вас с доступом туда определенные сложности. И кто этот Инквизитор?</p>
   <p>Брат Антоний откровенно замялся, с сомнением глядя на раненого и искоса бросив взгляд на дона Мигеля.</p>
   <p>— Не только у нас. Есть некое обстоятельство, в силу которого тот факт, что ты побывал там, для нас очень важен. Надо понять, что вообще происходит. А этот… Инквизитор… — монах с явным усилием выговорил это слово. — В прошлом на его совести было много злодеяний, и нам казалось, что мы пресекли их раз и навсегда. К сожалению, выяснилось, что настоящее зло не так просто уничтожить.</p>
   <p>— Я бы сказал, вы не очень-то откровенны, — заметил Шосс.</p>
   <p>— Если я сочту нужным, чтобы ты знал больше, то ты об этом узнаешь. Не здесь и не сейчас. Может быть, позже. А пока я хотел у тебя еще кое-что спросить.</p>
   <p> Еще с полчаса монах задавал Шоссу вопросы, интересуясь некоторыми деталями его рассказа, хотя Шосс изложил все достаточно точно. Возможно, брат Антоний желал тщательно разложить для себя все по полочкам, а возможно, просто пытался найти несоответствие в том, что говорил раненый, пытаясь поймать его на выдумках. Однако Шосс отвечал вполне искренно, и его ответы лишь дополняли общую картину, ни разу не вступив даже в самое малое противоречие со сказанным ранее.</p>
   <p> Явился врач. Отстранив магистров от постели Шосса, он пощупал ему пульс, приложил руку к голове, посмотрел веки и язык и внимательно изучил повязку.</p>
   <p>— На сегодня все, — заявил он. — Мне пора заняться бедолагой, а ему нужен отдых как минимум до завтра.</p>
   <p>Поскольку магистры услышали почти все, что хотели, они более не возражали. Все остальное можно будет уточнить позже по мере возникновения вопросов.</p>
   <p>— Ты побудешь здесь под присмотром врача, — сказал брат Антоний Шоссу. — Мы оставим достаточно вооруженной стражи, чтобы ты снова не сбежал. Хотя в твоем состоянии это будет равносильно самоубийству. Позже я навещу тебя, и мы снова поговорим, а пока лежи и выздоравливай.</p>
   <p>— А когда с тобой закончит мой достопочтенный брат, мы побеседуем касательно твоей роли в краже изумруда и шпионаже против ордена, — зловеще промолвил дон Мигель.</p>
   <p>Шосс сделал вид, что не расслышал этого.</p>
   <p> — Ну-с, — сказал врач, когда магистры удалились. — А теперь пора сделать новую перевязку и принять лекарства.</p>
   <p>— Кстати, я так и не спросил — мое дело дрянь или есть надежда на благоприятный исход? — поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Честно говоря, любой другой человек на вашем месте, сударь, должен был испустить дух задолго до того, как попал ко мне, — заметил врач. — За то, что вы до сих пор живы, можно благодарить ваше отличное здоровье или ангела-хранителя. Во всяком случае, могу смело утверждать, что у меня есть хорошие шансы поставить вас на ноги.</p>
   <p>Кажется, лекарь не лгал, и Шосс заметно приободрился. Умирать от кровопотери или занесенной в рану инфекции ему совершенно не хотелось. Стиснув зубы, он без раздумий отдался манипуляциям эскулапа.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 12 –</p>
   </title>
   <p> Шосс быстро шел на поправку. Всего за неделю его раны зажили настолько, насколько другому понадобился бы минимум месяц. Врач поражался жизненным силам пациента, не стесняясь своего удивления, и временами Шосс подозревал, что некоторые процедуры лекарь проделывает уже из научного любопытства, а вовсе не в качестве лечебных мероприятий. Хотя для самого Шосса и брата Антония, который заходил к нему каждый день немного побеседовать, причина его быстрого восстановления не была великой тайной за семью печатями. Нетрудно было догадаться, что зловещий "Волчий глаз" продолжает оказывать свое влияние на носителя. В одном из разговоров монах даже обмолвился на этот счет.</p>
   <p>— Если бы они знали, что к чему, они бы использовали серебряный наконечник, и ты испустил бы дух еще там, у рынка, — сказал он, развеяв у Шосса последние сомнения. — Но теперь мы можем быть почти уверены, что за пределами ордена никто не знает, что изумруд у тебя. В частности, те люди, на которых ты работал. Они бы постарались снять его с тебя, живого или мертвого. А так они, похоже, лишь хотели отправить тебя на тот свет, что бы и сделали, не спугни их Габи своими криками.</p>
   <p>— Для меня этого "лишь" более чем достаточно, — мрачно ответил на это Шосс. — Кстати, я ни на кого не работал. Я работаю сам на себя. Мне нужны были эти люди лишь для собственной выгоды.</p>
   <p>— Можешь называть это как хочешь. Вступать с тобой в полемику на этот счет я не собираюсь, — отрезал монах.</p>
   <p> На исходе недели лежание на койке в лазарете и созерцание четырех дюжих стражников, поочередно дежуривших у дверей, осточертело Шоссу дальше некуда. Тем более с каждым днем он чувствовал все больший прилив сил, поправляясь самым стремительным образом. Беседы с братом Антонием постоянно шли в одном и том же духе: монах интересовался деталями его путешествия к Нейской башне и крайне скупо отвечал на вопросы Шосса, ничего ему толком не говоря. До поры до времени дон Мигель не беспокоил Шосса своим присутствием, исключая последние два дня, когда он, наконец, заявился с довольно воинственным видом и сразу приступил к делу, начав задавать неприятные вопросы касательно шоссовой деятельности до знакомства с братом Антонием. Его интересовало, чем пленник (ибо только в таком качестве дон Мигель видел постояльца лазарета) занимался в своей жизни, какие преступления совершил и, главным образом, кто ему поручил шпионить за представителем ордена Кары Господней и что Шосс успел сообщить этим людям. Разумеется, он допытывался, кто эти люди и как выйти на их след. Шосс отнекивался как мог. Откровенничать о своих былых подвигах ему совершенно не хотелось, иначе даже терпеливый и достаточно лояльный брат Антоний может пересмотреть свои взгляды на его особу, что будет сродни настоящей катастрофе. Что же касается остального, то Клаус, конечно, редкая сволочь и заслуживает примерного наказания, но он, Шосс, как-нибудь сам с ним разберется. Поэтому он изворачивался, как мог, уверяя дона Мигеля, что многого не знает, в пользу третьих лиц против ордена не шпионит, а все произошедшее — лишь стечение обстоятельств из-за случайного обнаружения камня великой ценности. Шосс всеми силами убеждал старого испанца, что не имеет понятия, кто заказчики и недоброжелатели ордена, а связь с ними поддерживает исключительно по почте, называя место встречи. Все это, разумеется, отнюдь не удовлетворяло дона Мигеля, и он зачастил упоминаниями о допросе с пристрастием, включая такие технические приспособления как дыба, испанские сапоги, раскаленная железная кровать и прочие прелести застеночных бесед, которые практиковали, с точки зрения Шосса, не в меру любознательные люди. Однако пока Шосс мог лишь заверять дона Мигеля, что отнюдь не в его интересах наносить вред ордену и он лично постарается не допустить враждебных действий от тех самых "третьих лиц". Толку от этого было мало, и дон Мигель уходил красный и злой, бормоча себе под нос что-то крайне нелестное для Шосса. Тот в долгу не оставался, втихую отпуская по адресу владельца коричневого бархатного камзола разные эпитеты, самым приличным из которых было "испанский осел".</p>
   <p> Последний визит герцога де Медина в лазарет был вызван заявлением лекаря, что пациент настолько быстро поправляется, что держать его здесь под непрерывным наблюдением врача более нет необходимости. Стало быть, пора было принимать определенное решение, что делать с ним дальше.</p>
   <p>— Как самочувствие? — спросил брат Антоний, поздоровавшись.</p>
   <p>— Боюсь в этом признаваться, но вполне приличное, — ответил Шосс, садясь на постели.</p>
   <p>— Боишься признаваться?</p>
   <p>— Разумеется. Раз я встал на ноги, у вас на мой счет могут поменяться планы.</p>
   <p>— Ты недалек от истины, — усмехнулся брат Антоний. — Лекарь говорит, что тебе больше нет необходимости находиться под его постоянным присмотром в лазарете. Кажется, он даже собирался написать о тебе какой-то трактат, но я настоятельно убедил его не делать этого. Ведь ему невдомек, что твоя быстрая регенерация вызвана тем, что ты носишь на шее. И открывать ему эту причину я, сам понимаешь, не собираюсь.</p>
   <p>— И что теперь? — внешне невозмутимо поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Ты переезжаешь. У меня был выбор — запереть тебя в камеру, вернуть в те гостевые покои, где ты был раньше, или же в какие-то другие апартаменты, сочетающие в себе качества тюрьмы и жилого помещения.</p>
   <p>— Могу я узнать, на чем был остановлен этот выбор?</p>
   <p>— На гостевых покоях. С изменениями. На окна поставлены решетки, которые даже тебе будет не под силу обойти. Дверь снаружи теперь запирается на засов. В камине также установлена решетка. За дверями по-прежнему будет дежурить стража.</p>
   <p>— Если честно, я удивлен, — сказал Шосс.</p>
   <p>— Я решил оставить тебя поближе к себе, если ты об этом, — сухо заметил монах. — В том числе чтобы дону Мигелю не пришло в голову переусердствовать. Когда он знает, что я поблизости, то не дает волю своей горячности и суровому нраву. Но при этом создать такие условия, чтобы ты снова не вздумал гулять по крышам и вламываться в чужие окна.</p>
   <p>— Рад слышать, — пробормотал Шосс.</p>
   <p>— Давай договоримся сразу, — сурово сказал брат Антоний. — Больше никаких выходок. Сбежишь еще раз или сунешь свой нос не в свое дело, и на мою снисходительность можешь больше не рассчитывать. Это понятно?</p>
   <p>— Более чем,  — вздохнул Шосс.</p>
   <p>— Я и так, возможно, излишне мягко к тебе отношусь и беру на себя слишком большую ответственность. Время покажет, прав я или нет. И не давай мне повода усомниться в своем решении.</p>
   <p>Шоссу от всей души хотелось послать монаха к черту — хотя бы только за то, что он находится от него в известной зависимости, а он этого терпеть не мог. Но приходилось смиряться. Тем более что здравым умом он понимал — на монашествующего герцога нужно производить благоприятное впечатление и поддерживать в нем необходимую лояльность.</p>
   <p> Вскоре Шосс снова очутился в тех самых покоях, в которых обитал после того, как не без помощи незваных визитеров выбрался из подвалов Зеленой башни и вплоть до того, как отправился в самовольное путешествие к Шеронскому лесу. В убранстве комнат ничего не изменилось, кроме обещанных монахом решеток на окнах. Скорее в силу привычки, чем с какой-то конкретной целью Шосс осмотрел их и убедился, что каменотес поработал на славу — удрать через окна более не представлялось возможным. Во всяком случае, без хорошего напильника и приличного запаса времени. Заглянул он и в камин и убедился, что и там картина не намного лучше. Перекусив с волчьим аппетитом, он завалился спать, так как хоть и встал на ноги, но до конца еще отнюдь не выздоровел.</p>
   <p> Остаток текущего дня и весь следующий день его никто не беспокоил. Затем, наутро, к нему явился дон Мигель.</p>
   <p>— Как поживаешь, разбойник? — ядовито поприветствовал он Шосса, входя в гостиную, где последний, сидя в кресле, сосредоточенно изучал пляшущие в камине языки пламени.</p>
   <p>— И вам доброго здравия, дон Мигель, граф де Мендоса, — самым невинным тоном ответствовал Шосс.</p>
   <p>От брата Антония он успел узнать титул желчного старикашки, потому что дон Мигель, похоже, не счел нужным представляться какому-то проходимцу. Испанец злобно сверкнул глазами.</p>
   <p>— Надеюсь, ты каждый день возносишь молитвы во здравие хозяина этого замка, достопочтенного брата Антония, потому что только благодаря его протекции, которой я, признаться, не понимаю, тебя сейчас не приволокли из камеры ко мне на допрос, — сказал он весьма раздраженно.</p>
   <p>— Не скрою, я рад, что хозяином Рабле является именно герцог де Медина, а не кто-то другой, — заметил Шосс, потирая виски.</p>
   <p>С раннего утра у него почему-то стала ныть голова, и во рту появился мерзкий привкус, от которого он никак не мог избавиться. Он уже подумывал попросить лекаря дать ему какое-нибудь снадобье, но тут пришел дон Мигель, и эту идею пришлось отложить.</p>
   <p>— Ну-ка вылезай из кресла и садись за стол! — возмутился дон Мигель. — Еще не хватало, чтобы я уселся рядом с тобой подле камина! Если уж ты пока не в цепях в камере, то, во всяком случае, я не намерен вести с тобой светскую беседу.</p>
   <p>Шосс пожал плечами и молча перебрался на указанное место. Испанец осмотрелся вокруг, поглядел на одно из тяжелых кресел и даже толкнул его, после чего решил не надрываться и выразительно уставился на Шосса. Тот, сделав вид, что не замечает его взгляда, отвернулся к окну. Дон Мигель прошипел что-то нечленораздельное и, подойдя к дверям, воспользовался помощью стражи. Когда два дюжих молодца водрузили кресло у стола напротив Шосса и удалились, дон Мигель расположился в его обширных глубинах, отчего стал казаться совсем тощим и высохшим, и сплел пальцы перед собой, поставив локти на подлокотники.</p>
   <p>— Ты должен понимать кое-что, — неожиданно миролюбивым голосом заговорил он. — У меня есть определенные полномочия, и именно брат Антоний должен оказывать мне содействие, а не я ему. Позволяя ему поступать по-своему, я лишь совершаю жест доброй воли. Дела, которыми он занимается, очень серьезные. Тем более последнее, в которое ты уже успел впутаться, хотя уже после твоего вмешательства в дело о Наследии "Волчьего глаза" и шпионажа с тобой надо было поступить совсем по-другому. Однако мой достопочтенный брат просил оградить тебя от суровых мер с моей стороны, которые ты, во-первых, заслужил, а во-вторых, мы оба понимаем, что ты явно не намерен мне ничего рассказывать о людях, на которых ты работал и которые являются врагами ордена. Либо же связаны с ними.</p>
   <p>Шосс, удивленный его тоном, внимательно слушал.</p>
   <p>— Соответственно хочу предостеречь тебя, что чем больше ты сейчас запираешься, испытывая мое терпение, тем хуже тебе придется в дальнейшем, — продолжил дон Мигель. — Рано или поздно либо протекция брата Антония закончится, либо я решу, что безопасность ордена важнее всего остального, и, учитывая полученный мной и братом Антонием приказ, возьму тебя в оборот без всяких поблажек. Надеюсь, ты понимаешь, что это означает, не так ли?</p>
   <p>Шосс криво улыбнулся.</p>
   <p>— Моя обязанность — не только выявить шпиона, если он один, но и выяснить, на кого он работает. Ты же, скорее всего, знаешь этих людей, и я на волоске от того, чтобы начать допрашивать тебя с пристрастием.</p>
   <p>— Можно вопрос? — поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Давай, — кивнул старик.</p>
   <p>— Из тех молодцев, что явились в Рабле с подложными документами, кто-нибудь выжил?</p>
   <p>— Только один. Он не так быстро оправляется от ран, как ты, но я уже допрашивал его. К сожалению, он немногое смог мне рассказать.</p>
   <p>— Дайте предположу. Он имел дело только со своим начальником, который представился брату Антонию как шевалье де Бевуаль. От кого тот получал инструкции, рядовой исполнитель, конечно, не в курсе?</p>
   <p>— Именно так, — мрачно ответил старик. — Разумеется, можно вздернуть его на дыбу и пощекотать ему ребра раскаленными клещами, но физиономия этого проходимца свидетельствует в его пользу. Я бы в жизни не доверил никаких секретов человеку с рожей отъявленного разбойника. Люди, которые знают о существовании нашего ордена и смеют вторгаться в его тайны, явно заботятся о своих интересах. Это шевалье с кем-то работал, и не один раз, судя по тому, что рассказал мне этот человек. Однако он мертв, а у покойника не спросишь. Само собой, применить допрос с пристрастием к нашему разбойнику никогда не поздно, что я и намерен осуществить… Позже. Кстати, а какого дьявола я тебе все это рассказываю?! — неожиданно вскричал дон Мигель, подскакивая в своем кресле.</p>
   <p>— А вдруг я встречал людей, о которых поведал вам этот человек? Или что-то знаю о тех делах, в которых он участвовал прежде, — поморщился Шосс.</p>
   <p>Не от замечания испанца, а от того, что его громкий возглас вызвал в голове болезненную молнию от виска до виска.</p>
   <p>— До сих пор ты уверял меня, что даже имен не знаешь, — заметил дон Мигель.</p>
   <p>— Я говорил, что услышал про ваш орден только от одного человека, — сказал Шосс, машинально растирая виски. — Но связь с этим человеком я поддерживал исключительно по почте и знаю только его имя, которое все равно ничего вам не даст. Из беседы же с ним я понял, что лично его вы не интересуете, но он в свою очередь предлагает свои услуги каким-то заинтересованным лицам. В свете же того, что мне всадили в спину две стрелы, как я могу быть шпионом этих людей? Довольно странный метод обращаться с нужными агентами, не находите?</p>
   <p>— Даже если ты говоришь правду, в чем я, разумеется, сомневаюсь, то кто тебе мешает рассказать мне все про этого человека, если он на самом деле подослал к тебе убийц? — едким тоном поинтересовался дон Мигель, прищурив глаза.</p>
   <p>— Во-первых, у меня с этим человеком личные дела, в которые, хоть убейте, я не хочу вмешивать посторонних, — Шосс потрогал повязку под одеждой. — А во-вторых как вы не поймете! Если вы схватите мелкую сошку, то заказчики поймут, что на них открыли охоту, и затаятся, а потом нанесут удар с неожиданной стороны, и предугадать этот удар вы не сумеете. Поймать же человека подобного тому, с которым я имел дело, вам, скорее всего, не удастся.</p>
   <p>— С Божьей помощью нам все по силам! Однако я никак не пойму, куда ты клонишь.</p>
   <p>Шоссу уже до смерти надоело каждый раз играть с испанцем в кошки-мышки. У него все сильнее начинала болеть голова. В который раз он принялся повторять одно и то же, однако дон Мигель на этот раз явно рассчитывал добиться чего-то большего. Беседа продолжалась с полчаса, пока наконец испанцу не надоело.</p>
   <p>— Это все я уже слышал, — раздраженно сказал он. — Сейчас я не буду говорить, что ты шпион и отказываешься назвать имена. Я буду отталкиваться от того, что ты мне сам сказал. А именно, что действовать против ордена не в твоих интересах и де-факто ты на нашей стороне. Отлично. Значит, ты извещаешь своего человека, и на месте встречи мы устраиваем засаду. А уж потом я с ним побеседую. Все проще простого.</p>
   <p>Шосс молча уставился на старого испанца. Кажется, уже и в ушах стало звенеть. Его самочувствие явно ухудшалось.</p>
   <p>— Я уже сказал вам, что с этим человеком намерен разбираться сам, в чем бы он там ни был передо мной виновен, — холодно сказал он.</p>
   <p>— Значит, называть имена ты отказываешься, ссылаясь на то, что просто не знаешь никого, кроме этого человека. А помочь нам с ним потолковать ты тоже не хочешь. И при этом заявляешь, что более не действуешь в их интересах! И хочешь заверить меня, что ты лоялен ордену? Я тебя правильно понял? — зло произнес дон Мигель.</p>
   <p>Шоссу с каждой минутой явно становилось все хуже. Неожиданно в ушах зазвенело так, что он едва слышал своего неприятного посетителя. Ему очень хотелось закрыть глаза и щелкнуть пальцами, чтобы испанец, как по волшебству, испарился вместе со своими вопросами, угрозами и желчью в голосе.</p>
   <p>— Сколько можно повторять одно и то же? — с усилием сказал Шосс, глядя на дона Мигеля покрасневшими глазами. — Я знал лишь одного человека, который интересовался вашим орденом, но если что-то и предприму против него, то только сам. Делайте что хотите, но я сказал вам все, что мог вообще сказать по существу. Вы что, не понимаете? Я не знаю, кто был заказчиком сведений касательно ордена, так же как и камня. Меня интересовало только вознаграждение. Но после того, как я стал обладателем "Волчьего глаза", все изменилось! Я мог бы помочь вам, а вы мне, а вместо этого вы пытаетесь сделать все, чтобы разрушить любое взаимовыгодное сотрудничество в самом зародыше!</p>
   <p>— Клянусь, что в умелых руках палача ты заговорил бы по-другому! — крикнул дон Мигель вне себя от злости. — Тебя давно следовало допросить с пристрастием. Я выжал бы из тебя все до последнего слова! Негодяй! Проходимец!</p>
   <p>— И к чему бы привел ваш допрос? — повышал в ответ голос Шосс, чувствуя, как каждое слово отдается в черепной коробке. — Думаете, я тут же вам назвал бы всех злоумышляющих против ордена? Да я их не знаю! Как можно быть таким ослом?! Вместо того чтобы понять, какую помощь я мог бы вам оказать в поиске ваших недругов, вы с каким-то патологическим упрямством мечтаете все испортить, получив в итоге мой труп и единственного посредника, который ускользнет из ваших лап так же, как вино из дырявой кружки!</p>
   <p>— Клянусь небом! Еще одно слово в таком духе, и я прямо сейчас познакомлю тебя с раскаленным железом, мерзавец! — возопил дон Мигель, вскакивая на ноги.</p>
   <p>Шосс совсем терял голову. Вместо того, чтобы ускользать из рук испанца как угорь, он в запальчивости говорил такие вещи, которые могли безнадежно испортить его и без того крайне шаткое положение. В голове у него помутнело. Виски раскалывались от боли, звон в ушах оглушал, а перед глазами замаячили пятна.</p>
   <p>— Да хоть убейте или убейтесь сами! — крикнул он, тоже вставая и неожиданно чувствуя сильнейшее головокружение. — Я мог бы помочь вам с вашими врагами, но я не буду выдавать с потрохами ни себя, ни свои контакты, которые тем более не относятся к делу. А с этим человеком я буду разбираться сам! И ничего больше вы от меня на его счет не добьетесь! Со мной можно сотрудничать, но меня нельзя принудить! Да вбейте себе наконец в голову, что я вам не враг! Но с тем единственным, кто представляет для вас интерес, я буду разбираться сам!</p>
   <p>— Прекрасно! — бушевал дон Мигель, не замечая, что допрашиваемый вцепился обеими руками в скатерть и зашатался, а лицо его приняло весьма странное выражение. — Ты сказал достаточно, чтобы я понял: ты — отъявленный злодей. Ты сам признаешь, что не намерен сообщить то, что мне необходимо узнать в целях безопасности моего ордена. Ты не просто запираешься, ты заявляешь, что не скажешь мне ни слова, и при этом нагло смеешь говорить о каком-то сотрудничестве! Ты разбойник и шпион! Сейчас я кликну стражу, и тебя незамедлительно препроводят в соответствующее место! Ты не заслуживаешь никакого снисхождения. Пеньковая веревка будет достаточной наградой за все твои дела. Разумеется, после того, как я вытяну из тебя все, что ты знаешь…</p>
   <p>Тут он прервал свою яростную тираду и, открыв рот, уставился на пленника. Шосс, издав протяжный низкий звук, рухнул на пол. Глаза его закатились, и тело принялись сотрясать сильные судороги. Дон Мигель, хоть и был охвачен гневом, быстро сообразил, что дело плохо. Вся его злость немедленно испарилась. Он приблизился к упавшему на пол Шоссу и склонился над ним. Изо рта у Шосса показалась пена.</p>
   <p>— Пресвятая Дева! — вскричал дон Мигель. — Стража! Сюда!</p>
   <p>Дверь с грохотом распахнулась, и в покои ввалились стражники, с лязгом достававшие мечи из ножен.</p>
   <p>— Да уберите вы оружие, болваны! — рявкнул старый испанец. — Бегите за лекарем и за герцогом. Живо!</p>
   <p> Поднялась суматоха. Пока дон Мигель, как умел, колдовал над бьющимся в остром приступе падучей Шоссом, стражники, бряцая кольчугами и оружием, бросились за братом Антонием и врачом. Первый прибежал быстрее, так как его покои находились по соседству.</p>
   <p>— Боже милосердный, что тут происходит? — воскликнул он с порога, бросил взгляд на сотрясавшегося в конвульсиях Шосса и мигом все понял. — Черный пузырек! Скорее! — крикнул монах, устремляясь к нему. — Он где-то у него на поясе. Я лично приказал, чтобы ему оставили эти флаконы.</p>
   <p>Дон Мигель принялся нашаривать указанные предметы, но подлетевший брат Антоний опередил его и быстро нащупал искомую черную склянку.</p>
   <p>— Разожмите ему зубы! Да не кинжалом! Вы в своем уме?!</p>
   <p>Чертыхаясь, дон Мигель схватил со стола первый попавшийся предмет, оказавшийся оловянной ложкой, и принялся орудовать ее рукояткой. Когда его усилия увенчались некоторым успехом, брат Антоний тут же вылил часть содержимого пузырька в образовавшуюся между зубами щель. Потом он вытащил откуда-то довольно грубый платок, скатал его в трубочку и пропихнул Шоссу между зубов, после чего склонил его голову набок, чтобы пенящаяся слюна не заливала дыхательное горло.</p>
   <p>— Сейчас должно подействовать, — сказал он дону Мигелю, удерживая голову Шосса, в то время как испанец воевал с его ногами, от волнения продолжая поругиваться.</p>
   <p>— Что это с ним такое? — недоуменно спросил старик. — Ведь совсем был не похож на припадочного.</p>
   <p>— Боюсь, я знаю, что с ним, — мрачно ответил брат Антоний. — Это слишком хорошо мне известное влияние камня. Сильнейший припадок предшествует неотвратимой трансформации. Но меня до глубины души пугает то, как быстро она наступает!</p>
   <p>Дон Мигель, не знавший всех деталей касательно "Волчьего глаза", но, тем не менее, достаточно осведомленный в деле о Наследии испуганно перекрестился. В комнату вбежал запыхавшийся лекарь с черным саквояжем. В дверном проеме замаячили любопытные лица стражников.</p>
   <p>— Припадок падучей? — спросил врач, вставая на колени подле больного и раскрывая саквояж. — Прежде такое было?</p>
   <p>— Насколько мне известно, нет, — ответил брат Антоний, совершенно не кривя душой. — Дон Мигель, — добавил он, обращаясь к испанцу, заметив, что припадок идет на убыль. — Идите к начальнику стражи и прикажите немедленно подготовить изоляционную камеру в подвалах Зеленой башни. К счастью, я заранее принял все необходимые меры. Де Варон знает, что делать.</p>
   <p>Испанец кивнул и поспешно удалился, облегченно переводя дух. Можно было заподозрить, что сцена с припадком сильно подействовала ему на нервы. Надо сказать, это и вправду весьма неординарное зрелище, особенно когда приходится принимать в нем участие, и даже закаленный воин может здорово занервничать.</p>
   <p> Припадок затихал. Конвульсии проходили, а тело больного расслаблялось.</p>
   <p>— Прошу вас, мэтр, займитесь пациентом, — сказал брат Антоний, хотя врач совершенно не нуждался в понукании. — Мне тоже надо удалиться по делу.</p>
   <p>Врач кивнул, даже не посмотрев на герцога. Он был поглощен работой над Шоссом.</p>
   <p> Брат Антоний и испанец вернулись к дверям шоссовых покоев почти одновременно. Дон Мигель передал начальнику стражи приказ хозяина замка, а герцога сопровождали те самые ученые отцы в черном одеянии, которые прежде уже занимались Шоссом.</p>
   <p>— Ну, как он? — спросил брат Антоний у врача.</p>
   <p>— Приступ прошел. Сейчас он без сознания. Вроде бы ничего себе не повредил. Смогу сказать точно после того, как осмотрю его в лазарете.</p>
   <p>— К сожалению, мы вынуждены будем поместить его в совершенно другое место, — покачал головой монах. — Требуется полнейшая изоляция от людских глаз.</p>
   <p>— Не понимаю, — насупился врач. — Больному нужен уход и прием лекарств. Вы опять вставляете мне палки в колеса?</p>
   <p>— Послушайте, мэтр, — сказал брат Антоний, отводя лекаря в сторону. — Я скажу вам, рассчитывая на ваше молчание, что болезнь этого человека совершенно не связана с медициной. Большего я вам поведать, к сожалению, не могу, ибо это касается строго секретного дела.</p>
   <p>Врач перевел глаза с монаха на лежавшего Шосса  и обратно.</p>
   <p>— Что ж, — вздохнул он. — Если вы заверяете меня, что это не мой пациент, и берете на себя всю ответственность, то я умываю руки.</p>
   <p>— Увы, это так. Поверьте, я хорошо знаю, в чем дело, и сталкиваюсь с этим уже не первый раз.</p>
   <p> Явились четыре стражника с носилками, на которые тут же принялись осторожно грузить Шосса. Когда этот процесс был закончен, брат Антоний приказал нести больного в Изолятор, как он называл приготовленное помещение. Небольшая процессия под предводительством герцога пересекла замковый двор по направлению к Зеленой башне. Следом за братом Антонием семенили два ученых старца. Потом шел барон де Варон. За ним следовали носилки, которые тащили четыре рослых стражника. Вокруг носилок крутился лекарь. Замыкал процессию мрачный как туча дон Мигель в сопровождении еще двух стражников. Сам виновник суматохи, закатив глаза, недвижно лежал на носилках, и врач уже который раз беспокойно щупал ему пульс.</p>
   <p> Переступив порог башни, монах поблагодарил врача за оказанную помощь, давая понять, что дальше они пойдут одни. Лекарь пожал плечами и удалился к себе наверх, а процессия начала спускаться в подземелья. Пройдя несколько витков лестницы, она свернула в слабо освещенный боковой ход, который закончился еще одной винтовой лестницей, ведущей куда-то вниз. Спустившись по ней до конца, люди зажгли факелы, так как здесь освещения не было вовсе, и углубились в один из коридоров. Низкие каменные своды нависали прямо над головами идущих людей, а яркое пламя факелов выхватывало из темноты зарешеченные железные двери, покрытые налетом ржавчины, и черные провалы пустующих комнат неизвестного назначения. Группа с носилками остановилась возле одной из самых отдаленных от лестницы дверей, которая представляла собой цельный железный монолит с двумя внутренними замками, глазком и железным же навесным засовом. Рядом их уже поджидали еще два стражника.</p>
   <p>— Как в склепе, — поежился дон Мигель, пока отворяли тяжеленную дверь.</p>
   <p>— Изолятор. Для случаев вроде этого, — хмуро ответил герцог.</p>
   <p>Шосса внесли внутрь открывшегося за дверью довольно просторного помещения, выложенного крупным камнем, с полом из огромных каменных плит. В дальнем углу была насыпана охапка свежего сена. У противоположной от входа стены виднелось некое подобие невысокого каменного бассейна, примыкавшего к стене вплотную и имевшего форму полукруга. Он был до краев заполнен чистой водой. Воздух был насыщен сильным запахом можжевельника, который, как выяснилось, шел от чадившей в ближнем от входа углу жаровни. Шосса положили прямо в душистое сено, после чего брат Антоний, придирчиво осмотрев помещение, удалился, потянув за собой и дона Мигеля. Следом вышли стражники. Над Шоссом остались хлопотать два одетых в черное старца.</p>
   <p>— Как это случилось? — поинтересовался монах у дона Мигеля, когда они вышли за двери.</p>
   <p>Стражники ушли. Остались только двое караульных и начальник охраны.</p>
   <p>— Ну, я допрашивал пленника, — смущенно замялся дон Мигель. — А потом он упал с приступом.</p>
   <p>— И все? — с сомнением спросил брат Антоний. — Не было никаких эксцессов, волнений и вспышек ярости? Чего-то особенного?</p>
   <p>— Гм. Возможно, я слегка разгорячился, — дон Мигель порозовел. — Этот негодяй перестал запираться и открыто заявил, что не собирается сдавать своего подельника. И я, честно говоря, малость разгневался.</p>
   <p>Брат Антоний укоризненно показал головой.</p>
   <p>— Дон Мигель, я же просил вас…</p>
   <p>— Но этот разбойник вел себя просто вызывающе! И стал орать на меня в ответ. Я даже хотел немедленно отправить его в камеру и там как следует вправить мозги. Собственно, я что-то такое ему и сказал.</p>
   <p>— Понятно. Брат мой, вы знаете, что наблюдаемая у нашего подопечного реакция ярости в прошлый раз закончилась весьма плачевно для некоторых людей? Я вам рассказывал.</p>
   <p>Щеки дона Мигеля стали терять розоватый оттенок.</p>
   <p>— Вы хотите сказать, что он мог…</p>
   <p>— Вовсе нет. Однако нервное потрясение, возможно, сыграло если и не главенствующую роль, то наверняка послужило, как говорят наши алхимики, катализатором реакции. В любом случае я просил вас держать себя в руках. Что-то мне подсказывает, что этот человек по доброй воле сделает для нас куда больше, чем если мы попытаемся его к чему-то принудить.</p>
   <p>— Брат мой, вы забываете, что меня уполномочил орден для проведения расследования, — насупился дон Мигель.</p>
   <p>— Ничуть не забываю, — ответил монах. — Однако в данном случае я рекомендовал вам придерживаться умеренной политики, а еще лучше поручить работу с этим человеком исключительно мне. Если до его побега, как выяснилось — к Нейской башне, — я не стал бы вам мешать в проведении вашего расследования, то теперь считаю, что он представляет для нас известную ценность, и отнестись к нему как к явному врагу, чего вы и добиваетесь, было бы большой оплошностью.</p>
   <p>— Просто я полагаю, что вы слишком доверяете этому проходимцу, о котором мы почти ничего не знаем, — заметил испанец.</p>
   <p>— Дон Мигель, я произвожу впечатление доверчивого человека? —  сердитым тоном сказал брат Антоний. — Этот малый бесспорно умен. И обладает весьма специфическими навыками. И я верю, что сейчас он меньше всего на свете хочет поссориться с нами, так как на шее он носит то, от чего готов бы избавиться даже за все сокровища мира. И пока, прошу заметить, нам оказалось очень на руку его появление, потому что мы наконец-то получили достоверные сведения о том, что творится в Нейской башне. Эти сведения меня совершенно не радуют, однако теперь мы хотя бы попытаемся предпринять вполне обдуманные меры, а не действовать наугад. И этого человека, который одним махом просветил нас касательно происходящего, вы собирались допрашивать с пристрастием?</p>
   <p>— Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, — обиделся дон Мигель. — Если бы не понимал, давно бы уже поступил с ним так, как считал нужным.</p>
   <p>— Ваша горячность, дон Мигель, всегда была не лучшим советчиком в делах, — мягко ответствовал монах.</p>
   <p>Испанец кашлянул, подкрутил седой ус и пожал плечом, как бы желая сказать "что есть, то есть, что уж тут поделаешь".</p>
   <p> Два черных старца, закончив заниматься Шоссом, вышли в коридор.</p>
   <p>— Что скажете, отцы? — спросил герцог.</p>
   <p>— Сомнений нет. Это припадок, предшествующий трансформации. При осмотре мы обнаружили соответствующую мышечную активность и подкожные преобразования. Поразительно, но на некоторых участках уже отмечаются изменения волосяного покрова. Процесс идет гораздо быстрее, чем обычно, — наперебой ответили старцы такими оживленными голосами, словно вели богословский диспут и неожиданно открыли новую трактовку давно устоявшейся теории.</p>
   <p>— Как вы думаете, чем вызвано столь ускоренное влияние "Волчьего глаза" на нового носителя? Вспышки ярости, быстрая регенерация тканей и припадок спустя совсем короткое время.</p>
   <p>— Наверняка трудно сказать, — пожевал губами один из стариков. — Мы можем основываться только на имеющихся у нас текстах и наблюдениях наших предшественников. Одно можно утверждать абсолютно точно — чем агрессивнее человек или чем больше насилия он совершал в жизни, тем сильнее проявляется на нем действие камня. Недаром наши давно ушедшие в лучший мир братья рекомендовали делать носителями только женщин. Поэтому мы можем предположить, что этот человек вел не самый благочестивый образ жизни.</p>
   <p>Дон Мигель иронично хмыкнул. Брат Антоний молча слушал, находя, что выводы старцев совпадают с его собственными предположениями.</p>
   <p>— Касательно того, почему приступ произошел так скоро, — продолжал старец, — могу выдвинуть версию, что некое сильное потрясение или, скорее всего, недавнее ранение спровоцировало такую реакцию. А может быть, все вместе. Этот человек был почти при смерти, и столь стремительно оправился. Возможно, процессы, вызвавшие в его теле быструю регенерацию, пошли лавинообразно, до самого пика своего потенциала. Которым, как мы знаем, является трансформация в зверя. Какой-либо стресс или вспышка ярости могли лишь ускорить это.</p>
   <p>При этих словах брат Антоний покосился на дона Мигеля, но тот сделал вид, что очень занят соскребанием с полы своего камзола несуществующего пятнышка.</p>
   <p>— Каковы будут ваши рекомендации? — спросил герцог.</p>
   <p>— Я думаю, самое позднее через двое суток носитель претерпит трансформацию. Запереть. Наблюдать. Сожгите побольше можжевельника. Будем надеяться, что его запах сократит действие чар проклятья. В случае с графской семьей изменений отмечено не было, но в этот раз все идет совершенно особенным образом. Кто знает, может, как-то и поможет. Настоятельно рекомендую не отпирать эти двери, что бы ни случилось, пока трансформация не пройдет. Как долго она продлится — увы! — не берусь предсказать. Все протекает не так, как обычно. Мы будем постоянно приходить к Изолятору, слушать и наблюдать.</p>
   <p>Брат Антоний согласно кивнул, и старцы удалились. Двери тщательно заперли на оба замка и заложили массивный железный засов.</p>
   <p>— Де Варон, эта дверь не должна отпираться ни в коем случае без моего личного присутствия, — сказал монах, обращаясь к начальнику стражи. — Здесь на постоянном карауле должны находиться самые доверенные стражи, которые посвящены в тайны ордена. Двое других должны дежурить у лестницы и еще двое — на входе в коридор, ведущий к этой лестнице. Любого посетителя, кроме меня или дона Мигеля, должен сопровождать начальник караула. После недавнего инцидента, думаю, это совсем не лишняя мера. Если по каким-то причинам зверь вырвется на свободу, он причинит неисчислимые беды, и массовое убийство обитателей замка, возможно, окажется только началом. Смена караула будет каждые восемь часов. Стражникам запрещается отлучаться со своего поста без подмены.</p>
   <p>Барон коротко кивнул в знак того, что приказ понят и принят к исполнению.</p>
   <p>— Идемте, брат мой, — устало сказал герцог дону Мигелю. — Пока что нам здесь более нечего делать.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Старцы оказались правы. В течение почти двух суток изолированный человек явно испытывал сильнейшую боль и страдания. Его крики, стоны и зубовный скрежет действовали на нервы даже самым стойким стражникам. Потом звуки потеряли все оттенки человеческого. С хрустом и хрипами преображалось тело, выжимая остатки сознания, на смену которому шло кровожадное безумие. Черные старцы долгие часы проводили перед Изолятором, по очереди приникая к маленькому смотровому окошечку и внимательно слушая то, что доносилось из-за толстой железной двери. Они жадно впитывали все, что видели и слышали, тут же делая какие-то записи на пергаменте при свете свечей и факелов. Казалось, все происходящее волновало их только с точки зрения научного любопытства, но даже их возбужденные лица с горящими от жажды знаний глазами побледнели как полотно, когда, после некоторого затишья, внутри Изолятора раздался чудовищный рев, от которого задрожали стены подземелья. Старцы истово закрестились. Стражники старались держать себя в руках; их губы беззвучно шептали молитвы. Продолжая реветь, зверь бросился к дверям. Огромной силы удар сотряс тяжелую железную створу, но она превосходно справилась со своей задачей и не поддалась. Удары посыпались один за другим, сопровождаемые низким, хриплым ревом, в котором бушевали неукротимое бешенство и жажда убийства. Дверь сотрясалась от атак поистине исполинской силы, но мощные железные засовы надежно удерживали ее. Старцы испуганно отпрянули к противоположной стене, расширенными глазами вперившись в железную поверхность, на которой страх принялся рисовать им перед внутренним взором появляющиеся борозды от когтей и вмятины от ударов. Стражники, не отдавая себе отчета, отступили от двери на несколько шагов, выставив перед собой наизготовку оружие и затаив дыхание.</p>
   <p> Чудовище в бессильной злобе безуспешно атаковало дверь около часа, после чего на некоторое время затихло. Старцы, набравшись смелости, снова прильнули к смотровому окошечку. Откуда-то из глубины камеры доносилось тяжелое, хриплое дыхание зверя, который переводил дух после своих яростных бросков на дверь темницы. Один из старцев, внимательно вглядывавшийся в темноту, вдруг увидел два ярких желтых круга, которые сверкнули, отразив пламя горевшего за спиной старца факела, и уставились прямо на него. Это были глаза зверя. Старец, как завороженный, смотрел прямо в эти желтые круги, вцепившись побелевшими пальцами в четки с серебряным крестиком. Глаза сверкнули, пришли в движение. Потом стремительно приблизились. И снова чудовище принялось яростно биться в дверь, за которой одуряющее пахло теплой плотью, потом и страхом. Нервы черных старцев не выдержали, и они поспешили ретироваться, сопровождаемые несущимся им вслед хриплым ревом зверя вперемежку с тяжелыми ударами, сотрясавшими толстую железную дверь.</p>
   <p> Этой ночью старцы долго не могли уснуть. Им все еще слышался скрежет когтей оборотня о металл и звуки, издаваемые его жуткой глоткой, в которых неистово сквозило кровожадное безумие.</p>
   <p> Около двух недель оборотень провел в Изоляторе в подвалах Зеленой башни. Периоды затишья сменялись приступами неукротимой ярости, когда зверь выл, хрипел и ревел во всю силу своих легких, бросаясь на не поддающиеся двери своего узилища. Время от времени кроме черных старцев к узнику наведывался и брат Антоний, которого с каждым днем все более беспокоил затягивающийся приступ. По его указанию через маленькое смотровое окошечко с помощью мехов в помещение нагнетали можжевеловый дым, который воскуривали тут же в коридоре в переносной жаровне. На некоторое время беснования зверя стихали, и отчетливо доносилось, как он фыркает и даже чихает. То ли и вправду можжевельник действовал умиротворяюще, то ли просто оборотень предпочитал не буйствовать, когда прямо в морду из-за двери поступают клубы дыма, но, тем не менее, на пару-тройку часов это мероприятие утихомиривало чудовище. Брат Антоний регулярно тщательно осматривал двери и кладку стены вокруг нее, ибо стражники с плохо скрываемым волнением наперебой говорили, что дверь, кажется, начинает подаваться под дьявольским напором запертой за ней твари. Однако он нашел, что у стражников просто разыгрались нервы и дверь Изолятора надежно ограждает своего свирепого узника от внешнего мира. Впрочем, брат Антоний стражников не винил. Несмотря на то, что они регулярно сменялись, он сам не знал, смог ли бы выдержать спокойно несколько часов подле двери, за которой неукротимо буйствует кровожадное чудовище, мечтающее выбраться из своего заточения и начать рвать на куски все живое, что попадется ему на пути. На всякий случай он распорядился навесить посреди двери большой серебряный крест, что и было сделано. Трудно было сказать, помогало это хоть как-то или нет, однако он уже успел пожалеть, что не приказал покрыть дверь слоем серебра изнутри и навесить именно там точно такой же крест. Ну, да хорошая мысль часто приходит с опозданием.</p>
   <p> Пока Шосс пребывал в состоянии трансформации, беснуясь и оглашая глубокое подземелье леденящими душу звуками, герцог был поглощен делами. Узнав от своего нового нежданного осведомителя, что за дела творятся в Нейской башне, он первое время запирался в особой библиотеке Синей башни, где долгими часами шелестел пергаментами и пожелтевшими страницами книг. Он находился там один, и даже дон Мигель не мог составить ему компанию. Несколько раз он подолгу засиживался там, и изредка просил слуг принести ему для подкрепления глоток вина, немного хлеба и сыра. Когда он наконец появился в своих покоях, то был мрачнее тучи.</p>
   <p> В замок стали прибывать рыцари с оруженосцами и отрядами хорошо вооруженных пехотинцев. Брат Антоний развернул бурную деятельность. Часть воинов была расквартирована в замке — прежде довольно молчаливый, он неожиданно наполнился звуками бряцающего оружия и хриплым говором бывалых воинов. Другую часть герцог стал организовывать в большой отряд, который должен был направиться к Шеронскому лесу. Человек, которого брат Антоний знал как Шарля, недавно побывал там, куда им всем путь был заказан, и герцог не мог не попытаться снова проникнуть в Нейскую башню, ведь раз кто-то по неизвестным причинам сумел это сделать, быть может, что-то изменилось, и они тоже смогут. Хотя внутренне брат Антоний подозревал, что эта затея обречена на неудачу, он был просто обязан попытаться. Он проводил длительные совещания с учеными отцами из Синей башни, которые, казалось, были один старее другого, все седые и длиннобородые. Пока рыцари готовились выступать, святые и ученые отцы вели продолжительные дискуссии при свете свечей, склонившись над старыми свитками и пергаментами. Время от времени герцог прерывал свои занятия, чтобы спуститься к своему странному пленнику, который волею судьбы вторгся в его жизнь и дела ордена и сейчас пребывал в Изоляторе Зеленой башни не в самом дружелюбном настроении. Убедившись, что там все хоть и под контролем, но без изменений, брат Антоний расспрашивал приставленных к Шоссу черных старцев как идут дела, после чего возвращался обратно и снова занимался подготовкой людей и теоретическими диспутами с обитателями Синей башни.</p>
   <p> На восьмой день заточения Шосса из замка Рабле по направлению к далекой деревне Мерсье выступил крупный конный отряд численностью около полутора сотен человек. Три десятка рыцарей, столько же оруженосцев и до зубов вооруженные простые воины в кольчугах и шлемах с мечами и копьями.</p>
   <p> Под руководством дона Мигеля в окрестностях замка шныряли переодетые крестьянами пронырливые личности. В задачу им вменялось обнаружение каких-либо подозрительных стоянок, особенно если лагерь явно старались замаскировать, людей или следов пребывания оных. Спустя два дня в заросшей леском балке, в двух милях от замка, один из людей дона Мигеля наткнулся на неплохо укрытый лагерь подле бежавшего по дну балки ручейка. Обнаружив там пятерых подозрительных человек, агент вернулся с докладом. Дон Мигель немедленно выслал туда вооруженный отряд. Неизвестных попытались было окружить, но они были явно настороже и, видя, что у противника серьезный перевес, решили унести ноги. Завязалась погоня, переросшая в короткую стычку. Все требования бросить оружие и назвать себя неизвестные проигнорировали. Двоих из пятерых чужаков удалось захватить живыми, остальные были убиты. Дон Мигель был очень рад заполучить в свои руки двоих человек, на которых мог отвести душу, изрядно тосковавшую по добыче сведений из-за протекции, которую герцог Медина оказывал донельзя подозрительному Шарлю. В силу этого, пока Шосс пребывал в совершенно неконтактном состоянии, испанец с превеликим усердием принялся выколачивать все возможное и невозможное из новой добычи, оккупировав для этих целей соответствующие подземелья Зеленой башни.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Шосс очнулся от дикого холода. С усилием открыв глаза, он понял, что лежит распростертый прямо на каменном полу в сплошной темноте. Все тело ужасно болело, словно покрытое сильнейшими ушибами. Можно было подумать, что он свалился с во весь опор скачущей лошади прямо на булыжную мостовую и катился по ней добрых четверть мили. Поднатужившись, он сел и принялся себя ощупывать. После тщательного изучения Шосс сделал вывод, что явных повреждений у него не имеется, хотя боль во всем теле создавала совершенно иное впечатление.</p>
   <p> Что с ним произошло, он уже знал. Когда он пришел в себя после приступа и обнаружил, что его заперли в каменном мешке с железными дверями, то сначала подумал, что дон Мигель взял верх и теперь его ждет печальное будущее в руках заплечных дел мастеров. Он уже подумывал, как ему подороже продать свою жизнь, но тут к нему зашел брат Антоний и без лишних слов обрисовал суть происходящего. Шосс похолодел и лишь великим усилием воли удержал себя в руках. Мысль о том, что в ближайшие часы он превратится в безумного монстра, настолько ужасала, что даже видавший виды вор и убийца ощущал, как его сознание висит на волоске над бездонной пропастью отчаянной паники. Монах объяснил ему, что на время трансформации он будет заперт здесь до тех пор, пока к нему не вернется человеческий облик. Когда это произойдет, знает только Господь, но он, брат Антоний, будет надеяться, что процесс не затянется. Разговор был коротким. Объяснив положение вещей, герцог сказал, что все остальное можно будет обсудить позже. Если это позже когда-нибудь наступит. А теперь он просит его собрать все свое мужество, крепиться и молиться. То, что его ждет, лучше не описывать. После чего, осенив его крестным знамением, быстро удалился, и железная дверь с лязгом наглухо захлопнулась.</p>
   <p> Ожидание не затянулось. Шосс чувствовал, как начинает меняться его тело. Мышцы под кожей трепетали и подергивались. Волосяной покров иногда вел себя как живой, вызывая в памяти образ змей из древнегреческой мифологии, шевелящихся вокруг головы горгоны Медузы. Сильные боли принялись сотрясать его тело, в то время как разум начинало заволакивать звериными инстинктами. Мысли стали сменяться образами. Шосс обнаружил, что может улавливать запах людей, стоявших в коридоре за дверью, и слышать новые, прежде недосягаемые звуки. Облизывая языком пересохшие губы, он чувствовал, как из десен начали выпирать зубы. Потом сознание стали заливать волны бешенства. Боль усилилась. Шосс, катаясь по полу от ее жестокой хватки, яростно проклинал монаха, орден и весь белый свет за свои мучения. Он выл и стонал, и с каждым часом ему становилось все хуже. Ярость нарастала в нем как снежный ком, глаза застилала кровавая пелена, на губах выступила пена. Потом процесс пошел лавинообразно. Пальцы скрючились, ногти выступили, удлиняясь прямо на глазах, плечи с хрустом принялись расходиться в разные стороны, расширяя грудную клетку до невообразимых размеров, руки и ноги изогнулись в немыслимой позе, волосы стремительно стали расти из тела. Адская боль поглотила Шосса. Он хотел завопить что было мочи, но вместо человеческого крика из его трансформирующейся глотки вырвалось дикое злобное рычание. Сознание заволокло красной пеленой. Сердце, бешено бьющееся в преобразовывавшейся груди, принялось пульсировать в мозгу безумными криками: "Мяса! Крови!" Жажда убийства обуяла его. Разум захватили образы пронизанные хрустом разрываемых тел, восхитительные предсмертные вопли жертв, их жирная, свежая, дымящаяся плоть и пьянящая пахучая кровь. Запах людей из-за двери стал отчетливым и вызывающим. Остатками угасающего сознания Шосс увидел, как его трансформирующееся тело выгнулось и забилось. Потом наступило безумие.</p>
   <p> Сколько прошло времени, он не знал. Он ничего не помнил. Сейчас, чувствуя леденящий холод камня и боль в каждой клетке своего тела, боль сильную, но несоизмеримо меньшую в сравнении с той, что предшествовала трансформации, Шосс пополз в направлении двери, которую можно было определить по тонкому лучику света, пробивавшемуся из неплотно закрытого смотрового окошка. С кряхтеньем и стонами добравшись до железной створы, Шосс собрался с силами и несколько раз стукнул по ней рукой, одновременно выкрикивая:</p>
   <p>— Эй! Есть там кто живой? Откройте!</p>
   <p>Кажется, за дверью послышалась суета, но никто и не думал отзываться и, тем более, отпирать двери. Шосс некоторое время прислушивался, не возымели ли его потуги какого-либо результата, после чего снова принялся стучать и кричать.</p>
   <p> Неизвестно, как долго он продолжал это занятие, но остатки сил почти покинули его, когда дверь неожиданно скрипнула и стала открываться. Заслоняясь ладонью от света факелов, казавшегося ему ослепительно ярким, Шосс, щурясь, увидел брата Антония, за которым полукругом, ощеря мечи, с напряженным выражением на лицах стояла стража.</p>
   <p>— Шарль? — негромко вопросил монах, внимательно глядя на привставшего на полу Шосса. — Ты меня слышишь? Ты меня понимаешь?</p>
   <p>— Да понимаю я, — еле выдавил из себя Шосс, стуча зубами.</p>
   <p>— Как ты себя чувствуешь?</p>
   <p>— Ради всего святого, вытащите меня отсюда!</p>
   <p>Шоссу казалось, что он возопил, но на самом деле произнес это чуть более громко, чем хриплым шепотом, после чего у него страшно закружилась голова, и он безмолвно распростерся на каменном полу.</p>
   <p> Когда Шосс снова пришел в себя, он уже лежал под теплым шерстяным одеялом на большой кровати в своей спальной комнате. На тумбочке рядом стоял стеклянный графинчик с красным вином и небольшое блюдо с разнообразной снедью. Первым, кого Шосс увидел, был монах, сидящий подле кровати в глубоком мягком кресле. Выражение его лица было отсутствующим, кустистые брови сведены, а через лоб пролегла глубокая задумчивая складка. Перекатившись на край постели, Шосс, звякнув стеклянной пробкой графина, налил себе полную кружку вина и жадно осушил ее одним махом, после чего принялся наливать новую. Он ощущал сильнейшую слабость во всем теле и все ту же отнюдь не радужную боль в каждой клетке, но она как будто притупилась и отступала. На смену ей пришли отчаянная жажда и вступавшее в свои права чувство голода. Брат Антоний встрепенулся, услышав звон графина, и взгляд его, вынырнув из глубоких раздумий, устремился к Шоссу.</p>
   <p>— Как ты себя чувствуешь? — повторил он свой последний вопрос.</p>
   <p>— Как тот, по кому пробежался целый табун лошадей после месячного голодания на необитаемом острове, — хрипло пробормотал Шосс, осушая вторую кружку вина и явно нацеливаясь на третью.</p>
   <p>— Я был сильно обеспокоен. Твоя трансформация затянулась на несколько дней сверх нормы. Все могло кончиться гораздо хуже, — сказал монах.</p>
   <p>— Хуже? Святой отец, вам когда-нибудь втыкали в тело тысячу крючьев, которые пытались тянуть вас в разные стороны, чтобы разорвать на крохотные кусочки? — простонал Шосс, прикладываясь к третьей кружке.</p>
   <p>— Не подумай, что я читаю тебе проповедь — что-то мне подсказывает, что ты в них не особо нуждаешься — но, по моему разумению, это тебе своеобразная кара за твои прегрешения. Исходя из наших записей, таких сильных и особо болезненных приступов не было зарегистрировано. Сила влияния "Волчьего глаза" в первую очередь зависит от самого носителя. Чем более кроток, миролюбив и одухотворен человек, тем меньше времени он проводит в виде зверя и тем легче ему переносить это испытание.</p>
   <p>— Что вы этим хотите сказать? — подозрительно спросил Шосс, отправляя в рот небольшую кровяную колбаску.</p>
   <p>— Я не знаю, что лежит у тебя на душе, ибо ты мне не исповедовался, но, учитывая, как на тебя влияет камень, могу предположить, что в своей жизни ты нагрешил немало. Более того, думаю, не сильно ошибусь, если скажу, что ты загубил не одну жизнь, — нахмурился монах.</p>
   <p>— В жизни я сталкивался с разными ситуациями, — уклончиво ответил Шосс. — И довольно часто бывало так, что или я — или меня. Впрочем, я не очень хотел бы откровенничать. Вы как духовная особа в лучшем случае наградите меня порицанием. Однако скажите мне, эта дрянь со мной уже закончилась или нет?</p>
   <p>— Закончилась. На этот раз.</p>
   <p>— И как скоро будет повторение? — спросил Шосс, невольно затаив дыхание.</p>
   <p>— Трудно сказать. В твоем случае все протекает гораздо сильнее и более ускоренно. Известный средний промежуток между трансформациями до тебя был около полугода. Что касается тебя, то ученые отцы предполагают периодичность не реже раза в три месяца.</p>
   <p>Шосс чуть не подавился куском баранины, который грыз с жадностью, как оголодалый волк.</p>
   <p>— Это я каждые три месяца буду попадать в такую мясорубку? — неподдельно ужаснулся он. — И неужели ничего нельзя сделать?</p>
   <p>— Я уже сказал, что все зависит от личности владельца изумруда, — покачал головой герцог. — Когда носителем было кроткое миролюбивое создание вроде Алины де Гензенау, то тихий, благочестивый образ жизни сглаживал действие камня, который брал свою ужасную дань по самому минимуму. Он не мог заставить это существо быть злым и кровожадным до самой трансформации, но словно в отместку пил жизненные силы, и никто из добрых носителей, особенно женского пола, не доживал до преклонных лет. Насчет тебя же могу предположить, что камень в каком-то смысле обрел наиболее подходящего хозяина. Боюсь, что в твоем случае держать камень в узде можно только тем, чем ты привык заниматься, но в несколько раз больше.</p>
   <p>— Это как?</p>
   <p>— Очень просто, — грустно сказал монах. — Если бы ты регулярно устраивал бойню, подобную той, когда в Рабле проникли чужаки, не исключено, что до трансформации дело бы вообще не доходило. У тебя и не в облике зверя неплохо получалось проливать реки крови. Если бы у камня была душа, думаю, она была бы вне себя от радости, заполучив такого носителя. Если обратиться к истокам, то прослеживается одна прямая истина: камень заставляет человека совершать насилие, жестокости, убийства, и чем дальше — тем больше. Если же человек противится этому, стараясь обуздать растущую ярость, то его начинают терзать болезненные ощущения вплоть до появления припадка и последующей трансформации. Что-то вроде "не хочешь по-хорошему, будет по-плохому". Сама же трансформация быстро проходит, когда зверь может дать волю своей кровожадности. Лишь в заточении она длится довольно долго, ставя носителя на грань истощения. Но, сам понимаешь, мы никак не могли позволять трансформированным носителям утолять жажду крови, чтобы быстро превратиться обратно в человека.</p>
   <p>— Очень оптимистично, — пробормотал Шосс и залпом опрокинул в себя сразу полкружки вина. — Или постоянно резать глотки, или превращайся в зверя.</p>
   <p>Из-за слабости и от выпитого голова у него пошла кругом, и он вынужден был откинуться на подушку.</p>
   <p>— Мы думаем, что тебе надо удвоить количество принимаемых за раз капель, — сказал брат Антоний. — Если все процессы у тебя идут настолько ускоренно, то и снадобья тоже надо употреблять пропорционально больше.</p>
   <p>— А это безопасно? — насторожился Шосс.</p>
   <p>— В твоем положении безопасного, похоже, быть не может по определению. Но ученые отцы считают, что удвоенная доза допустима. Во всяком случае, стоит попробовать.</p>
   <p>Головокружение унялось. Шосс немного воспрял духом и снова принялся за еду и питье.</p>
   <p>— Святой отец, — сказал он с набитым ртом. — У вас такой вид, словно вы что-то хотите мне сказать и никак не решитесь.</p>
   <p>Монах удивленно вскинул брови, потом грустная улыбка озарила его лицо.</p>
   <p>— На самом деле так и есть, — ответил он. — Просто я никак не могу свыкнуться с мыслью, что моя собственная идея требует посвятить постороннего человека в одну из тайн ордена.</p>
   <p>— Да уж. Поскольку я и так уже оказался слишком сильно связан с одной из ваших тайн, ваш воинственный духовный брат уже вознамерился было выбить из меня все, что я знаю и не знаю. К счастью, мой приступ помешал ему осуществить свои столь нежелательные для меня намерения.</p>
   <p>— Дон Мигель всегда был несколько горяч, — махнул рукой монах. — Но его тоже надо понять. Он отвечает за безопасность ордена, а кто-то из тех людей, с кем ты был, так или иначе, связан, осмелился вторгнуться к нам почти в открытую.</p>
   <p>— Мне остается только порадоваться, что он не пытается всеми силами испортить ваши дела, в которых замешан и я, — совершенно искренне заметил Шосс.</p>
   <p>— Потому я и пришел к тебе один. Впрочем, у дона Мигеля сейчас есть подходящее занятие. Он довольно искусно допрашивает пойманных в окрестностях замка подозрительных личностей и, насколько я могу судить, кое-какие сведения уже получил.</p>
   <p>— Если ему в руки попался тот, кто всадил мне в спину две стрелы, я не буду о нем сожалеть, — с ноткой мстительности сказал Шосс, впиваясь зубами в жареную ножку цыпленка.</p>
   <p> Воцарилась длинная пауза. Пока Шосс хрустел костями отлично приготовленного угощения, периодически жадно припадая к вину, брат Антоний снова погрузился в раздумья, временами потирая резко выступившие на лбу морщины и время от времени, словно от усталости, проводя рукой по лицу. Шосс его не торопил, чувствуя, что монах хочет сообщить ему что-то настолько важное, что никак не может переступить определенный рубеж, за которым лежит посвящение в свои дела посторонних людей. Тем более таких, как Шосс. Поэтому он сначала полностью утолил голод и когда понял, что не может без вреда для умственного состояния сделать более ни одного глотка вина, откинулся на подушку, пресыщенный едой и питьем, и почувствовал, как в обессиленном и измученном теле снова затеплился огонек бодрости.</p>
   <p>— Итак, святой отец, может быть, вы все же начнете говорить то, зачем пришли? — довольно мягко спросил Шосс, прекрасно отдавая себе отчет, что без брата Антония его положение было бы, скорее всего, плачевным.</p>
   <p>Герцог внимательно посмотрел ему прямо в глаза, потом в очередной раз вздохнул, и морщины на его лице несколько разгладились, словно он наконец что-то для себя решил.</p>
   <p>— Хочу сразу тебе сказать, что если бы не некоторые обстоятельства, я, скорее всего, никогда не попросил бы тебя о том, о чем собираюсь, и никогда не рассказал то, что буду вынужден рассказать.</p>
   <p>— Ваша искренность только добавит ценности тому, что я услышу, — заметил Шосс. — А я и сам у вас оказался тоже не по собственной прихоти. Вопрос только, как с этим быть. Принять и попробовать извлечь обоюдную выгоду или же упереться рогом в стену и наломать дров. Во всяком случае, некоторые бы именно так и сделали.</p>
   <p>— С некоторых пор меня не покидает чувство, что все происходящее не случайно и словно несет на себе отпечаток чьей-то высшей воли. Противиться ей было бы недопустимо, считать, что понимаешь ее, — верх гордыни и опасных заблуждений. Поэтому, хотя я не очень рад той формулировке, в которой ты сейчас изъяснился, отбросив все премудрые слова и витиеватые рассуждения, на руках останется только один голый факт — я хочу попросить тебя о помощи, — неторопливо сказал монах, словно взвешивая каждое слова и искоса наблюдая за своим необычным гостем.</p>
   <p>Шосс встрепенулся. Такой оборот дела подходил ему самым лучшим образом. Пытаться доказывать, что иметь его на своей стороне в добровольном порядке гораздо полезнее того, что постоянно порывался сделать дон Мигель, было занятием куда более хлопотным. Одно дело постоянно втолковывать высокопоставленному святому отцу, что он может приносить известную пользу, непрерывно пробиваясь сквозь дебри его праведности и слишком идеалистических понятиях о добре, зле и грешниках вроде Шосса, и совсем другое — когда монах сам захотел обратиться к нему с какой-то важной просьбой. В этом случае ему потом будет куда сложнее договориться с собственной совестью, буде он надумает опять учинить Шоссу какую-нибудь гадость. Кроме того, дела, которыми занимается этот святой отец, на поверку оказались весьма интригующего, необычного и очень серьезного характера, чтобы в их разрешении отмахиваться от человека, который мог бы оказать немалую помощь, тем более когда избытка таких людей в окружении явно не ощущается. Стало быть, надо ни в коем случае не спугнуть порыв монаха, а наоборот, выказать благожелательность, готовность сотрудничать и, самое главное, что бы он ни решился ему поручить, выполнить это дело как можно эффективнее.</p>
   <p>— Буду рад оказать любую посильную помощь, — вежливо улыбнулся Шосс. — Надо же как-то отплачивать вам за ваше гостеприимство, которое уже не раз могло бы оказаться гораздо более суровым и куда менее приятным.</p>
   <p>Монах невольно усмехнулся.</p>
   <p>— Надеюсь, мне никогда не придется пожалеть о своей снисходительности на твой счет, хотя, как я подозреваю, более отъявленного грешника еще поискать.</p>
   <p>— Я уже неоднократно заговаривал про взаимовыгодное сотрудничество. Мне куда больше нравится общаться с вами, лежа в гостевых покоях и наслаждаясь вином, чем с вашим бравым испанцем, который, кажется, просто не знает других способов ведения беседы помимо раскаленного железа и целого набора хитрых приспособлений. Вам же в ином случае гораздо полезнее может быть человек вроде меня, который в отдельных задачах окажется эффективнее целого отряда ваших бронированных рыцарей. И при этом сохранит свою свободу и имущество…</p>
   <p>— Если это намек на твое золото, то я не собираюсь присваивать его себе, — сказал брат Антоний с легкой ноткой неудовольствия. — Ты получишь его назад, при условии, что это не "плата за предательство", как выразился недавно один достопочтенный воинственный Магистр.</p>
   <p>— Нет. Это деньги за одно мое весьма удачное дело. Скажем так, я отнял у одного по-настоящему отъявленного жулика множество ценностей, которые тот прикарманил, пользуясь своим положением. Эти деньги — моя доля от реализации этих ценностей. И поверьте, больше, чем я вам сейчас сказал, знает только тот человек, кто эти ценности у меня принимал, — сказал Шосс.</p>
   <p>— А что стало с этим отъявленным жуликом? — подозрительным тоном поинтересовался монах.</p>
   <p>Шосс скромно уставился в потолок с совершенно невинным выражением лица.</p>
   <p>— Понятно, — герцог заметно помрачнел.</p>
   <p>— Суровая необходимость. Более того, после смерти этого человека вскрылась вся его преступная грабительская схема наживы, от которой пострадало так много людей, что результаты расследования решили не разглашать. Утраченные ценности назад, разумеется, не вернулись, зато преступная цепочка была ликвидирована и крупный подлог прекращен. Так ли это плохо?</p>
   <p>— Один мошенник обокрал другого, и что за беда красть уже украденные ценности, так, что ли? — грустно усмехнулся монах. — Мне кажется, ты пытаешься перекрасить черную кошку в белый цвет.</p>
   <p>— Нет, — с долей обиды в голосе сказал Шосс. — Я всего лишь вкратце вам объяснил, за что был получен мой гонорар, причем подобные вещи я никому никогда не говорил.</p>
   <p>— Ну что же, тогда это будет взаимно, потому что моя просьба тоже вынудит меня к излишней откровенности, — ответствовал брат Антоний, который, после непродолжительной внутренней борьбы, все же решил, что его нынешнее дело сейчас важнее выяснения прежних прегрешений гостя.</p>
   <p>— Очень хотелось бы наконец услышать, в чем она состоит, — заметил Шосс. — Потому что мы опять стали возвращаться к теме моих жизненных занятий, а это не очень продуктивный разговор. Впрочем, я, несомненно, был рад услышать, что вы не собираетесь конфисковывать мое золото.</p>
   <p>Монах на секунду задумался, еще раз внимательно взглянул Шоссу прямо в лицо и сказал:</p>
   <p>— Ты, кажется, только что упоминал, что полезно иметь под рукой человека, который может преуспеть там, где потерпит неудачу целый отряд рыцарей?</p>
   <p>— Э-э… я выразился не совсем так, но идею, в общем, вы поняли. А что, собственно, такое?</p>
   <p>— Я хочу предоставить тебе такую возможность. Сделать то, что не удается сделать посланным мною людям, — совершенно серьезно сказал герцог.</p>
   <p>— А разве ваши люди настолько не могут справиться с какой-то задачей, что понадобился я? — удивленно спросил Шосс.</p>
   <p>— Дело не в том, что они не могут справиться с задачей, — хмуро отозвался брат Антоний. — Дело в том, что они не могут до нее добраться.</p>
   <p>— Нейская башня?! — вырвалось у Шосса.</p>
   <p>— А ты догадлив.</p>
   <p>— Трудно не догадаться, когда я уже который раз слышу непонятные слова о невозможности туда попасть. Прямо чертовщина какая-то. А что конкретно мне надо сделать?</p>
   <p>Монах снова замолчал, сцепив перед собой пальцы. Шосс не торопил, внимательно изучая его лицо и невольно лихорадочно пытаясь представить, что собирается поручить ему герцог. Наконец тот пришел в движение, встал, плеснул себе из стеклянного графина вина в кружку, сделал несколько глотков, поставил кружку, вытер рот и сказал, глядя мимо Шосса и тщательно выговаривая каждое слово:</p>
   <p>— Надо уничтожить Проклятого Инквизитора.</p>
   <p>— Ну как же я сам не догадался. Из арбалета по воробьям не стреляют, — пробормотал Шосс.</p>
   <p>— О чем это ты?</p>
   <p>— Так, пустяки. Не обращайте внимания. Однако есть кое-какие неприятные мелочи. А именно — для вас, надеюсь, не будет откровением, если я заявлю, что понятия не имею, кто это вообще такой! Да и, честно говоря, связавшись с этой историей, я не только узнал о ней нечто новое, но и окончательно потерял понимание происходящего. Как человек, наблюдающий за водопадом, в котором вода не низвергается сверху вниз, а с ревом устремляется куда-то ввысь, и пытающийся понять — это он сошел с ума, или же его представления о водопадах до этого момента были весьма ограничены.</p>
   <p>— Разумеется, я посвящу тебя в это дело, раз уж обратился к тебе с такой просьбой. Хотя если бы кто-то с год назад заявил мне, что я поручу одно из самых тайных и страшных дел ордена постороннему человеку, я бы назвал его лжецом и предателем. Это я и имел в виду, когда сказал, что мне предстоит рассказать тебе многое, хотя ты и чужой человек, и на это я долго не мог решиться.</p>
   <p>— Не поймите меня неправильно, но что же именно заставило вас обратиться ко мне с этим делом? — спросил Шосс без тени иронии.</p>
   <p>— Ты был в Нейской башне. Ты сейчас единственный, у кого есть реальная возможность уничтожить зло прямо в его гнезде.</p>
   <p>У Шосса на языке завертелось множество вопросов. Настолько много, что он даже никак не мог решить, с чего начать. Брат Антоний понял это с одного взгляда.</p>
   <p>— Вот что, — сказал он, вставая. — Я хочу, чтобы ты сегодня лежал и отдыхал. И еще раз как следует и не торопясь подумал над моей просьбой. А завтра я приду, и если ты все еще будешь согласен помочь ордену с этим делом, я расскажу тебе про Проклятого Инквизитора все, что потребуется.</p>
   <p>— Но я вовсе не устал! — вскричал Шосс, который и вправду испытал подъем сил, вызванный захлестнувшим его предчувствием надвигающегося редкого, опасного и — можно было даже смело сказать — уникального испытания.</p>
   <p>Он считал свою жизнь достаточно насыщенной и интересной, но когда в ней встречалась возможность настоящего, неповторимого приключения, все материальные выгоды тут же отходили на второй план. Что может быть интересного в срезании кошельков на базаре или краже сбережений зажиточного купца? Зато обчистить сокровищницу эмира под самым носом толп вооруженной стражи — это совсем другое дело. Что может быть более примитивным, чем перерезать глотку в стельку пьяного дворянина, который что-то не поделил со своими могущественными врагами? Для таких дел есть другие люди, с гнусными угрюмыми лицами, которые за пару монет готовы выпустить кишки кому угодно. Кому угодно, но только не мастеру клинка большой физической силы, который даже будучи застигнут врасплох, может перебить этих недоумков гораздо раньше, чем они вообще поймут, что происходит. Проникнуть в тщательно охраняемый дворец и отправить на тот свет того, кто даже спит в кольчуге, весь увешанный оружием, и вскакивает на ноги от звука затрещавшего пламени свечи — вот это дело для него. Особенно, если за это к тому же хорошо заплатят. Шосс много повидал и испытал в своей жизни и считал, что его трудно озадачить интересной работой или фантастическим приключением. Однако то, с чем он столкнулся теперь, связавшись волею судьбы с орденом Кары Господней, выходило из ряда вон. Оно ошеломляло, оглушало и до невероятности дразнило его натуру, которая просто не могла безучастно пройти мимо подобных событий. Целая организация обламывает себе зубы в попытках добраться до некоего субъекта, который умудряется поднимать из земли мертвецов, ворует души и черт знает на что еще способен, а ему, Шоссу, эта история вдруг плывет прямо в руки. Убить Проклятого Инквизитора! Да еще не зная, кто это такой, он, Шосс, уже был согласен на все, едва услышал, чего хочет от него монах. А еще у этого Инквизитора где-то имеется некая казна! Тысяча чертей, он не верил ни в бога, ни в дьявола, хотя последние события неожиданно сообщили ему, что он отнюдь не все знает про этот мир! Но, выражаясь простым языком, что может быть более потрясающим, чем убить и ограбить одного из приспешников самого князя тьмы, если он вдруг да и существует на самом деле. В силу всего этого ему захотелось вцепиться в рясу монаха и не выпускать его, пока тот не выложит все свое заманчивое дело до самого конца. Брат Антоний, заподозрив что гость слишком рьяно желает продолжить разговор, куда более суровым голосом категорично перенес беседу на завтрашний день и поспешил ретироваться, пока энтузиазм этого человека не оказался слишком заразительным. А спешить в таких делах не стоит, хотя иной раз кажется, что времени просто не остается.</p>
   <p> Остаток дня Шосс маялся. Любое другое занятие, особенно в том положении, в котором он находился, представлялось ему пустым и бессмысленным. Все его мысли были заняты исключительно монахом и Инквизитором. Разгоряченный ум в очередной раз прокручивал разговор с герцогом де Медина, откровенно радуясь столь неожиданному предложению и рисуя картины одну невероятнее другой. Однако, мало-помалу, к ночи взбудораженный разум стали посещать и куда менее приятные мысли. Слишком живые воспоминания о том, что он видел у подножия Нейской башни, а также схватка с дьявольским доминиканцем стали наводить его на мысль, что назревающее приключение на деле может оказаться вовсе не таким заманчивым, как ему показалось на первый взгляд. Чем больше Шосс над этим раздумывал, припоминая детали, и чем больше за окнами сгущалась ночная тьма, вынудив его зажечь несколько светильников, тем больше он начинал понимать, что шансов не вернуться из этого похода может оказаться слишком много. Даже более чем. Риск, азарт, приключения — всего этого должно быть в меру. Шосс никогда не переходил черту, за которой начиналось откровенное сумасбродство, граничащее с безумием. Больше всего его беспокоили две вещи — большая сила и невероятная живучесть его недавнего противника, и то мгновение, когда Инквизитор, кажется, почуял его присутствие. Шосс умел оставаться незамеченным, когда этого хотел, но если его и вправду обнаружат в самый неподходящий момент и натравят на него пару десятков таких вот доминиканцев пополам с серыми балахонами, то… Одно дело какое-то время удерживать на тесной лестнице отряд бронированных балбесов с куриными мозгами, параллельно продырявив парочку из них, а другое — сцепиться с целой кучей разъяренных приспешников этого жутковатого Инквизитора, учитывая, что только с одним из них он, Шосс, справился не без труда. Иными словами, разорвали бы они его на мелкие клочки, чего уж там.</p>
   <p> Шосс ворочался до середины ночи. Он, сам того не замечая, подвергся самому обыкновенному явлению, которое периодически посещает всех людей — в ярких лучах солнца мысли зачастую приобретают оптимистический оттенок и видятся в радужном свете, но с наступлением ночной темноты человеком все больше овладевают тревога и беспокойство. И, хотя он вроде бы продолжает думать о том же самом, что и днем, из потаенных уголков подсознания вылезают всевозможные страхи и с удесятеренной силой атакуют взбудораженный разум. Но стоит лишь лику солнца пробиться из-за далекого, окутанного туманом горизонта, как вдруг эти преувеличенные ужасы, старательно доводящие человека до нервной горячки, вдруг бесследно испаряются, и он недоумевает — что же такого пугающего могли содержать в себе столь прозаические вещи? На этот раз, должно быть, болезненное состояние Шосса особенно сильно способствовало лихорадочной скачке его мыслей, которые с преумноженной силой поддавались воздействию окружающего мира и, в первую очередь, времени суток. Доведя себя своей разыгравшейся фантазией до полного изнеможения, где-то ближе к утру он забылся беспокойным, тревожным сном.</p>
   <p> Ему снился брат Антоний, беспокойно бродивший в своих покоях, почему-то представившихся огромной залой, стены которой терялись во мраке. Монах бормотал что-то себе под нос, время от времени подходя к заплесневелой черной книге на каменном постаменте и внимательно вчитываясь в ее содержимое. Он перелистывал древние страницы, то и дело снимая пальцами нагар с рядом стоящей свечи, и его бормотание становилось все громче, но слов никак нельзя было разобрать. Когда звук его голоса стал достаточно силен, Шосс понял, что он не может понять того, что бубнит монах, не потому, что тот говорил тихо, а потому, что тот произносил непонятные слова, которые Шосс совсем недавно где-то слыхал. Монах был очень поглощен своим занятием. Он листал страницы, всматривался в текст, и его лицо прямо на глазах становилось старым и дряхлым от груза тяжелого беспокойства. Вдруг сбоку от него мелькнула какая-то тень. Брат Антоний этого не заметил. Он продолжал сосредоточенно бормотать, а между тем нечто приближалось к нему из темноты. Когда тень подступила к нему совсем близко, пламя свечи выхватило из мрака что-то похожее на человека в серой рясе, крадущегося на четвереньках, странно изгибая суставы. Некто задрал голову вверх, и из-под серого капюшона злобно и мрачно сверкнули два красных глаза, словно горячие угольки, раздутые резким порывом ветра. Некто открыл рот, и из него высунулся синюшный, покрытый язвами язык, который стал выползать между расшатанных зубов словно змея. Послышалось тихое шипение, словно выпускалась струйка пара. Брат Антоний ничего не слышал, а тварь была совсем рядом. Она изготовилась к прыжку и… Шосс, до сего момента заворожено наблюдавший за происходящим, что есть мочи рванулся вперед, стремясь в отчаянном рывке сбить неведомое чудовище в его броске на монаха. Но вместо того, чтобы врезаться в скрытое серой рясой тело, он вдруг головой вперед влетел прямо в распахнутые ворота Нейской башни и распростерся на земле.</p>
   <p> Ему снилась Нейская башня. Один сон сменил другой, но, как это часто бывает, он даже не заметил этого перехода. Была тихая звездная ночь. Башня, купающаяся в свете почти полной луны, красовалась своими едва тронутыми лишайником стенами, на которых еще не лежала печать времени. Вокруг невысокими рядами благоухали загадочные травы с разноцветными чашечками цветков. Дальше по двору на расчищенных и посыпанных песком площадках виднелись аккуратно сложенные из камней каббалистические знаки, из которых Шосс узнал только пентаграмму. Неподалеку у стены, опоясывающей башенный двор, стояли массивные солнечные часы из гладко обтесанного камня. Маленькие скульптурки слонов поддерживали широкий плоский диск с торчавшим медным стержнем для отбрасывания тени на циферблат. Легкий шум привлек внимание Шосса, с удивлением осматривавшегося вокруг и пытающегося припомнить, что, вроде бы, здесь все было иначе — запустение, заросли бурьяна, разбитые стекла и гуляющий ветер, а вон там, поодаль, странный каменистый холм с большим каменным крестом наверху. Шум повторился. Он шел откуда-то сверху. Шосс задрал голову и увидел на самом верху башни странную тощую фигуру в черных одеяниях. Это был старик. Длинная белая борода развевалась под дуновениями ветерка, налетавшего, должно быть, порывами только на вершине, ибо у самой земли воздух был совершенно недвижен. Старик двумя руками поднимал к небу подозрительный сверток. За ним можно было разглядеть конструкцию, при детальном рассмотрении оказавшуюся большим телескопом. Вообще Шосс с того места внизу, с которого он стоял и смотрел вверх, не мог видеть, ни телескопа, ни старика. Во всяком случае, пока тот с риском свалиться вниз не перевесился бы за зубчатую кромку вершины башни. Но Шосса такие мелочи не волновали. Во сне все слишком часто бывает абстрактным и непостижимым и никогда не вызывает удивления своей несуразицей. Старик что-то говорил, поминутно опуская глаза на не видимый Шоссу предмет. Он все так же протягивал странный белый сверток вверх, и Шоссу показалось, что сверток легонько трепыхается. Пока он, напрягая зрение, всматривался в происходящее, черный старик опустил сверток, достал что-то из-за пояса и сделал короткое резкое движение. Вершину озарила яркая вспышка зеленого света. Потом что-то с легким шлепком, словно ком мягкой сырой глины, упало вниз к подножию башни. Шосс подошел и наклонился. Кровь отлила у него от лица. Это был тот сверток, что старик в черных одеяниях протягивал в ночное небо, — закутанный в погребальное полотно младенец. Белизна ткани стремительно окрашивалась в алый цвет крови, которая струилась из рассеченной шейки. Младенец был мертв. Шосс отшатнулся и диким взором поискал глазами чудовищного старца, но наверху уже никого не было. Лишь прогнившие стропила, когда-то поддерживавшие навес над башенной площадкой, чернели своим обнажившимся деревянным скелетом. Шосс осмотрелся вокруг.</p>
   <p>Он стоял в подвале замка Гензенау у открытого посеребренного колпака, под которым лежали записи рыцаря и первого графа де Гензенау. Пламя серебряного канделябра тускло светило вокруг, выхватывая из темноты запустение и разруху. Подступила тревога и заполонила все его существо. Внезапно Шосс вспомнил, чем смертельно опасно это место. Он резко обернулся. Прямо перед ним стояла Алина де Гензенау. Антрацитовая шерсть мерцала в пламени свечей, из приоткрытой пасти торчали огромные клыки. Шосс замер от накатившего ужаса, не в силах пошевелиться. Ноги стали словно ватными и как будто приклеились к каменному полу. Все тело окутала неимоверная слабость. Кажется, это конец. Алина посмотрела ему прямо в глаза, и Шосс вдруг понял, что не увидел в них кровожадного безумия. Это были грустные человеческие глаза, которые смотрели на него с искренней болью и состраданием.</p>
   <p>— Я должна быть счастлива, что эта ноша больше не ложится тяжким грузом на мои плечи, — тихо сказала Алина, и казалось просто невероятным, как такая чудовищная пасть может издавать тихий женский голос, в котором сквозили доброта и сочувствие. — Однако я не могу радоваться, зная, что древнее проклятье теперь пало на другого человека и теперь он будет подвержен его ужасному воздействию.</p>
   <p>Она провела когтистой лапой по груди, и Шосс увидел, что у нее на шее одета тонкая цепочка с оправой. С пустой оправой. Он глянул вниз и увидел поверх своей куртки загадочно мерцающий большой изумруд.</p>
   <p>— Теперь он со мной до самой смерти? — спросил он обреченным голосом, чувствуя, как страх перед оборотнем исчез, едва только Алина заговорила.</p>
   <p>— Это зависит только от тебя, — неожиданно сказала она.</p>
   <p>— Как так? — удивленно спросил Шосс. — Монахи ордена издавна бьются над решением этой головоломки и пока не смогли сколько-нибудь ощутимо продвинуться в своих поисках.</p>
   <p>— Потому что они не там искали, — ответила Алина.</p>
   <p>Шосс молча уставился на нее.</p>
   <p>— Не надо пытаться победить камень, — пояснила она после минутной паузы, которая показалась Шоссу вечностью. — Смертному не под силу преодолеть древнее проклятие.</p>
   <p>— Что же мне тогда делать?</p>
   <p>— Проклятье можно снять. Надо лишь понять, что может камень и чего он не может. Ищи у истоков, и ты поймешь.</p>
   <p>— Как это понимать? — ошарашенно спросил Шосс.</p>
   <p>Но Алина вдруг стала таять на глазах, превращаясь в прозрачную дымку.</p>
   <p>— Скажи толком! — возопил Шосс, протягивая к ней руки, словно пытаясь ухватить ее и не дать исчезнуть.</p>
   <p>Когда ее фигура почти растворилась, она вдруг предстала в своем истинном, человеческом виде.</p>
   <p>— Моя роль в этом мире подходит к концу, — печально сказала Алина, и глаза ее наполнились слезами. — Камень выпил из меня почти все жизненные силы. Моя семья освободилась от него, но мой путь, увы, завершается. Все, что я могла тебе сказать, я уже сказала. Все в твоих руках. Но помни, что лишь добрая воля освободит тебя. Ты не сможешь завоевать свободу, но ты можешь ее искупить.</p>
   <p>— Постой! — отчаянно закричал Шосс, бросаясь к ней, но она уже исчезла.</p>
   <p>Лишь порыв ветра ударил Шоссу в лицо. Горячий порыв. Обжигающий до самых костей.</p>
   <p> Шосс тревожно огляделся. Замок Рабле пылал. Из окон вылетали, кружась, как огненные птицы, свитки и рукописи. Крыша, объятая пламенем, с грохотом проваливалась внутрь каменных стен. Дворовые постройки, охваченные огнем, метали снопы искр. Мощно гудело пламя. У ворот замка стоял огромный отряд вооруженных людей. Солнце играло на их доспехах и оружии. Ветер пожарища развевал стяги и значки. Воины расступались, пропуская процессию из доминиканцев и надменных всадников, которые сопровождали закованных в цепи нескольких рыцарей и монахов с красными крестами на левой стороне груди.</p>
   <p> Пламя подступило к Шоссу. Он развернулся и бросился бежать. Он бежал куда глаза глядят. По пропастям и оврагам, через поля и дремучие чащи. Бежал до тех пор, пока не оказался на берегу моря. Дальше бежать было некуда. Ветер гнал волны ему навстречу, и пенные барашки с шипением разбивались у его ног. Жар больше не преследовал его. Он оглянулся и увидел за собой город. Крыши дворцов и соборов ярко сияли в лучах полуденного солнца. Красота и величие строений будоражили воображение. Шосс стал узнавать этот город.</p>
   <p>— Константинополь, — послышался далекий и едва различимый голос Алины. — Помни: не завоевать, но искупить! Прощай. Да хранит тебя Бог.</p>
   <p>Шосс резко обернулся, пытаясь понять, откуда слышится этот голос. Он все еще надеялся спросить, что же она хотела всем этим сказать. Обернулся, и нос к носу столкнулся с Инквизитором. Белое, как саван, холодное лицо с немигающими глазами вперилось своими черными зрачками, казалось, прямо в его душу. Епископские одеяния развевались на ветру. Белоснежная тиара зловеще мерцала золотой нитью. Вокруг стремительно стемнело. Набежавшие грозовые тучи плотной пеленой обступали со всех сторон, бурля и клубясь. Воздух стал душным и спертым, как перед сильнейшей грозой. Тучи сплошной стеной окружили Шосса и стоявшего напротив него Инквизитора и, казалось, хотели поглотить их своим иссиня-черным чревом. Но потом расступились и неожиданно стали превращаться в темные каменистые своды какого-то большого зала, стены которого освещались поистине мистическим зеленым светом светильников и факелов.</p>
   <p>— Тебе не под силу могущество Истинного Инквизитора! — прорычал человек в епископских одеяниях.</p>
   <p>Шосс напрягся и потянулся рукой к поясу, но вдруг понял, что при нем нет ни оружия, ни чего бы то ни было, потому что…</p>
   <p>— Я уничтожу тебя, жалкое орудие нечестивых людишек! — возопил Инквизитор. — Моя сила не сравнится с твоей!</p>
   <p>Он стремительным движением направил на Шосса свой посох, словно хотел ударить его концом. Инквизитор рявкнул какое-то слово. Из посоха вырвался зеленый свет и ударил Шосса прямо в грудь. Шосс вскрикнул и проснулся.</p>
   <p> — Доброе утро, — промолвил брат Антоний, который стоял подле его постели.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 13 –</p>
   </title>
   <p> Шосс, с которого градом катил холодный пот, сел на постели и взглянул на монаха еще не отошедшими от сна глазами.</p>
   <p>— А, святой отец, — пробормотал он, потирая ладонями лицо и отчаянно зевая. — Доброе. Хотя, по мне так не очень. Только что мерещилась какая-то чертовщина.</p>
   <p>— Должно быть, просто замечательно начинать новый день с упоминания нечистого, — недовольно заметил брат Антоний.</p>
   <p>— Интересно, каким еще словом можно описать то, что мне привиделось, — хмыкнул Шосс, сползая с кровати в направлении стола, на котором красовались кувшин со свежей водой и завтрак, принесенные, должно быть, кем-то из слуг вместе с появлением монаха.</p>
   <p>— И что же тебе такое снилось? — спросил герцог, пока Шосс жадными глотками опрокидывал в себя стакан холодной воды.</p>
   <p>Шосс допил, бросил в рот кусок хлеба с ломтиком ветчины, прожевал как следует, проглотил, повернулся к монаху — и глаза его чуть округлились.</p>
   <p>— А вот уже не помню, разрази меня гром! — воскликнул он с некоторым неудовольствием по отношению к самому себе. — Бывает же так. Только что в голове крутилось, но едва вы задали вопрос, я попытался изложить сновидение и понял, что прямо сейчас все напрочь улетучилось. Помню только, что это было что-то странное и жуткое.</p>
   <p>— Ну, тоже, бывает, — улыбнулся монах. — Ты бы знал, сколько людей сразу же забывают свои сны, едва только откроют глаза.</p>
   <p>— Да какое мне дело до того, кто и что забывает? — раздраженно сказал Шосс. — Главное — я помню что это было что-то необычное и… Да, именно странное. Как будто имеющее отношение к делу.</p>
   <p>— Какому делу?</p>
   <p>Шосс в ответ только сверкнул глазами. Монах решил вернуться к тому, ради чего он пришел.</p>
   <p>— Итак, я хочу в первую очередь задать тебе только один вопрос. Ты согласен помочь уничтожить Проклятого Инквизитора?</p>
   <p>Брат Антоний тут же отметил, что его гость реагирует на вопрос уже не с такой горячностью, как вчера. Шосс и вправду ненадолго задумался. Ночные страхи прошли. Первая волна возбуждения — тоже. Оставались здравый расчет, тяга ко всему трудному и необычному и личная выгода. Он трезво оценил ситуацию.</p>
   <p>— Признаюсь честно, я не уверен, что при других обстоятельствах я согласился бы безоговорочно, — заметил он наконец. — Однако, с учетом нынешнего положения дел, я намерен оказать вам помощь. Да, я согласен. Хотя подозреваю, что могу впоследствии здорово об этом пожалеть, попав в жуткие неприятности.</p>
   <p>— Очень хорошо, — сказал монах. — Я рад, что ты принял взвешенное решение. Вчера твоя реакция показалась мне несколько… скоропалительной.</p>
   <p>— Так и было. Но мне нужны сведения!</p>
   <p>— Разумеется. Давай завтракай, умывайся, приводи, в общем, себя в порядок и спускайся в библиотеку. Ты знаешь, где она находится. Я буду ждать тебя там. Стражу я предупрежу.</p>
   <p>Шосс согласно кивнул и не заставил завтрак себя ждать. Пока он работал челюстями, герцог удалился.</p>
   <p> Как и ожидалось, стража совершенно беспрепятственно пропустила Шосса в библиотеку, куда он добрался, минуя многочисленные коридоры и переходы. Среди огромных дубовых шкафов и стеллажей, наполненных всевозможными средоточиями человеческого знания, потемневших от времени и украшенных замысловатой резьбой, прогуливался брат Антоний. Он знаком подозвал Шосса к себе, и они пошли между шкафами и столами, заваленными свитками, картами и книгами, за которыми кое-где виднелись фигуры в монашеских одеяниях. Пройдя до дальней стены и свернув в один из тупиков, образованных высокими стеллажами с книгами, монах нажал на какие-то элементы резьбы на ближайшей дубовой стойке, и одна из книжных панелей вдруг ушла вглубь, образовав довольно широкий проход. Шосс заинтригованно уставился на это действие и поспешил следом за герцогом, который уже исчезал в открывшемся проеме, предварительно запалив большой фонарь. За потайной дверью оказался длинный коридор с боковыми дверями, наглухо запертыми на весьма увесистые висячие замки. Они дошли до узкой винтовой лестницы, которая вела куда-то вниз, в темноту. Спустившись по ней, они оказались еще в одном коридоре с выходившими в него точно такими же дверями. Где-то ближе к концу коридора из-под одной из них пробивалась полоска света. Дойдя до нее, монах, за которым по пятам поспевал Шосс, открыл ее — и глазам Шосса представилась небольшая комната со столом посредине, несколькими стульями и кресло, комодами и книжными шкафами у стен. На столе, среди груды пожелтевших свитков стояли два фонаря, ярко освещавших все помещение, а подле них, едва не упираясь друг в друга лбами, жарким шепотом о чем-то спорили два старика в черных рясах. Они изумленно обернулись на скрипнувшую дверь, но, увидев брата Антония, почтительно наклонили головы в приветствии и выжидательно уставились на вошедших.</p>
   <p>— Прошу прощения, братья мои, — сказал монах. — Мне нужно побыть здесь наедине с моим спутником. У меня очень важное и неотложное дело.</p>
   <p>Старцы, которые показались Шоссу едва ли не братьями-близнецами тех, кто занимался по распоряжению хозяина замка его собственной персоной и делом о Наследии вообще, молча кивнули и тихо удалились, не выразив на лицах ни тени недовольства.</p>
   <p>— Ну вот, — сказал брат Антоний, когда они остались вдвоем. — Здесь ты узнаешь все.</p>
   <p>— Что это за место? — полюбопытствовал Шосс, озираясь.</p>
   <p>— Одно из наших секретных хранилищ. За каждой дверью собирается информация по какому-либо конкретному делу. В этой комнате собрано все, что касается Проклятого Инквизитора и его последователей. За одной из таких дверей, к примеру, хранятся все накопленные знания по делу о Наследии.</p>
   <p>— А я смогу потом на них взглянуть? — живо спросил Шосс.</p>
   <p>— Когда придет время. Если не обманешь моего доверия, — поморщился монах с явным неудовольствием, как бы давая понять, что сейчас он ждет от своего спутника совсем другого интереса, который готов утолить.</p>
   <p>— Ладно, я понял. Итак, с чего начнем?</p>
   <p>Монах порылся в ближайшем шкафу и извлек оттуда какие-то пергаменты и толстый рукописный журнал.</p>
   <p>— Сначала прочти вот это, — сказал он. — Вообще думаю, что лучше всего будет, если ты станешь читать все то, что я тебе даю, и в том порядке, в котором даю. Заодно сможешь задавать вопросы касательно прочитанного, а я буду по мере возможности отвечать. Когда я посчитаю, что ты прочел все, что нужно, я смогу ответить на твои вопросы по существу, если тебе все еще что-то будет неясно или если ты просто захочешь что-то уточнить. Договорились?</p>
   <p>Шосс согласно кивнул, и они приступили к делу.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Когда-то Проклятый Инквизитор носил имя Жозеф Моро. Он с ранних лет остался сиротой в результате жестокого шторма, обрушившегося на побережье. Его отец, рыбак, сгинул в морской пучине, захваченный неукротимой яростью стихии. Мать быстро последовала за ним от разыгравшейся болезни легких, едва оплакав своего мужа. Осиротевшего мальчика взял под опеку местный священник. В округе поговаривали, что ураган был вызван колдовством и в нем повинны ведьмы. Болезненный, с развитым воображением мальчик безоговорочно поверил этим слухам и с молодых лет проникся лютой ненавистью к ведьмам и колдунам, хотя еще не до конца отдавал себе отчета в том, кто же они такие. Любую горбатую старуху с неприятным выражением лица он готов был заподозрить в ведьмовстве. Он считал, что ведьмы отняли у него семью, и мечтал отомстить им за все свои горести. Жозеф стал искать ответы в религиозных книгах, которые в достаточном количестве имелись в церкви и в доме священника. Того безмерно радовало усердие, с каким мальчик, едва научившись с его помощью как следует читать, изучал религиозные тексты и расспрашивал о прочитанном. Хотя священника иногда несколько беспокоили его странные вопросы, он считал, что это от излишней старательности и любознательности, что вообще это знак божий и мальчику суждено пойти в служители церкви. Может быть, даже стать большим знатоком богословия и достичь высокого духовного звания. Он охотно посвящал свободное время своему приемному сыну, рассказывая тому все, что знал сам, помогая читать книги и разбираться в их текстах и смысле. Жозеф прислуживал ему в церкви, а священник рассказывал мальчику о Священном писании, о добре и зле, о служителях церкви и ради чего она существует, о Боге, о дьяволе и его приспешниках. Жозеф задавал много вопросов. И священник поведывал ему о ведьмах и колдунах, о том, как они продают свои души дьяволу и вредят добрым христианам, и как служители церкви стоят на страже душ своей паствы. Он не очень любил, когда Жозеф настойчиво спрашивал его о том, как надо бороться с теми, кто продал свою душу нечистому или впал в ересь. Священник мягко старался перевести разговор на другую тему, считая, что на мальчика оказывает влияние перенесенная им потеря и он слишком буквально воспринимает некоторые вещи.</p>
   <p>Шли годы. Жозеф подрос. По-прежнему помогая своему второму отцу служить в божьем храме, он начал формировать свои собственные идеи, которые не всегда приходились священнику по душе. Но тот находил, что в них, возможно, присутствует искра священного пламени борьбы за веру и души паствы. Что он сам, быть может, слишком привык к мирному существованию в богом забытом уголке провинции на берегу моря, а мир тем временем нуждается в служителях церкви с огнем в сердце и пламенем на устах. Как раз примерно в то время Жозеф стал выражаться в том духе, что лиц, подозреваемых в колдовстве и дьяволопоклонничестве, нужно хватать и допрашивать с пристрастием, выбивая у них признание, а не дожидаться, пока они свершат свое очередное черное дело. Он развивал свою мысль далее, полагая, что отступники от святой католической веры, в том числе и еретики, несут в себе зерна разрушения всего христианского мира. Жозеф считал, что еретик есть носитель будущего грехопадения мира, тлетворное влияние которого способствует ослаблению святой силы истинной веры, католической церкви и моральных устоев общества, на страже которых и стоит церковь. А таких носителей надо выжигать каленым железом, если уж не удается их вернуть обратно в лоно церкви. Выжигать во имя будущих поколений, которые могут все больше поддаваться лжеучениям, ибо человек слаб, и тогда мир со временем скатится в пучину ложной веры, греха и отчаяния, и остановить его падение будет уже не в силах человеческих.</p>
   <p>Тем не менее однажды священник понял, что более не в силах контролировать мысли и побуждения своего приемного сына. Сведений о том происшествии сохранилось немного, но вроде бы случилось нечто такое, что заставило святого отца отправить Жозефа продолжать свое религиозное образование в один из монастырей, где у него сохранились связи с настоятелем. Вроде бы однажды он еле оттащил Жозефа с горящим факелом от дома одной престарелой женщины, который был обложен охапками хвороста. Жозеф своим красноречием и воинственными идеями умудрился сбить с толку достаточно местных жителей, и они помогли ему загнать несчастную женщину в дом, запереть ее там и обложить ее жилище хворостом и соломой. Жозеф считал, что она — ведьма. Та самая, что наслала несколько лет назад на побережье ужасающий шторм. Он привел в доказательство своих слов целую цепь замысловатых рассуждений и здорово запорошил мозги суеверным селянам, которые сами недолюбливали эту женщину. Причем главным образом за то, что она вела одинокий, странноватый образ жизни и умела выхаживать болезни при помощи трав и настоек, а не молитв и святой воды. Лишь вмешательство священника как авторитетного представителя церкви остановило это безрассудство. Священник имел долгий разговор с Жозефом, после которого понял, что его воспитанник слишком неправильно и радикально воспринимает многие вещи. Он поставил себе это в вину, сокрушаясь, что был недостаточно хорошим духовным наставником и плохо учил своего приемного сына, раз в результате стало получаться совсем не то, чего он ожидал. Тогда священник отправил Жозефа в тот монастырь в надежде, что ученые святые отцы закончат его воспитание как полагается и направят огонь веры, бушующий в его сердце, в нужное и праведное русло. Больше он Жозефа никогда не видел. Его преклонный возраст избавил его от того ужаса, который он мог испытать, случись ему каким-то образом узнать, кем впоследствии стал его воспитанник. Он умер в покое и благости полтора года спустя. Что же касается той бедной женщины, то однажды ночью ее дом охватил огонь, бушевавший так яростно, что сжег дотла все строение вместе с хозяйкой. Были основания предполагать, что это сделал кто-то из тех, в чье сердце Жозеф бросил зерна страха и ненависти, обращая гнездящиеся в подсознании суеверия против своего ближнего, который чем-то отличается по поведению и образу мыслей. Это была первая жертва будущего Инквизитора.</p>
   <p>Два года Жозеф провел в монастыре бенедиктинцев в одной из отдаленных провинций Франции. Настоятель монастыря, престарелый добрый аббат, внял письму своего давнего друга и, взяв под опеку юного Жозефа, принялся за его воспитание и образование. При монастыре находилась огромная библиотека и школа. Жозеф получил доступ к невероятному количеству книг, за которые он принялся с пламенным усердием. Аббат тоже заметил, что юноша переполнен радикальными идеями, некоторые из них могли внушить ужас своей жестокостью и фанатизмом. Он посчитал, что усердный труд, молитвы и учение мудрых святых отцов-бенедиктинцев способствуют просветлению горячего ума. Он строго-настрого запретил Жозефу высказывать свои мысли где-либо вне стен монастыря, а если уж он захочет вести беседу, то для этого существуют сам настоятель и святые отцы, в обязанности которых входит образование и наставление на путь истинный как заблудших душ, так и будущих служителей церкви. Аббат объяснил Жозефу, что недостаток образования и отсутствие сведущих учителей привели к тому, что пытливый и горячий ум юноши был фактически предоставлен самому себе, так как его приемный отец был не в состоянии удовлетворить все его жадно и бурно  развивавшиеся интересы. Аббат говорил, что Жозефу необходимо смирение, послушание и усердный труд. Он должен слушать своих наставников, внимать их словам, читать все, что они скажут. Аббат, к несчастью, тоже посчитал, что в новом послушнике есть пламя истинной веры, только оно пока слишком дикое и необузданное, и что должное воспитание и образование могут сделать из этого юноши хорошего служителя церкви. Может быть, даже выдающегося.</p>
   <p>Жозеф был послушен и за стенами монастыря ни с кем не заговаривал на тему своих мыслей, которые он, повинуясь обстоятельствам, загнал внутрь себя и, должно быть, давал им волю, только оставаясь наедине с собой и распятием. Он усердно трудился, проводил много времени в молитвах, а все свободное время просиживал в библиотеке, изучая древние пыльные фолианты, рукописи и многочисленные книги. При первой же возможности, получая разрешение от своих наставников, он задавал им множество вопросов, и святым отцам зачастую не без труда удавалось удовлетворять его интерес. Однако, как ни старался Жозеф скрывать свои воинственные взгляды, которые, как он убеждался, слишком часто вызывали неудовольствие и непонимание окружающих монахов, в духовном диспуте нет-нет да и проявлялся его агрессивный настрой и радикальность суждений. Однажды наставники юноши сообщили настоятелю, что у них вызывает серьезное беспокойство их воспитанник и что они считают необходимым перевести его на более суровый режим. Кое-кто из старейших монахов даже высказал мысль, что подобный человек в миру опасен и семена его идей, брошенные на благодатную почву, могут попросту взорвать людей. Нельзя утверждать наверняка, но, должно быть, каким-то образом Жозеф узнал суть этого разговора, ибо еще до того, как аббат принял решение, юноша явился к настоятелю и якобы чистосердечно признал, что в душе его существует много заблуждений, но с божьей помощью и помощью святых отцов он постарается преодолеть их и овладеть истинным и праведным учением. Кто знает, что наговорил настоятелю Жозеф, однако тот поверил ему и оставил все как есть. Должно быть, именно тогда Жозеф стал хитрее, поняв, что далеко не с каждым человеком, тем более духовного сана, можно обсуждать то, что он считал истинно правильным. Значительно позже в записях тогда уже Инквизитора были найдены бумаги, где Жозеф отмечал малодушие и излишнюю, порой недопустимую, мягкость тех святых отцов, с кем ему приходилось иметь дело. Он находил своих наставников образованными и высокодуховными людьми, но в то же время отмечал, что чрезмерная мягкосердечность и неприятие радикальных методов в перспективе являются ядом замедленного действия, поскольку паству надо держать в ежовых рукавицах и бдительно охранять от любого вредоносного воздействия, случайного ли либо по велению чье-то злой воли. Поздно будет заливать угли, когда крышу охватит пожар.</p>
   <p>Кто знает, как бы повернулось дело, если бы престарелый аббат вскорости не почил. Вроде бы в его бумагах значилось что-то такое, что могло повредить Жозефу в его дальнейшей карьере, но свидетельств не сохранилось. Было лишь одно упоминание, в котором говорилось, что был документ касательно судьбы послушника Жозефа, но с его текстом не успели ознакомиться в силу ряда обстоятельств, а позже он бесследно исчез. Так или иначе, Жозеф остался в монастыре, и в должность вступил новый настоятель.</p>
   <p> Вскоре судьба Жозефа стала кардинально меняться. Новый настоятель, оказавшийся на своем месте по протекции одного из влиятельных кланов подле Святого престола, принадлежал к служителям церкви, которые видели себя скорее в кирасе с огненным мечом, чем в сутане с Библией в руках. Непосредственно этот аббат в жизни своих воинственных взглядов не применял, ограничиваясь теоретическими диспутами, однако водил тесное знакомство с людьми весьма радикального мировоззрения. Быстро войдя в новое положение и познакомившись со всеми обитателями монастыря, новый настоятель оказался наслышан и о Жозефе. Он пригласил юношу к себе для беседы. Жозеф поначалу был очень осторожен и выражался крайне осмотрительно. Аббат это понял и напрямую спросил его о причинах скрытности. Жозеф рискнул и ответил как есть — мол, его идеи обычно не только не принимали, но и побаивались их. Новый аббат заявил, что с ним послушник Жозеф может быть совершенно откровенен.</p>
   <p> После нескольких продолжительных разговоров с юношей аббат оказался весьма доволен своей находкой, заявив, что доныне окружавшие его люди просто не могли оценить весь его потенциал, и он знает, где молодой человек сможет найти прекрасное применение своим убеждениям и способностям на благо людей и матери-церкви. Он сказал, что люди, с которыми до сих пор приходилось иметь дело Жозефу, несомненно достойные, но, к сожалению, недопустимо заблуждающиеся (не будем уточнять почему, ибо тут не столько вера, сколько политика) касательно такого направления служения Господу, как Святая Инквизиция. Здесь, во Франции, как ни прискорбно, Святая Инквизиция не имеет должного почитания и правильного к себе отношения, но он, настоятель, знает, куда направить огонь веры, бушующий в сердце юноши. И очень хорошо, что Жозеф не успел принять постриг в монастыре бенедиктинцев, так как он, настоятель, намеревается отправить его в Рим с рекомендательным письмом к своему хорошему другу — аббату монастыря доминиканцев.</p>
   <p> Вскорости Жозеф действительно оказался в Вечном городе и вступил под стены одного из доминиканских монастырей. Его настоятель, человек безмерно преданный делу святой инквизиции, оценил юношу по достоинству, упомянув при этом, что его старый друг, ныне аббат бенедиктинского монастыря, не ошибся, прислав к нему Жозефа.</p>
   <p> Если прежде на распаляющееся в душе Жозефа пламя лили воду, то теперь туда стали подливать масло. Жозеф оказался среди своих. Его убеждения пришлись тут как нельзя ко двору. Больше никто не говорил ему, что так неправильно или что это недопустимо, что он заблуждается или неверно понимает роль духовного пастыря. Единственное, в чем его настойчиво убеждали новые учителя, было то, что заблудшую душу все же надо в первую очередь непременно попытаться вернуть в лоно церкви, а крайние методы должно применять, когда нет другого выхода. Одобряя пыл нового послушника и находя его мысли и суждения достойными дела святой инквизиции, его нынешние наставники наперебой втолковывали ему главным образом то, что высшей целью святой инквизиции является спасение заблудшей души, даже если сама душа этого не понимает.</p>
   <p> Жозеф с утроенным рвением усердствовал в своем новом пристанище и был безмерно счастлив, что его наконец услышали. Как одного из самых многообещающих послушников его допускали к практике на судебных заседаниях святой инквизиции, где он проявлял себя наилучшим образом. Настоятель доминиканского монастыря всем начал ставить Жозефа в пример, говоря, что в сердце этого молодого человека бушует праведный огонь и что когда-нибудь он станет одним из столпов святой инквизиции на благо всему христианскому миру. Несмотря на то, что он с ласковой улыбкой иной раз ставил Жозефу на вид его слишком суровые высказывания и предложения, он, тем не менее, говорил, что если одни служители инквизиции призваны возвращать грешников в лоно церкви, то другие вооружены огненным мечом, карающим всех врагов святой католической церкви. Он говорил, что Жозеф далеко пойдет, ибо священное пламя веры, горящее в его душе, не может оставаться не у дел, или он, настоятель, сам будет вменять себе это в вину.</p>
   <p> В ускоренные сроки Жозеф принял постриг и стал одним из монахов-доминиканцев. После этого его определили в состав инквизиторов.</p>
   <p> На поприще инквизиции Жозеф проявил недюжинное рвение. За десять лет на его счету оказалось немало грешников, которых он вернул в лоно церкви. Но еще больше еретиков, которых предали мучительной смерти. Жозеф жег еретиков и топил ведьм сотнями. Он считал единственно истинным учение, что избавиться от ереси можно только избавившись от еретиков, причем он с каждым годом все меньше верил в раскаяние последних. Жозеф полагал, что человек, однажды впавший в ересь, уже достаточно запятнал свою душу, чтобы очистить ее простым покаянием и епитимьей.</p>
   <p> Жозефу было всего около тридцати пяти лет, когда высшие чины инквизиции, люди, обладавшие огромной властью и могуществом, неоднократно отмечавшие его рвение и повышавшие по служебной лестнице, решили, что этот человек, прекрасно проявивший себя на поприще защитника святой веры и матери-церкви, достоин рукоположения в сан епископа. Хотя у епископов полномочия на инквизиторскую деятельность перешли к доминиканцам, верховные инквизиторы решили, что самых выдающихся своих служителей надо выдвигать на крупные церковные должности, где они смогут способствовать укреплению влияния инквизиции, содействуя ей и распространяя ее власть на самые отдаленные уголки христианского мира. Тем более никто не будет против, если новый епископ будет лично возглавлять инквизиционные трибуналы в своей епархии. Так Жозеф Моро принял сан епископа.</p>
   <p> Есть свидетельства, что спустя несколько лет он вполне мог стать архиепископом. Однако этому помешала цепь событий, начало которым было положено появившимся странным слухам касательно деятельности епископа Моро. Поначалу разрозненные и противоречивые, спустя время они начали облекаться во вполне конкретную форму. Стали поговаривать, что епископ перешел все грани жестокости и в своем фанатизме пересек черту, отделяющую служителя церкви от создателя собственного культа. Если первые слухи касательно жестокости руководители инквизиции пропускали мимо ушей, так как методы, применяемые инквизицией, никак не могли характеризоваться как мягкие, то появление слухов о том, что епископ Моро проповедует свое учение, вызвало некоторое беспокойство с их стороны. Это потребовало проверки, но, учитывая тот факт, что епископ состоял на самом лучшем счету и его представляли одним из самых преданных делу святой инквизиции, проверка носила скорее формальный характер. На тот момент все закончилось тем, что проверяющие лишь мягко упрекнули Жозефа Моро в излишне суровых методах по отношению к людям, заслуживающим большего снисхождения. И только. Жозеф вроде бы внял этим предписаниям, и некоторое время все шло замечательно. До тех пор, пока волею судьбы из епископского замка не сбежал священник отец Бернар. То, что он стал рассказывать, было немедленно запрещено к огласке и стало закрытым делом, которое расследовали исключительно высшие церковные чины. Отец Бернар поведал ужасные вещи. Епископ Моро содержал в подвалах своего замка множество узников, которых он именовал очень опасными грешниками, и считал, что подлинное искупление они могут обрести только через продолжительные нечеловеческие страдания и мучительную смерть. Отец Бернар рассказал, что он, будучи священником в одной сельской церкви, всю жизнь проповедовал любовь к Богу и ближнему, и что он всегда был противником всяческого насилия, будучи убежден, что добро никогда нельзя посеять силой и лишь добрая воля может привести человека к подлинной душевной свободе. Трения с епископом возникли у него тогда, когда инквизиторы по приказу последнего схватили двух женщин по сомнительному обвинению в колдовстве. Зная репутацию епископа Моро, священник поспешил заступиться за них, однако было уже поздно — несчастные дали признательные показания под пыткой, что являлось главным доказательством. Священник пригрозил устроить скандал, не убоявшись высокого сана председателя инквизиционного трибунала, ибо клятвенно заверял, что лично готов засвидетельствовать невиновность этих женщин, так как указанные события происходили в то время, когда он лично этих женщин видел и знал, чем они занимались. Он говорил, что если слова священнослужителя менее значимы слов, вырванных пыткой, то он, если понадобится, дойдет до самого Рима, чтобы установить истину. Епископ выразил сожаление, что возможно, произошла ошибка, если святой отец не заблуждается, но в таком случае женщины могут винить только самих себя, если они настолько смалодушничали, что признались в чудовищном грехе. Но он, епископ, обязательно будет молиться за их души, чтобы они без тени греха прошли райские врата. Священник спросил, как это надо понимать. Выяснилось, что женщины, не выдержав пыток, умерли. Священник потребовал, чтобы ему показали тела, однако ему было отказано со ссылкой на какие-то проволочки в судебных процедурах. Тогда он сам умудрился проникнуть туда, где находились покойницы, и пришел в ужас. Он еле узнал их, настолько они были обезображены пыткой. В величайшем гневе он явился в замок к епископу Моро, крича, что он этого так не оставит и что подобное злодеяние, исходящее от человека, который призван стоять на страже веры, не должно оставаться безнаказанным. Он кричал, что если епископ немедленно не предоставит ему удовлетворительных объяснений своим действиям, он тотчас же отправится в Рим и приложит все силы для того, чтобы довести эту историю до ушей высших церковных лиц. Епископ принял его на удивление благосклонно. Он первым делом выразил глубокое сожаление касательно случившегося и пообещал, что будет проведено тщательное расследование и люди, причастные к свершенной несправедливости, понесут наказание. Если же выяснится, что и он сам поспособствовал этой ужасной ошибке, то у него достанет сил и смелости наложить наказание и на себя. Епископ предложил священнику остановиться у него в замке на несколько дней и за продолжительными беседами установить истину. Удивленный священник согласился. Несколько вечеров они вели с епископом Моро беседы, ход которых казался священнику странным. Епископ постоянно пытался отклониться от сути разговора, интересуясь тем, как святой отец смотрит на такой-то вопрос и на такой-то, и каково его мнение касательно того-то и того-то. Позже выяснилось, каков был истинный смысл этих бесед. В соседней комнате сидели специальные люди и все записывали в присутствии свидетелей. Епископ, будучи очень красноречивым, умным и хитрым человеком, обладал способностями, которые могли бы сделать честь любому прожженному интригану и казуисту. Он сплел целую сеть вокруг ничего не подозревавшего священника, вызывая его на откровенность и ловко подводя под тщательно вырытые и замаскированные ловушки. И однажды утром священник прямо в замке епископа был арестован по обвинению в ереси. Дело было сфабриковано почти идеально. Собственные слова святого отца были так мастерски записаны и истолкованы в присутствии свидетелей, что даже у любого, самого изощренного законника не оставалось бы ни малейшей возможности противостоять инициации инквизиционного трибунала над священником, который, тем более, принадлежал епархии епископа Моро, что существенно упрощало дело. Священник отрицал все предъявленные обвинения, хотя прекрасно сознавал, чем это ему грозит, и, учитывая, что подсудимый отказался от добровольного раскаяния, следствие перешло ко второй стадии — пыткам. После них подсудимый уже не мог был освобожден, приговоренный всего лишь к епитимье той или иной степени тяжести. В лучшем случае вторая стадия следствия заканчивалась длительным тюремным заключением. Однако священник, отец Бернар, умер под пытками, о чем с прискорбием было записано в деле, как о человеке, чью душу, учитывая его сан, не удалось очистить от греха. Однако мертвые не сбегают и показаний не дают. На деле выяснилось, что все обстояло гораздо хуже.</p>
   <p> Отец Бернар был заключен в подвалы епископского замка и подвергнут жесточайшим и умелым пыткам. Умение пытать заключалось прежде всего в том, что жертва не должна была вскорости или неожиданно умереть. Прилагались все усилия к тому, чтобы несчастный жил запланированное мучителями время, которое могло составлять от месяца и длиться больше года. Жозеф Моро лично приходил навестить священника и неоднократно распространялся о том, что такие вот "святоши" в результате и доведут святую католическую церковь до упадка, а христиан до полного грехопадения. Священник пытался взывать к голосу разума, но вдруг увидел, что в глазах епископа отчетливо читается фанатичное безумие. Это перепугало его куда больше, чем предстоящие муки в руках искусных палачей. Он перестал бояться за собственную жизнь. Он в первую очередь боялся того, каких еще злодеяний натворит этот человек, занимая столь высокий пост.</p>
   <p> Священника пытали и мучили несколько месяцев после того, как он уже был официально мертв. Епископ говорил, что лишь через боль и страдания душа может очиститься в достаточной степени, чтобы принять смерть и отправиться в райские кущи. Тогда отец Бернар впервые услышал, как кто-то из окружения епископа называл его между собой не по имени или сану, а Истинным Инквизитором, с большой буквы, словно очерчивая его обособленную миссию.</p>
   <p> Отец Бернар показывал на закрытом следствии по делу Жозефа Моро, что в подвалах епископского замка содержалось множество узников, многие из которых официально давно считались умершими. На протяжении долгих лет епископ Моро безнаказанно сеял в подземельях своей вотчины боль, страдания и чудовищную жестокость. О законности этих действий говорить даже не приходилось.</p>
   <p> Сбежал отец Бернар поистине чудом. Во-первых, потому что он еще мог самостоятельно ходить. Во-вторых, потому что, должно быть, сам Господь Бог послал ему нового тюремщика в лице послушника-доминиканца, мать которого отец Бернар много лет назад спас от верной смерти и который сохранил к священнику достаточно чувств, чтобы они пересилили влияние Истинного Инквизитора. В-третьих, потому что ему удалось добраться до тех мест, где влияния епископа Моро было недостаточно, чтобы схватить человека, явившегося с ошеломляющими обвинениями в его адрес.</p>
   <p> Комиссия, заслушавшая отца Бернара, была на распутье. С одной стороны, документы по трибуналу над этим священником были в полном порядке. Епископ Жозеф Моро был на лучшем счету у отцов-инквизиторов, пользовался покровительством самых влиятельных из них и имел отличную репутацию борца за веру, пусть даже излишне усердного. С другой стороны, припомнились прежние слухи, ходившие в епархии епископа. И никак нельзя было отрицать тот факт, что священник, обвиненный в ереси по всем правилам и осужденный трибуналом инквизиции под председательством епископа Моро, должен уже семь месяцев как быть мертв по документам того же самого трибунала, что вел следствие по его делу. К сожалению, надо сказать, что даже тогда репутация епископа Моро почти не пошатнулась. Однако случай требовал проверки, раз уж налицо оказался живой священник-еретик, которому давным-давно полагалось лежать в могиле, и было принято решение учинить негласную инспекцию деятельности епископа-инквизитора. Поскольку расследование, инициированное в связи с заявлениями "воскресшего" отца Бернара, было закрытым, инспекция не могла наделать нежелательной шумихи и скомпрометировать епископа, буде он окажется ни в чем не повинным, в чем не сомневалось подавляющее большинство членов комиссии.</p>
   <p> Исходя из имеющихся данных, можно предположить, что Жозефа Моро предупредили обо всем заранее. Должно быть, у него были свои преданные люди, которые поддались влиянию его опасных учений и впитали в себя семена ненависти по отношению к любому инакомыслящему, давшую в их сердцах соответствующие всходы. К тому времени, как инспекция объявилась в его епархии и приступила к своему расследованию, предъявив ему, с выражением искреннего сожаления полномочия на свою деятельность, епископ Моро успел уничтожить большую часть улик против себя. Большую, однако не всю. Инспекция обнаружила, что во многих делах есть странные несоответствия по времени смерти и погребения. Если же их соотнести с фактическими захоронениями, получалось что-то совсем немыслимое, никак не совпадающее ни по числу, ни по срокам. Опрос свидетелей из ряда всех, кто так или иначе принимал хоть какое-то участие в инквизиционных трибуналах внес в проверяющих изрядное смятение. Прямых свидетельств против епископа Моро, кроме заявления отца Бернара, не было ни одного, зато косвенных с каждым днем становилось все больше. Наконец члены инспекции, изначально настроенные к Жозефу Моро весьма благожелательно, решили сделать то, с чего, собственно, надо было начинать — проверить замок епископа. К тому времени там все было вычищено и вылизано. Однако среди членов инспекции тоже имелись инквизиторы, у которых был наметанный глаз и нюх на определенные вещи. Они не смогли подтвердить или опровергнуть то, что заявлял отец Бернар, однако, посовещавшись между собой, заключили, что в подвалах замка все не так гладко и что они интуитивно чувствуют что-то злое и преступное.</p>
   <p> Когда инспекция вернулась, она доложила комиссии обо всем, что им удалось узнать. В том числе и об обнаружении неких признаков того, что Жозеф Моро проповедовал среди своих единомышленников, поисками которых он негласно занимался, свое учение. Это не доказано, как и все остальное, но собрано слишком много косвенных свидетельств. Комиссия была очень удручена услышанным. С одной стороны, епископ Моро характеризовался как один из самых добросовестных, усердных и пламенных последователей идей и задач Святой Инквизиции, которого ждало большое будущее. С другой стороны, поведанное инспекцией, которая даже не скрывала, что изначально относилась к епископу более чем лояльно, не могло оставаться без внимания. Спустя целых две недели непрестанных совещаний и напряженных размышлений комиссия постановила продолжить расследование более тщательно, привлекая к нему тех людей и ресурсы, которые не были задействованы ранее, поскольку изначально считалось, учитывая репутацию епископа Моро, что в этом нет нужды. Жозеф Моро под предлогом отдыха и поправления здоровья должен быть временно отстранен от дел инквизиционного трибунала. Как епископ он может продолжать исполнять свои обязанности, но только в самом необходимом минимуме, чтобы не посеять в народе ненужные слухи. Во всем остальном ему предписывается назначить себе заместителей на время своего отдыха по здоровью, то есть на время расследования. Епископу Моро было выражено сожаление в связи с происходящим, однако отдельно отмечалось, что он должен понимать, насколько Святая Инквизиция должна быть безупречна и что в первую очередь она должна следить за чистотой собственных рядов. Также выражалось убеждение, что по окончании расследования все будет улажено и Жозеф Моро сможет вернуться к своим обязанностям на благо святой католической церкви.</p>
   <p> Казалось бы, епископ вполне мог подчистить концы, выждать время, и когда расследование зашло бы в тупик, он был бы полностью оправдан от всяких подозрений, потому что с мастерством и красноречием Моро опровергнуть все косвенные улики не составило бы труда. Наверняка он смог бы сочинить и правдоподобную историю появления отца Бернара. Однако все вышло иначе. Сумасшествие, которое заприметил в глазах епископа отец Бернар, уже не могло действовать рационально. Голос разума угас, поглощенный бушующим огнем слепого фанатизма, который однажды превратился в безумие, и этот момент так никто и не сумел заметить.</p>
   <p> Жозеф Моро воспринял это как вызов. Как отчуждение со стороны тех, кто еще недавно были его соратниками в деле Святой Инквизиции, и кто теперь поворачивался против него. Кто прежде плечом к плечу сражался подле него с еретиками и ведьмовством и теперь отступился от него, едва ему удалось начать наносить ереси чувствительные удары. Как глубоко, должно быть, ересь пустила свои корни, если светочи церкви усомнились в праведности его действий, внимая богохульным словам прожженных еретиков! Как, должно быть, сильно действует ее проклятый яд, если он начал проникать в сердца высших и лучших представителей католической церкви! Значит, он был недостаточно суров в искоренении этой заразы. Пора собираться в крестовый поход против скверны. Пока он жив, она не будет властвовать на этой земле. Он сплотит вокруг себя всех преданных делу Истинной Инквизиции и поведет беспощадную борьбу против всего богопротивного и против всех, кто попустительствует этому. Да будет так.</p>
   <p> Вскоре стало известно, что епископ, удалившись в свой замок, занят там какими-то недобрыми делами, причем число его последователей постепенно растет. Большую часть его окружения составляли монахи-доминиканцы, среди которых он своими речами посеял сомнение и, сбив с толку, полностью подчинил своим идеям их разум и волю, являя собой истинно верное учение, которое может исходить только от Истинного Инквизитора. Более поздние расследования показали, что своих верных последователей Жозеф Моро стал вербовать задолго до того, как занял свой высокий пост. Некий Алонсо Дельпьеро был его самым первым учеником и попал под влияние будущего епископа-инквизитора еще в школе при бенедиктинском монастыре! Невероятно, но уже тогда совсем молодой Жозеф Моро целенаправленно вливал свой яд в разум уязвимых для этого людей. Его последователи обнаружились и в окружении весьма высокопоставленных духовных лиц, но, к счастью, позже были вовремя обезврежены — не без участия ордена Кары Господней.</p>
   <p> Деятельность расследования в отношении епископа Моро была еще далека от завершения, когда в замок к епископу прибыл кардинал Бальони, дабы положить конец растущим слухам. То, что увидел и услышал кардинал, повергло его в смятение и ужас. Безумие, поглотившее разум епископа, уже не отличало добро от зла. Изначально фанатично стремившийся защищать добро огненным мечом человек не заметил, как сам начал становиться средоточием зла. Кардинал заметил явные следы богопротивных вещей. Безумие бросило Жозефа Моро в объятия каббалистики и дьявола. В подземельях замка оказались заточены люди, из которых епископ Моро взялся изгнать нечистого и грех не менее греховными способами. Все это кардинал изложил дрожащим от волнения голосом, когда прибыл обратно в Вечный город. Он заявил, что епископ Моро, вне всякого сомнения, сеет зло и ненависть, и что он фактически стал богохульником, если не дьяволопоклонником. Он, кардинал, в полнейшем смятении, как такое могло произойти с человеком, который был достоин всяческих похвал и доверия, и когда это могло произойти. Но факт остается фактом.</p>
   <p> К сожалению, все официальные решения принимаются не быстро. Особенно когда дело весьма щекотливое и требует осторожного подхода и минимальной огласки. Инквизиция не могла допустить, чтобы одного из ее видных деятелей принародно признали богохульником и вероотступником. Этот инцидент было необходимо замять и ни в коем случае не делать достоянием гласности. Спустя длительное время, в течение которого высокопоставленные святые отцы совещались, что же им предпринять, а на деле, главным образом, выясняли свои клановые распри, Папой было подписана булла о лишении Жозефа Моро сана епископа и отлучении его от церкви. К сожалению, за это время Жозеф успел натворить немало зла и подготовить пути к отступлению. Была сделана еще одна ошибка. Пока в высших кругах решали, надо ли арестовывать теперь уже бывшего епископа, и если надо, то что с ним делать дальше, и как провести этот процесс тайно и без свидетелей, бывшему епископу вручили буллу Папы о лишении сана и отлучении от церкви. Есть свидетельство, что Инквизитор, прочтя бумагу, громко расхохотался, бросил ее на пол и воззвал к своим последователям: "Вы видите, дети мои, как далеко простерла свой яд скверна?"</p>
   <p> Нет точных свидетельств, случилось ли последующее событие в присутствии папского посланца или же после его отъезда, однако достоверно известно, что в замке Инквизитора, бывшего епископа Моро, произошла ужасающая бойня. Многие из его последователей, всерьез напуганные папской буллой, прозрели и отказались подчиняться тому, кого они называли своим духовным наставником и Истинным Инквизитором. Жозеф Моро пришел в ярость. Он кричал, что не допустит скверны в своих собственных рядах и что нечестивцы никогда не заполучат души его верных доминиканцев. Алонсо Дельпьеро, встав во главе вооруженных фанатиков, устроил кровавую резню, в которой были безжалостно убиты все, кто более не хотел оставаться под влиянием Инквизитора. Надо отдать этим несчастным должное — их было большинство. Те, кто остался предан своему Истинному Инквизитору, давно потеряли свои души, заразившись его безумием. Но у Инквизитора нашлось еще около сотни преданных человек. С ними он ночью покинул свой замок в неизвестном направлении.</p>
   <p> Церковь потеряла его из виду, однако он с некоторых пор уже находился в поле зрения братьев из ордена Кары Господней. Братья понимали, что этот человек не остановится и, где бы он ни оказался, станет продолжать свою ужасающую деятельность, сея вокруг себя жестокость, страх и ненависть и подвергая несчастные жертвы своего безумия нечеловеческим пыткам и мучительной смерти. Орден Кары Господней, выделив его дело в отдельное производство, приложил все усилия, чтобы разыскать Жозефа Моро, и спустя пару лет он все же был найден.</p>
   <p> Можно лишь усматривать в этом руку судьбы. Можно полагать, что всему виной слепой случай. Но, быть может, Инквизитор заранее нашел сведения об этом месте и подготовил свое исчезновение задолго до того, как в этом возникла действительная необходимость. Присутствие Жозефа Моро было обнаружено в старой Нейской башне, расположенной в глубине Шеронского леса. Почти нигде и ни у кого не сохранилось о ней упоминаний, и лишь в архивах ордена Кары Господней содержались достаточно достоверные данные.</p>
   <p> Когда-то, в глубине веков, в этой башне обитал алхимик и астролог Ней. Никто не знал, ни откуда взялась эта башня, ни кто ее построил, ни когда это произошло. Первое упоминание о ней и было связано с появлением Нея, который пришел как-то в ближайшую деревню, чтобы купить еды и договориться с местным лавочником о том, чтобы каждые две недели он привозил тележку с едой и кое-какими необходимыми припасами к подножию башни, за что Ней будет щедро платить ему. Башню так и стали называть — Нейская.</p>
   <p> Трудно сказать, что породило эти слухи, но с годами за Неем закрепилась репутация сведущего астролога и хорошего знахаря. Время от времени люди, превозмогая страх, ходили к Нейской башне — и там астролог Ней с пугающей точностью предсказывал будущее, лечил разные хвори и продавал талисманы и обереги от сглаза и порчи, а также те, что были призваны приносить удачу и богатство. Одетый во все черное Ней с длинной белой бородой мог до смерти напугать одним своим видом, а когда он начинал ворожбу или свои магические ритуалы, кровь стыла в жилах. Местные священники кое-где пытались убедить своих прихожан не связываться с этим человеком, который занимается слишком подозрительными вещами, а знать свое будущее вообще от дьявола, ибо Бог запретил человеку это знание. Но несколько влиятельных богатых людей, включая деревенских старост, встали на защиту астролога Нея, говоря, что вреда он еще никому не принес, а вот то обстоятельство, что многим он подарил успех в делах и удачу в жизни, налицо. Подкреплялось это мнение тем, что в первую очередь им самим Ней предсказал благополучие и снабдил соответствующими талисманами на богатство и удачу, проведя необходимые ритуалы. Эти люди и вправду приумножили свое состояние, и теперь горой стояли за старца, пусть и страшноватого, зато принесшего им достаток и процветание, которого они отнюдь не собирались лишаться — а Ней давал понять, что ему под силу как наделить человека состоянием, так и наслать на него беду.</p>
   <p> Шли годы, и Нейская башня вместе с ее обитателем обрастала все большим количеством слухов, однако однажды все стало меняться. Потому что кроме астрологии и алхимии Ней практиковал также черную магию, а эксперименты с ней еще никогда не приводили ни к чему хорошему даже человека, связавшегося с ней из чистого любопытства и не имеющего перед собой задачу кому-либо навредить. Ней же, как впоследствии можно было предположить, практиковал ее давно, целеустремленно, и далеко не с добрыми целями.</p>
   <p> В округе за довольно короткое время пропало несколько младенцев. Люди ударились в панику. Налицо было колдовство, потому что никому кроме ведьмы или колдуна не могло прийти в голову украсть столько детей, которые исчезли совершенно бесследно. Поиски ни к чему не приводили, а тем временем дети продолжали пропадать, и уже не только грудные. В деревнях по ночам стали собирать вооруженные дозоры, обходившие округу с зажженными факелами. Родители запирали комнаты детей на замки и наглухо затворяли ставни, но все было бесполезно. Нет-нет, да и снова кто-нибудь исчезал. На Нея долго не падало подозрения. Ведь столько времени жил человек, и ничего не случалось. К тому же он пользовался поддержкой влиятельных лиц. Но бесконтрольные, звериные людские страхи способны преодолевать самые сильные авторитеты. Однажды один лесоруб, решивший самолично отправиться в лес и разузнать, не причастен ли загадочный астролог к охватившему окрестные деревни кошмару, вернулся в деревню бледный и перепуганный. Он уверял, что увидел ночью в лесу астролога, который быстрым шагом шел по направлению к своей башне и нес какой-то сверток. Сверток запищал. Это был грудной младенец. Лесоруб с топором в руках бросился за астрологом, хотя чувствовал, как его охватывает страх. Он крикнул Нею, чтобы тот немедленно отдал ребенка, но астролог сделал рукой какой-то знак и хриплым голосом выкрикнул непонятное слово, и на лесоруба невесть откуда бросился огромный черный волк. Будь лесоруб более трусливым или менее физически сильным малым, хищник разорвал бы его в клочья, но лесоруб не растерялся и встретил зверя топором и силой своих мышц. Пока он боролся с волком, Ней исчез. Лесоруб хотел было броситься за ним, но тут подумал, что никто не знает о произошедшем, и если он сгинет, то будет намного хуже, и со всех ног бросился в деревню за подмогой. Эта новость произвела эффект молнии, ударившей в амбар с запасами сена для лошадей королевской армии. Ибо только час назад пропал грудной мальчик в одной из семей. Страх и ярость жителей были неукротимы. Огромная толпа, вооруженная дубьем, вилами и факелами, устремилась в Шеронский лес по направлению к Нейской башне.</p>
   <p> Двор башни был заперт, но толпа выломала ворота и влилась за внешние стены, озираясь во все стороны. На верху башни замерцали всполохи зеленого света. Люди замерли на месте, замолчав и пытаясь всматриваться и вслушиваться. И вдруг оттуда послышался тихий плач младенца, который вдруг резко и отчаянно прервался, и вершину осветила яркая зеленая вспышка. Люди отчаянно и разъяренно взревели и бросились высаживать двери. Они долго не поддавались. Тогда мужчины срубили здоровенную ель и соорудили из нее импровизированный таран. Гнев придавал им сил, и под ударами тяжеленного ствола, увлекаемого десятками рук, дверь башни наконец-то подалась и разлетелась в щепки. Толпа ворвалась внутрь и принялась искать астролога, поднимаясь все выше и выше. Черного старца нигде не было видно. Когда люди добрались до вершины башни, их глазам предстало ужасное зрелище. Подле большого телескопа была нарисована перевернутая пентаграмма с горящими в ее углах черными свечами. В середине лежал бездыханный младенец с перерезанным горлом, а вокруг все было забрызгано кровью. Вопль ужаса и ярости раздался из десятков глоток. Люди бросились переворачивать башню вверх дном в поисках преступного астролога. И они нашли Нея. Он, крадучись, пробирался в подвалы, неся в руках большую книгу в черном кожаном переплете. Астролог уже почти скрылся за поворотом, когда был замечен. Преследуемый по пятам разъяренной толпой, он добежал до самого нижнего подвального помещения. Было совершенно непонятно, где старец хотел укрыться, но он совершенно целенаправленно бежал к дальней стене подвала. Один из крестьян не выдержал погони за негодяем и, застонав от натуги, швырнул ему в спину свои вилы. Мирное железо, привыкшее к рутинному разгребанию сена и коровьего навоза, пронзило астролога насквозь. Тот, уже почти добежавший до стены, захрипел, стал падать, протянул руки к шероховатому камню и… исчез. Исчез бесследно, словно никогда его и не было.</p>
   <p> Должно быть, тогда люди столкнулись с действием заклятья, которое позднее было наложено Проклятым Инквизитором на Нейскую башню и которое в переводе с латыни известно как "Присутствие зла". Суть его именно в том и состоит, что на определенное место чернокнижник накладывает такие чары, которые позволяют увидеть сокрытое только злу. Истинному злу.</p>
   <p> Толпа обыскала Нейскую башню сверху донизу, с каждой минутой убеждаясь в злодейской натуре черного старца. Когда же во дворе башни были обнаружены захоронения детей, их горю и гневу не было предела. Все подвалы тщательно обыскали и даже попробовали разломать кладку в том месте, где бесследно исчез дьявольский астролог, но все было тщетно. Лишь комья земли сыпались там, где люди надеялись увидеть подземный ход. Тогда селяне наполнили башню хворостом и соломой от подвала до самой крыши и подожгли. Гул пожарища был слышен за много миль вокруг, а его зарево сияло до самого горизонта, окрашивая верхушки мрачных древних деревьев яркими сполохами.</p>
   <p> С тех пор никто более не слышал об астрологе Нее. Заклинание "Присутствие зла" надежно скрыло от людских глаз потайную часть башни, однако сам астролог не дошел до спасительной черты всего несколько шагов, и лишь его бездыханный труп в падении пересек ее, увлекая с собой крепко прижатый фолиант в черном кожаном переплете.</p>
   <p> Он так бы и пролежал там долгие столетия, если бы в башне, спустя века, не появился новый обитатель — Жозеф Моро, который, поглощенный пылающим безумием, к тому времени уже являл собой самое настоящее зло. И заклинание открыло перед ним хранимую башней тайну. Жозеф Моро стал обладателем наследия астролога и некроманта Нея.</p>
   <p> К сожалению, орден Кары Господней узнал об этом далеко не сразу. Более того, слишком поздно. Интерес ордена к епископу Моро возник гораздо раньше, но носил наблюдательный характер. Никто даже предположить не мог, до чего может дойти этот человек со своими последователями. Душу его поглотил дьявол. Слепо веря в свои чудовищные фантазии, он, должно быть, воображал себя единственно видящим подлинный путь Истинной Инквизиции, с огненным мечом в руках, бредущим во мраке ереси, греха и заблуждений. Орден, поняв, какую опасность представляет собой этот человек, намеревался выследить его местопребывание и предать его в руки церковных властей. Однако к тому времени, как было обнаружено местонахождение Жозефа Моро, орден имел основания предполагать, что деятельность бывшего епископа настолько сильно пропитана вопиющим злом, что извещение официальных властей о том, где находится отлученный епископ, уже не является достаточным выходом из положения и дальнейшая политика невмешательства более недопустима. Сведения, регулярно получаемые орденом от своих агентов, стали показывать, что в одной из провинций отмечен рост числа пропавших людей, равно как и в соседних с ней, хоть и в меньшей степени. Когда это число выросло настолько, что его уже более невозможно было списывать на случайные обстоятельства, орден занялся поисками истинной причины. Пока светские власти занимались истреблением хищников и облавами на разбойничьи банды, орден искал корень зла совсем в иной сфере. Изначально поиски епископа Моро и расследование касательно подозрительно частого исчезновения людей были никак не связаны, однако однажды агенты донесли, что в окрестностях Шеронского леса, в относительной близости от города Шартра, время от времени появляются некие монахи-доминиканцы. Местные жители говорили, что они обитают где-то неподалеку, и уже довольно давно, однако никаких официальных мест их возможного пребывания обнаружено не было. Внимание данная область привлекала тем, что использование картографического метода с отметками всех зарегистрированных случаев с пропажами людей ясно указывало, что предполагаемый центр неизвестного очага находится где-то там. Окрестности Шартра были немедленно наводнены агентами ордена, которые старались отмечать все необычное, что происходит в округе. Они быстро вышли на след пресловутых доминиканских монахов и выяснили, что, судя по всему, местом их обиталища является старая Нейская башня. Подняв по этому месту документы из орденских архивов, руководители ордена Кары Господней не на шутку заволновались. Недоброе предчувствие охватило всех, кто занимался этим делом. С максимальным вниманием и осторожностью за башней и прилегающими окрестностями было установлено круглосуточное наблюдение. Спустя два месяца удалось установить личности нескольких из появлявшихся там доминиканцев. Два дела стали сводиться в единое целое. Среди странных черно-белых монахов были безошибочно опознаны ближайшие сподвижники бывшего епископа Моро.</p>
   <p> Когда стало ясно, что к многочисленным исчезновениям людей, скорее всего, причастны последователи Моро, — а ведь орден уже имел представление, что творилось в подвалах епископского замка, — вопрос о дальнейших действиях был спешно вынесен на экстренное заседание Совета Магистров. После недолгих прений было решено, что привлекать официальные лица будет слишком опасно. Если прежде орден намеревался сообщить о Жозефе Моро властям, едва только обнаружит его местонахождение, то теперь, когда дело о пропажах людей неожиданно привело к приверженцам бывшего епископа, да еще обосновавшимся в Нейской башне, ситуация представилась в совершенно ином свете. Руководители ордена сердцем чувствовали зло, но пока еще не имели прямых доказательств каких-либо злодеяний, которые позволили бы им действовать осмысленно, а не блуждать в потемках. Время от времени из башни и в башню проезжали крытые повозки, перевозившие припасы и всякую всячину. Было решено, инсценировав разбойничье нападение, захватить одну из таких возвращавшихся повозок вместе с возницами. Эта мера немедленно принесла свои плоды. В грузе провианта и разного насущного барахла было обнаружено двое обездвиженных, находящихся без памяти людей — мужчина и женщина. Когда их привели в чувство, они рассказали, что смогли. Их личности были установлены, и в кратчайшие сроки стало ясно — инквизитор Моро принялся за старое. Возницы, оказавшиеся переодетыми доминиканцами из числа последователей Жозефа Моро, выдержали все степени допроса, и их фанатичные выкрики оказались единственной пищей для протокола. За всем этим, теперь уже без сомнения, стоял Истинный Инквизитор, которого восторженно восхваляли схваченные доминиканцы, пока не испустили дух.</p>
   <p> Масштабы его деятельности были пугающими. Число предполагаемых жертв Жозефа Моро исчислялось в лучшем случае сотнями. В Совете Магистров громогласно озвучивались предложения немедленно ударить по гнезду бывшего епископа, который уже совершенно точно там присутствовал. Ведь кое-кто из местных жителей, с которыми доминиканцы имели дело по торговой части, говорил, что среди обитателей замка есть человек епископского звания в соответствующих одеяниях, должно быть, удалившийся от суетного мира для тихой и благочестивой жизни в кругу приближенных. Однако более трезво мыслящие магистры, хоть и понимая, что каждый день промедления может приводить к новым жертвам, настояли на том, чтобы в полной мере получить доказательства преступных злодеяний Жозефа Моро. Это было жестко мотивировано тем, что никто не знает, как бывший епископ на этот раз организовал свое дело, и необдуманный силовой рейд может попросту привести к тому, что Моро с большей частью своих людей опять скроется, а орден так и не узнает ни схемы его преступлений, ни его планов, ни чего-либо вообще. А если бегство епископа приведет к тому, что он продолжит свою деятельность в другом месте, то вся тяжесть его злодейств полным грузом вины ляжет на орден Кары Господней.</p>
   <p> В кратчайшие сроки были подготовлены двое добровольцев, которые должны были изображать прибывших доминиканцев, ищущих пути Истинного Инквизитора. Для них была придумана достаточно правдоподобная легенда, на опровержение которой у обитателей Нейской башни ушло бы какое-то время, и его должно было оказаться достаточно для того, чтобы орден успел принять решительные меры. С Божьей помощью, эти люди оказались за стенами Нейской башни, и от них с нетерпением стали ожидать сведений.</p>
   <p> Сведения не заставили себя ждать. Однажды ночью к обосновавшемуся неподалеку от Шеронского леса авангарду рыцарского отряда, находившегося там под видом игр на импровизированном тренировочном ристалище, прибежал еле живой от ужаса один из лжедоминиканцев. То, что он поведал, заставило зашевелиться от ужаса волосы на головах бывалых воинов.</p>
   <p> К новичкам в башне отнеслись с должной осторожностью, но они с честью выполнили свою задачу. Довольно быстро им удалось установить, что последователи Жозефа Моро регулярно занимались похищением жертв, привозя их в крытых телегах в бесчувственном виде, должно быть, опоенными каким-то зельем, для водворения в подвалы Нейской башни. Удостоверившись, что всех похищенных людей свозили именно сюда, агенты ордена при первой же удобной возможности проникли в подвал и… выдали себя. Того, что они увидели, не могла выдержать никакая психика, и ни один человек, не причастный к происходящему, не смог бы удержать себя в руках. Подвалы были наполнены ужасом, страданиями, безумием и смертью. Груды растерзанных тел громоздились в каких-то особых изощренных клетках, испещренных каббалистическими знаками. Свет черных свечей озарял застенки, где еще живые несчастные ждали своей участи. Вопли истязаемых оглашали сумрачные древние своды, а запах крови, смешанный с запахами тления и смерти, царил и властвовал повсеместно и, казалось, впитывался в одежду и в самые поры тела и души. Тот, кому удалось каким-то чудом выбраться оттуда, рассказал, что его товарища схватили, а его, должно быть, уберег сам Господь, чтобы он смог поведать о дьявольских кошмарах Нейской башни.</p>
   <p> Гонец загнал несколько лошадей, чтобы доставить эти новости в Совет Магистров. Решение последовало незамедлительно — всеми имеющимися в округе силами ударить по Нейской башне, окружив ее цепочкой стрелков на расстоянии гарантированного поражения из лука.</p>
   <p> Ночью Нейская башня была окружена длинной цепью лучников. Утром в Шеронский лес въехал большой отряд рыцарей. Едва ли меньший отряд уже загодя пробирался через дремучий лес, чтобы зайти Нейской башне в тыл и в момент удара соединиться с отрядом, прибывающим по дороге. В назначенный момент они встретились у стены, опоясывавшей зловещее строение. Когда закованные в латы, до зубов вооруженные рыцари, сверкая доспехами и фамильными гербами, появились в окружении множества пехотинцев, казалось, что логово бывшего епископа окружила целая армия. Ворота оказались наглухо закрытыми. За ними раздавались громкие тревожные возгласы и чей-то мощный, уверенный глас, раздающий приказания и как будто ободряющий тех, к кому он обращался. Для воинов, прибывших под стены Нейской башни, запертые и, как выяснилось, забаррикадированные ворота не являлись препятствием. В считанные минуты их разнесли, и массивные дубовые створки бессильно повисли, искореженные и поверженные. Предводители отрядов, доблестные воины и лучшие сыны ордена Кары Господней первыми ворвались во двор. Там их ждало зрелище, которое они запомнили до конца своих дней.</p>
   <p> Между воротами и входом в башню в парадном облачении с развевающейся алой мантией стоял Жозеф Моро. Его надменное, жестокое лицо выражало презрение и ненависть. Горящие глаза на бледном лице сверлили взглядом вливающихся во двор через ворота вооруженных людей, многие из которых были отмечены алыми крестами. Бывший епископ стоял посреди начертанной на земле пентаграммы, по углам которой горели большие черные свечи, пентаграммы, начертанной свежей, еще дымящейся кровью, в каждом лепестке которой лежало истекающее кровью тело. Инквизитор железной хваткой стискивал перед собой молодую, насмерть перепуганную женщину. Несчастная была связана по рукам и ногам. Рот ее был заткнут, по лицу лились слезы, а тело сотрясали беззвучные рыдания. Она не могла кричать, но ее залитые слезами глаза с отчаянной надеждой обратились к людям впереди, которые выстраивались полукругом перед жутким зрелищем. Инквизитор словно прикрывался ее телом. У горла пленницы блеснул длинный кривой нож, испещренный зловещими знаками и рунами.</p>
   <p>— Я ждал вас, нечестивцы! — громовым голосом выкрикнул Жозеф Моро.</p>
   <p>Предводители отрядов полукругом стояли перед омерзительной пентаграммой, в центре которой находился Инквизитор со своей жертвой. За ними столпились остальные воины, не решаясь ничего предпринять без команды. Жала стрел луков и арбалетов нацелились на Инквизитора, но мужественные люди, пораженные открывшимся зрелищем, не решались спустить их, боясь попасть в несчастную девушку, лишив ее последнего шанса на спасение.</p>
   <p>— Я знал, что вы придете! — крикнул Инквизитор. — Вы, считающие себя служителями церкви! Вы, воображающие, что служите во имя Господа Бога! Вы, потерянные в своих заблуждениях и погрязшие в грехе и гордыне!</p>
   <p>— Отпусти девушку, — негромко сказал один из вождей. — Не отягощай свою пропащую душу еще одним грехом.</p>
   <p>В ответ Жозеф Моро презрительно расхохотался. Лезвие ножа коснулось тонкой шеи пленницы, и на зловещую сталь брызнула струйка крови.</p>
   <p>— Что вы знаете о грехе, нечестивцы?! — возопил он. — Даже малодушный Рим не осмелился поднять руку на Истинного Инквизитора. Вы же возомнили себя выше всех. Вы возомнили, что можете вмешиваться в вопросы, о которых не имеете ни малейшего представления. Вы воображаете, что стоите на страже веры, а сами, как жалкие разбойники, размахивая оружием, набрасываетесь, словно стая шакалов, на Истинного борца за души и веру! Я проклинаю вас, жалкие нечестивцы!</p>
   <p>— Жозеф Моро! Твоя душа окутана тьмой! Отпусти несчастных, что томятся в твоих подвалах, и осознай свои чудовищные прегрешения, и, быть может, милосердный Бог простит тебе хотя бы часть твоих грехов. Ибо люди не смогут тебя простить!</p>
   <p>Надменная улыбка озарила лицо Жозефа Моро.</p>
   <p>— Я ждал свою смерть, и я готовился к ней, — сказал он неожиданно негромким голосом. — Кто предупрежден, тот вооружен. Вы не в силах остановить меня. Нечто более великое, чем ваши ничтожные измышления, ведет меня.</p>
   <p>Полукруг вождей шевельнулся, подавшись вперед. Пальцы, удерживавшие тетиву или касавшиеся спускового крючка арбалета, побелели. Инквизитор вскинул вперед руку, простирая ее разведенные пальцы в сторону пришельцев с алыми крестами.</p>
   <p>— Я проклинаю вас! — снова загремел он, и в его глазах вспыхнул поистине дьявольский огонь.</p>
   <p>Своим пылающим взором он обводил подступивших к нему людей, и, казалось, каждого из них он тщательно запечатлевал в своей памяти.</p>
   <p>— Во имя добра, частица которого, быть может, еще и сейчас живет в тебе, отпусти девушку! — воскликнул кто-то из воинов.</p>
   <p>— Добра?! — гневно воскликнул Жозеф Моро. — Ваше добро приходит сюда и хочет помешать Истинному Инквизитору огнем и мечом! Я сделал это место оплотом веры, но вы пришли сюда, чтобы разрушить и уничтожить его! Если вы есть добро, то отныне лишь чистое зло сможет приблизиться к этой башне! Отныне я заклинаю это место!</p>
   <p>Жозеф Моро нараспев принялся произносить зловещие слова, эхом прокатившиеся между каменных стен, опоясывавших Нейскую башню. Казалось, воздух наполнился ими. Они отражались от старых камней, от окон башни, за которыми виднелись мрачные, готовые ко всему доминиканцы. Слова взвивались ввысь и устремлялись в дебри дремучего леса и затихали лишь далеко вдали, приникая к земле и всасываясь во влажный мох.</p>
   <p>— Боже, остановите его кто-нибудь, — послышался отчаянный шепот.</p>
   <p>— Как? Он убьет ее!</p>
   <p>— Я попробую выстрелить ему прямо промеж глаз…</p>
   <p>— А если промахнешься? А если он убьет ее?! Возьмешь на себя ее смерть?</p>
   <p>— Он все равно убьет ее!..</p>
   <p>В раскатах голоса Инквизитора зазвучали новые нотки.</p>
   <p>— Вы хотите убить меня? Вы думаете, нечестивцы, что ваше жалкое оружие способно остановить меня?! Я вернусь и после своей смерти! Вернусь, едва только буду призван продолжить свою миссию!</p>
   <p>Пламя черных свечей стало ярче. Инквизитор снова принялся нараспев произносить зловещие слова, звучавшие так, словно прекрасный латинский язык произносился задом наперед. На людей повеяло могильным холодом. Их лица выразили отчаянную решимость. Инквизитор это понял.</p>
   <p>— И последнее! — крикнул он. — Придет время, и те, на чьей стороне вы выступаете, отступятся от вас так же, как отступились от меня! Они проклянут вас и будут преследовать, как диких зверей, до тех пор, пока не уничтожат вас всех и не предадут забвению! Да будет так!</p>
   <p>Его рука сделала резкий жест, и в воздухе вдруг отчетливо вспыхнуло зеленое пламя, принявшее очертание зловещего символа. Другой рукой Жозеф Моро сделал молниеносное движение, и безжалостная сталь перерезала горло жертвы. Кровь фонтаном ударила из белоснежной шейки. Глаза девушки закатились навсегда. Она рухнула к ногам Инквизитора, заливая центр пентаграммы своей алой дымящейся кровью, а чудовище епископ разразился сатанинским хохотом. Крик гнева и отчаяния сотряс воздух, и тут же в унисон зазвенели спущенные тетивы. Жозеф Моро, пронзенный стрелами, зашатался и упал на колени. Белоснежная епископская одежда стремительно окрашивалась в красный цвет. Но он был еще жив. На его мертвенно бледном лице угасая, продолжали гореть смертельной ненавистью глаза, в которых теперь уже совершенно отчетливо читалось безумие.</p>
   <p>— Не бойтесь, дети мои! — прохрипел он. — Я вернусь, и со мной вернетесь и вы. Я воссоздам нас более сильными, и уже никто не сможет…</p>
   <p>Резкий свист, и еще одна арбалетная стрела ударила Жозефа Моро между глаз. Он упал навзничь, раскинув руки. Упал прямо на труп своей последней жертвы, и на лице его застыла дьявольская улыбка.</p>
   <p> Из Нейской башни послышались невнятные возгласы, которые привели в чувство людей, потрясенных разыгравшейся трагедией. Выхватив мечи, они устремились к башне.</p>
   <p> Вскоре все было кончено. Доминиканцы сопротивлялись с отчаянием обреченных, но им совершенно нечего было противопоставить натиску братьев ордена Кары Господней, значительную часть которых составляли закаленные в боях рыцари-тамплиеры. Залитые кровью тела падших монахов в черно-белых одеяниях выносились во двор и складывались в одну большую груду.</p>
   <p> В глубинах подземелий башни было что-то неописуемое. Запах крови, тления и смерти пронизывал древние камни насквозь. Казалось, само зло пульсировало в воздухе, обжигая легкие своим смертельным холодом. Клетки с истлевшими телами, камеры пыток с заржавленными крючьями для плоти и невероятным количеством приспособлений для истязаний, груды разлагающихся мертвецов в глубоких подземных колодцах — и везде каббалистические знаки и руны. Все носило на себе отпечаток черной магии и дьявольских ритуалов.</p>
   <p> Во дворе была вырыта огромная яма, куда были свалены тела последователей Жозефа Моро. Их окропили святой водой и засыпали известью. Поверх всех положили труп Инквизитора, которому в мертвые руки вложили папскую буллу об отлучении от церкви. Яму зарыли, насыпав высокий каменистый холм. Наверху установили большой безымянный каменный крест. Рыцари, воткнув в землю мечи, преклонили колени. Монахи ордена окружили холм и принялись молиться за упокой падших грешных душ. Потом были прочтены слова за очищение этого места от скверны. За Жозефа Моро не было произнесено ни одной молитвы. Люди не могли простить ему его деяний. Монахи лишь просили Бога воздать ему по заслугам. У могильного холма Жозеф Моро был проклят на веки вечные, и само его имя было запрещено к упоминанию. Отныне он стал Проклятым Инквизитором.</p>
   <p> На теле Инквизитора была обнаружена толстая книга в черном кожаном переплете с пожелтевшими от времени страницами. Ее тщательно завернули в ткань, и один из рыцарей спрятал ее в подсумок, чтобы в целости и сохранности доставить в Ученый Совет ордена.</p>
   <p> Далее случилось нечто совсем непредвиденное. Едва монахи и рыцари закончили молиться, как вдруг воздух с каждой секундой стал становиться все более плотным и холодным. Он вливался в легкие, как болотная жижа, и отчетливо стал распространять зловоние и могильный холод. Люди стали задыхаться. Холод и смрад леденили душу и мутили сознание. От стен Нейской башни отчетливо показалась тонкая неясная дымка и быстро стала ползти вширь, подбираясь к мучительно кашляющим братьям ордена.</p>
   <p> Об этом моменте у участников похода против Проклятого Инквизитора сохранились довольно сбивчивые воспоминания. Суть их сводилась к тому, что все помнили нестерпимое зловоние и чувство неимоверной тяжести, словно тонули в болоте и болотная жижа текла в их легкие, наполняя все существо отчаянием и страхом смерти. Отряд опомнился лишь тогда, когда оказался на большом удалении от Нейской башни, и с окраины Шеронского леса потянуло ароматом полевых цветов и колосящихся полей.</p>
   <p> Позже выяснилось, что более никто из них не может вернуться в Нейскую башню. Первое проклятие Инквизитора сбылось почти незамедлительно. "Присутствие зла" надежно запечатало ее от всего, что не являет собой настоящее зло. На самой середине пути к Нейской башне откуда ни возьмись раскинулось огромное топкое болото, и дорога уходила прямо в его глубь, скрываясь в ямах черной воды, подернутых зеленой ряской. Все попытки обойти болото через лес далеко в стороне не привели ни к каким результатам. Нейская башня оказалась затеряна и недоступна. Как ордену ни тяжело было признавать этот факт, Нейская башня вместе со своими дьявольскими секретами, библиотекой, казной епископского замка и братской могилой Проклятого Инквизитора и его последователей оказалась неподвластна ни накопленным знаниям братьев ордена, ни силе веры. С тех пор никто не смог даже приблизиться к этому месту, хотя попытки снять заклятье и проникнуть в Нейскую башню братьями ордена время от времени предпринимались. Но, к великому сожалению, всегда безуспешно.</p>
   <p> Совет Магистров объявил дело закрытым, хотя это решение не было единогласным. Можно предположить, что оно было продиктовано подсознательным желанием избавиться от мыслей, что зло, посеянное Проклятым Инквизитором, быть может, все еще таится где-то в глубине Шеронского леса, а орден бессилен снять зловещее заклятье. Совет Магистров, закрывая дело, вынес лишь небольшое предписание ответственному Магистру следить за тем, чтобы в окрестностях Шартра более никто и никогда не упоминал об Инквизиторе. Необходимо было провести тонкую многолетнюю кропотливую работу, чтобы из памяти людей стерлось даже само упоминание о существовании Нейской башни. Само же дело передавалось в архив на вечное хранение.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Шосс, дочитав последний документ, глубоко вздохнул и перевел дух. Брат Антоний, листавший какие-то бумаги, поднял на него глаза и внимательно посмотрел ему в лицо.</p>
   <p>— Не будь я лично впутан в одну из ваших историй, я бы решил, что вы меня мистифицируете самым нахальным образом, — задумчиво произнес Шосс.</p>
   <p>— И что ты думаешь по этому поводу? — осторожно спросил монах, отложив в сторону свое чтиво.</p>
   <p>— Вы хотите засунуть меня в самое пекло этого осиного гнезда. Чтобы я исправил ваши ошибки.</p>
   <p>— Тебя никто не заставляет, — насупился герцог. — И какие же ошибки мы, по-твоему, допустили? Кстати, если ты отказываешься, то я…</p>
   <p>— Я не отказываюсь, — отмахнулся Шосс. — Просто теперь по-новому вижу слишком многое. И прекрасно понимаю, что мне придется туго. Если ваши летописи, конечно, не врут с три короба. Однако какого черта вы позволили этому маньяку проделать все, что он задумал? Надо было сразу его прикончить, и дело с концом.</p>
   <p>— Мы не могли просто так взять и пожертвовать бедной девушкой, даже для достижения благих целей!</p>
   <p>— Но он все равно ее убил! Ваше дурацкое благочестие вам же вышло боком! Надо быть полным идиотом, чтобы не догадаться, к чему шло дело.</p>
   <p>— Тебе легко говорить! — возмутился монах. — Ты там не был! Когда видишь такое своими глазами, то и думаешь иначе, поверь мне. И орден не привык разбрасываться человеческими жизнями, что бы ты там себе ни думал. Что бы сделал ты?</p>
   <p>— Я бы всадил ему стрелу в глаз или метнул нож. Поверьте, святой отец, я бы сделал это мастерски и он бы даже пикнуть не успел, не то что перерезать горло этой несчастной… Кстати! — Шосс вдруг выпучил глаза. — А что значит "своими глазами" и "поверь мне"? Уж не хотите ли вы сказать, что?..</p>
   <p>Герцог мрачно кивнул.</p>
   <p>— Я был одним из руководителей отрядов. Это было тридцать лет назад. Я был молод, полон сил и веры в то, что своим мечом и молитвой могу сокрушить любое зло. Тот де Альба давно уже в прошлом. Я стал братом Антонием. Та история перевернула жизнь многих из нас, и многих уже давно нет в живых. Я отдалился от личного участия в ратных делах и посвятил свою жизнь другому. Впоследствии Совет Магистров отметил мои дела и сделал Магистром. Я стал хозяином замка Рабле.</p>
   <p>— Вместе с Ученым Советом и всякими разными интересными делами? — спросил Шосс.</p>
   <p>Монах откинулся назад и с некоторым подозрением глянул на Шосса. Потом огорченно вздохнул.</p>
   <p>— Возможно, Совет ошибся, наделяя меня столь высокой честью и ответственностью. Ты с каждым днем моими стараниями узнаешь о нас все больше и больше. Кажется, мои седины убеляет не мудрость, а старческий маразм. Если ты предашь мое доверие к тебе, то это может оказаться непоправимой катастрофой.</p>
   <p>— Можете думать обо мне, что хотите, — сухо сказал Шосс, — но у меня нет ни малейшего желания вредить вам. Если орден занимается заразой вроде этого вашего Инквизитора, то пусть и дальше это делает. Добровольно расхлебывать подобные истории — это нечто. И это даже исключая мой собственный крест и мою личную заинтересованность, — добавил он, легонько пощупав на груди черный бархатный мешочек.</p>
   <p>Брат Антоний промолчал.</p>
   <p>— Здесь встречается упоминание об Ученом Совете, — Шосс положил руку на документы. Будучи особым гостем в вашем замке, я уже сталкивался с разными старцами из Синей башни. Вы же сказали, что за этими дверями у вас собраны всевозможные документы по разным делам, включая эту комнату, посвященную Инквизитору, и какую-то другую, по делу о Наследии. Нетрудно сделать вывод, что вы как Магистр тут ведаете и Ученым Советом, и архивом (ведь дело Инквизитора было закрыто) и прочими важными делами. Льщу себя надеждой, что дело о Наследии "Волчьего глаза" — важное дело.</p>
   <p>Монах грустно улыбнулся.</p>
   <p>— Надеюсь, с Проклятым Инквизитором ты справишься так же хорошо, как впутываешься в наши тайны.</p>
   <p>— Я тоже на это надеюсь, — заметил Шосс. — Без ложной скромности в своем деле я считаю себя человеком незаурядного мастерства, однако я отнюдь не сумасшедший, чтобы воображать предстоящее задание легкой прогулкой. И в связи с этим у меня множество вопросов.</p>
   <p>— Слушаю, — с готовностью ответствовал брат Антоний.</p>
   <p>— Объясните толком, что это за ерунда с заклятием "Присутствие зла"? Для начала. Ведь я без малейшего труда проник в эту чертову башню и даже прихватил оттуда сувенир.</p>
   <p>— Заклятие "Присутствие зла" было почерпнуто Проклятым Инквизитором из черной книги астролога и некроманта Нея. Должно быть, не все последователи Инквизитора так же были черны душой, как и он сам, раз он снял заклятие с самых нижних, секретных подвалов башни, где Ней не успел, во всяком случае, живым, укрыться от гнева разъяренной толпы. Там его книга и все его ужасные знания пролежали до появления в башне Проклятого Инквизитора. Именно там, похоже, он проводил свои самые богомерзкие ритуалы с кровавыми жертвоприношениями. Там располагалась его библиотека, казна и все имеющее отношение к оккультизму. Мы мельком видели все это, когда зачищали башню. Но затем отравленный воздух выдавил нас в полубеспамятстве за ее пределы. А позже мы уже не смогли вернуться. Заклинание вступило в силу. Должно быть, оно и изгнало нас оттуда.</p>
   <p>— Но ведь я прошел к башне беспрепятственно. Что бы вы обо мне ни думали, но я не такое исчадие ада, которым, по идее, должен быть, чтобы избежать действия этого "Присутствия зла". Да, я немало натворил в своей жизни, и по вашим меркам я тот еще грешник, которого одни ваши собратья мечтают вернуть на путь истинный, а другие — вздернуть на первом суку или что похуже, но чтобы настолько!</p>
   <p>— Я тоже думаю, что твоя душа еще открыта к раскаянию и очищению, — сказал монах.</p>
   <p>Шосс поморщился, однако брат Антоний сделал вид, что не заметил этого.</p>
   <p>— Как ты сам говоришь, трудно не догадаться, что послужило истинной причиной, — продолжил монах, глядя несколько ниже шеи своего собеседника.</p>
   <p>Шосс снова невольно ухватился за изумруд, висевший у него на груди под одеждой в бархатном мешочке.</p>
   <p>— Я так и подозревал, — пробормотал он.</p>
   <p>— Ну еще бы! Что может более точно подпадать под определение чистого зла, чем этот проклятый камень? Надо сказать, когда мы с тобой первый раз беседовали в лазарете, а потом, по настоянию лекаря, удалились, мне стоило немалого труда утихомирить дона Мигеля. Услышав от тебя лично, что ты побывал в Нейской башне, и убедившись, что ты, скорее всего, не обманываешь, он принялся бушевать и кричать, что раз в башню может проникнуть только чистое зло, то он просто обязан немедленно принять по отношению к тебе соответствующие меры. Дон Мигель бывает иногда очень импульсивен, и я с трудом втолковал ему, что дело не в тебе, а в том, носителем чего ты стал волею судьбы. Тогда я сразу понял, каким подарком провидения является человек со свободной волей, имеющий при себе такой пропуск прямиком в Нейскую башню и обладающий твоими способностями. Заклятие не могло противостоять "Волчьему глазу", а ты неким образом являешься с ним одним целым. Если до этого я просто испытывал к тебе определенное чувство благодарности за помощь с вторгшимися чужаками, то с того момента я решил, что сама судьба посылает тебя нам на помощь в такое трудное время. Судьба или… Неисповедимы пути Господни.</p>
   <p>— А я-то приписывал ваше явное покровительство своему обаянию и дипломатическим способностям, — унылым тоном сказал Шосс скорее самому себе, чем монаху.</p>
   <p>Брат Антоний снова улыбнулся.</p>
   <p>— Но ведь ты сам, по собственной инициативе, когда сбежал, отправился прямиком в Шеронский лес, — заметил он. — И оказал нам неоценимую услугу, которую я никогда не забуду. Ты рассказал нам, что происходит в стенах Нейской башни, уничтожил одного из офицеров Проклятого Инквизитора и спас дочь старосты от верной гибели и еще чего похуже. И вернулся. Хоть и не совсем так, как рассчитывал. Так что судьба судьбой, а свой путь ты выбирал сам.</p>
   <p>— Ладно, с этим ясно, — сказал Шосс. — Но если мне не изменяет память, братья Дюпре также проникли в башню, где один из них пал жертвой восставшего Инквизитора. И как прикажете это понимать?</p>
   <p>— Думаю, что дело не столько в этих разбойниках, столько в том, что на их руках и одежде еще дымилась кровь убитого ими человека, — задумчиво сказал монах. — Они бежали, окутанные страхом, преследуемые болью, гневом и отчаянием. Кровь убитого взывала к отмщению. Башня же ждала момента, когда осуществится второе проклятие Инквизитора, и приняла их. Они принесли с собой свежесотворенное зло, и пролитая невинная кровь послужила им пропуском. Потом, если рассказ Николя точен, кровь его раненого брата, смешавшись с кровью жертвы, оросила могильный холм, под которым тлели проклятые кости. И они отозвались на этот зов. Второе проклятие сбылось, и Проклятый Инквизитор возродился из своей могилы, и первой его жертвой пал раненый брат. Инквизитор высосал из него душу, которая тут же придала ему сил, но еще недостаточно, чтобы справиться с Николя.</p>
   <p>— Высосал душу?</p>
   <p>— Я нашел соответствующие тексты в черной книге, — мрачно сказал монах. — Темные знания, собранные некромантом Неем, поистине ужасают. Воскрешать из мертвых может только Господь. Проклятый Инквизитор уже не человек. В его черную душу вошел ад, и теперь на землю в его обличье вернулось какое-то зло. Душа Инквизитора стала проводником, а его истлевшая бренная оболочка — прибежищем злых сил. Каждая новая душа, которую поглощает Инквизитор, придает ему все больше могущества. С его помощью он стал воссоздавать своих сторонников, которые, как и он сам, больше не люди. Скорее всего, они стали пристанищем низших демонов. Обряд "Рекреаре", который ты видел, значится в черной книге. Последователи Инквизитора, как и он сам, теперь пьют души людей, чтобы черпать из них все больше сил для своих злодеяний. Основываясь на том, что ты видел воссоздание Алонсо Дельпьеро, который вылез из земли полусгнившим мертвецом, а также на том, что рассказывал Николя Дюпре про свою встречу с Инквизитором, который выглядел разложившимся трупом, могу предположить, что каждая новая выпитая душа все больше и больше возвращает им человеческий облик. Обретя его, они становятся очень опасны, так как могут беспрепятственно перемещаться среди людей среди бела дня, не будучи узнанными. Не говоря о том, что каждая новая душа наливает их все большей силой. Пока они, судя по всему, похищают людей для Инквизитора, который, подпитываясь этими жертвами, продолжает воссоздавать своих павших тридцать лет назад сторонников прямо из могилы. Я даже боюсь представить, на что он направит свою дьявольскую энергию, когда этот процесс будет полностью завершен.</p>
   <p>— Так вот что он сделал с епископом Шартрским, — протянул Шосс. — И после этого поднял еще одного из своих приспешников. Ну и ну! Кстати, он что-то говорил о мщении тем, кто поднял на него руку!</p>
   <p>Шосс внимательно посмотрел на монаха.</p>
   <p>— В моей памяти хорошо отложился его запоминающий взгляд, — нехотя сказал брат Антоний. — Учитывая судьбу несчастного епископа, полагаю, что он хочет расправиться со всеми, кто тогда спустил тетиву, отправив его прямиком в ад.</p>
   <p>— Епископ Шартрский тоже был там? — удивился Шосс.</p>
   <p>— Тогда он не был епископом. Он стал им позже. Как позже стал простым францисканцем братом Фредериком доблестный рыцарь, который не смог простить себе смерти несчастной девушки. Он, как и ты, хотел поразить Инквизитора стрелой в глаз и так и не смог простить себя, что не сделал этого. Кроме него и меня из тех, кто лично приложил руку к смерти Проклятого Инквизитора, осталось в живых только двое. Один совсем уже стар и, сложив с себя полномочия Магистра, сейчас пребывает при совете в качестве мудрого консультанта. Другой находится в Иерусалиме, посвятив себя служению подле Гроба Господня. То дело изменило судьбы многих.</p>
   <p>— Вы все время упоминаете про черную книгу. Она у вас, не так ли? Ведь в летописях говорится, что ее собирались доставить в Ученый Совет.</p>
   <p>— Да, у меня, — лицо монаха стало мрачнее тучи. — С тех пор как ты поведал нам в лазарете свою невероятную историю, я достал ее из архива и провел с ней много трудных дней. Листать ее страницы и читать их содержимое — не самое приятное занятие на свете, поверь мне. Я искал в ней ответы на вопросы, часть из которых теперь рассказываю тебе. Каждый раз после того, как я изучал эту книгу, пальцы мои тряслись, а душа пребывала в смятении. Я шел в замковую часовню и молился там, а руки омывал святой водой.</p>
   <p>— Я смогу взглянуть на нее? — поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Зачем тебе это? Впрочем, ведь не мне отправляться в самое логово… Хорошо, я покажу тебе ее. Книга в моих покоях. Но не проси, чтобы я дал ее тебе почитать. Зло, таящееся на этих страницах, способно смутить разум самого крепкого человека. Уж лучше я буду подвергаться ее мерзкому воздействию, снабжая тебя всеми необходимыми сведениями. Я и так рассказываю тебе все, что знаю. Да и написана она по большей части на том языке, который ты, скорее всего, попросту не знаешь.</p>
   <p> Еще долго Шосс говорил с братом Антонием в этой мрачной комнате, стены которой хранили историю одного из самых чудовищных злодеяний, сотворенных руками и помыслами человека. По мере того, как монах отвечал на его вопросы, руководствуясь имеющимися знаниями, памятью и сведениями, почерпнутыми им из черной книги, картина происходящего становилась все более ясной, хотя явно не стала казаться от этого менее невероятной. Наконец они подошли к единственному остававшемуся у Шосса вопросу, который он приберег напоследок.</p>
   <p>— Как мне уничтожить эту тварь? — вопросил он, пристально глядя монаху прямо в глаза. — Это вообще возможно?</p>
   <p>— Убив одного из его приспешников, ты доказал, что это более чем осуществимо, — ответил монах. — Он хоть уже и не человек —  ведь только лишь отголоски его черной пропащей души еще витают где-то в этом теле, — но по-прежнему уязвим. Мы не можем убить демона, но мы можем его изгнать. Пронзив сердце Проклятого Инквизитора и отрубив ему голову, ты уничтожишь его оболочку, сделав ее непригодной для пристанища зла. Потом надо будет окропить его святой водой и сжечь останки в очистительном пламени, а пепел развеять по ветру. Тогда зло Проклятого Инквизитора уже никогда не вернется. Так считает Ученый Совет, и я разделяю его мнение.</p>
   <p>— И только-то? Какие мелочи. Я думаю, толпа его почитателей, разумеется, не будет возражать, если я проделаю все это с их великим Истинным Инквизитором, — едко заметил Шосс.</p>
   <p>— Едва ты сразишь Инквизитора, как падут все его последователи. Они существуют только за счет его силы, — сказал монах.</p>
   <p>— Я имел в виду, что не думаю, будто вся эта свора будет стоять и смотреть, как я сношу их главному голову, — пояснил Шосс.</p>
   <p>— Я и не говорил, что это будет легко, — печально сказал брат Антоний, удрученно качая головой.</p>
   <p>— Ладно, разберемся, — пробормотал Шосс. — А теперь давайте выбираться отсюда. Стены этого пристанища ужасных историй гнетут меня не намного меньше, чем та комната со всеми удобствами, куда вы меня отправили по моему первому прибытию в Рабле.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 14 –</p>
   </title>
   <p> — Здесь я тебя покину, — сказал монах, когда они вышли из библиотеки. — У меня еще есть другие дела. А ты пока отправляйся к себе. Полагаю, тебе многое надо обдумать.</p>
   <p>Шоссу очень хотелось взглянуть на книгу, но он решил, что это еще успеется. Тем более у брата Антония был очень озабоченный вид. Должно быть, у хозяина замка и вправду было дел невпроворот.</p>
   <p>— Я загляну к вам вечерком? — спросил Шосс.</p>
   <p>— Да, хорошо. Я уведомлю стражу. Позже я распоряжусь, чтобы тебя снова беспрепятственно допускали в некоторые части замка и двора. Только постарайся не использовать мое расположение с дурными намерениями.</p>
   <p>— Но ведь прошлый раз пошел на пользу всем, — усмехнулся Шосс. — Хотя я и проявил себя несколько бесцеремонно.</p>
   <p>— Все равно это нехорошо, — сказал монах. — Даже благая цель не должна оправдывать плохой поступок. Но сейчас не будем спорить. Мне действительно надо идти.</p>
   <p>Они кивнули друг другу и разошлись в разные стороны. Шосс направился к своим покоям, петляя в коридорах Рабле. Из головы, что было совершенно естественно, у него не шли мысли и образы, навеянные только что почерпнутой историей о Проклятом Инквизиторе. Каким же надо быть чудовищем, чтобы в угоду своим безумным идеям законченного фанатика замучить столько людей? Уж на что Шосс сам недолюбливал церковь, но то, как извратил религию Жозеф Моро, было совершенно непостижимо. Злая ирония заключалась в том, что в своей неправедной борьбе за людские души и мораль Инквизитор закончил тем, что сам стал отбирать эти души для своих богомерзких ритуалов, ставящих своей задачей якобы служение высшим целям. А во что все это в результате вылилось, просто не укладывалось в голове. Еще недавно не веривший ни во что сверхъестественное Шосс вынужден был признать, что в Нейской башне угнездилось самое настоящее зло. Хотя он по-прежнему убеждал себя, что вызвался помочь брату Антонию исключительно из личных интересов, подсознательно он почувствовал, что и сам ощущает желание всыпать этим мерзким тварям, возомнившим себя невесть кем, от всей души. Шоссу неожиданно пришла в голову мысль: избавь его кто-нибудь немедленно от Наследия "Волчьего глаза", покинул бы он тут же замок Рабле, отягощенный ношей знания о набирающих размах злодеяниях в Нейской башне и предоставив ордену Кары Господней разбираться с этим самостоятельно или нет? Особенно понимая, что может оказаться в этом деле ключевой фигурой, имеющей неплохие шансы пресечь чудовищный путь Жозефа Моро раз и навсегда. Он осознал, что не может дать себе однозначного ответа. Ощутив непривычную неловкость, Шосс прогнал эту мысль подальше, старательно убеждая самого себя, что согласился на предложение монаха исключительно ради собственной персоны, и ничего более. Сосредоточившись на размышлениях о том, как он будет реализовывать поставленную задачу, ему удалось заглушить обеспокоившее его чувство, вызвавшее вдруг где-то в глубине души смутное, необычное волнение. Зловредная память тут же попыталась воскресить воспоминания далекого детства, услужливо напомнив своему владельцу, что на свете есть такая штука, как угрызения совести. Шосс раздраженно чертыхнулся. Только этого ему и не хватало. Он тут же послал свою память куда подальше, вкратце пояснив ей и самому себе, какого мнения он о вещах подобного рода. После чего снова попытался сконцентрироваться на том, каким образом он будет устранять Проклятого Инквизитора. Однако выходило что-то неважно. Смутный червячок сомнения тревожил и точил его, никак не желая заглохнуть, и в голове настойчиво крутилось подозрение, что он занимается самообманом, уходя от ответа самому себе.</p>
   <p> Преисполненный подобных размышлений, поворачивая за очередной угол, где один коридор снова пересекался с другим, Шосс вдруг наткнулся на двоих человек, в которых после секундного замешательства, оторопев, узнал графа де Гензенау и его дочь Алину.</p>
   <p> Судя по всему, они тоже его признали. Шосс был совершенно без понятия, как семейство де Гензенау будет реагировать на его персону. Пробормотав невнятное приветствие, он бочком-бочком устремился было за ближайший поворот, но тут его окликнул граф де Гензенау, которого Алина схватила за рукав.</p>
   <p>— Постойте!.. Шарль… — сказал он, протягивая руку к Шоссу.</p>
   <p>Тот застыл на месте.</p>
   <p>— Э-э-э, да? — протянул он, подозрительно поглядывая на графа.</p>
   <p>— Я и моя дочь рады, что встретили вас, — сказал граф, и на лице его появилась приветливая улыбка, которая, однако, была тронута грустью.</p>
   <p>"Да, конечно. Прямо встреча старых друзей! Один из которых хотел наложить лапы на ценности другого" — подумал Шосс, однако улыбка дворянина выглядела на удивление искренней.</p>
   <p>— Я тоже рад встретить в этом месте кого-то знакомого, — вежливо соврал Шосс, мечтая убраться отсюда куда-нибудь подальше.</p>
   <p>— Моя радость вызвана в первую очередь тем, что мне представился случай лично поблагодарить вас, — сказал граф де Гензенау, подходя к Шоссу.</p>
   <p>У Шосса отвалилась челюсть. Он смотрел на графа во все глаза, пытаясь понять, что, собственно, происходит. Граф Бриан отлично понял этот немой вопрос.</p>
   <p>— Я много размышлял. Последнее время у меня для этого была масса возможностей, — заговорил он. — Я много беседовал со святыми отцами этой обители. Они поддерживали нашу семью на протяжении долгих лет. Проклятие, тяготевшее над моей фамилией, было непомерным грузом, которое уверенно сводило наш род в могилу. Я не знаю, кто вы и с какими целями вы появились в моем замке, и не хочу об этом думать. Мне все равно, кто и что будет говорить, не важно, слуги ли это или даже уважаемые представители этих добродетельных стен. Важно одно — благодаря вам с нашего рода спало проклятье "Волчьего глаза". Ушла эта тяжелая ноша, уносившая жизни и надежды на лучшую долю одной из древнейших фамилий. Мы уже отчаялись получить избавление. Я и моя дочь дни и ночи проводили в молитвах. Каюсь, в отличие от нее я потерял веру в то, что Господь нам поможет. И вдруг теперь мы оказались свободны от этого тяжкого груза. Свободны, благодаря вам! Человеческих слов не хватит, чтобы выразить вам, Шарль, мою безмерную благодарность за то, что камень более над нами не властен. Я не знаю, это настоящее ваше имя или нет, но вы навсегда останетесь в преданиях нашего рода наравне с первым графом.</p>
   <p>Граф Бриан порывисто схватил руку Шосса и пожал ее.</p>
   <p>— Если вам когда-нибудь понадобится моя помощь, вы всегда можете на нее рассчитывать, — сказал он.</p>
   <p>Шосс неожиданно почувствовал себя весьма отвратительно и уже сильно жалел, что покинул уютную, наглухо запирающуюся комнатку с документами по делу Проклятого Инквизитора, которая еще четверть часа назад казалась ему довольно мрачным и унылым местом.</p>
   <p>— Отец, ты позволишь? — тихо сказала Алина.</p>
   <p>— Да-да, конечно, дитя мое, — ласково улыбнулся граф.</p>
   <p>Он еще раз крепко стиснул руку Шосса, которая в этот момент больше напоминала вялую губку, и отошел в сторонку. Шосс вдруг отметил, как страшно похудела и осунулась Алина де Гензенау. Мертвенная бледность разливалась по ее лицу, скулы просвечивались через восковую, словно из тонкой бумаги кожу. Былая красота поблекла. Глаза молодой женщины впали. Их окружали большие темные круги. Руки ее, которыми она коснулась руки Шосса, были холодными.</p>
   <p>— Я безмерно счастлива повторить вам слова благодарности, которые вам уже сказал мой отец, — произнесла она, и до невозможности печальная улыбка озарила ее бледное лицо, резанув Шосса по сердцу словно отточенным ножом.</p>
   <p>Он даже забыл, что такое вообще возможно.</p>
   <p>— Мы сейчас были в часовне. Я молилась. Я всегда верила, что Господь не оставит нас, что он поможет нам. И вот это свершилось — моя семья свободна от проклятия, а я больше не ношу эту страшную ношу, которая с убийственной периодичностью превращала меня в безжалостное чудовище. Я должна быть счастлива. Но я…</p>
   <p>Она наклонилась к Шоссу и шепнула ему на ухо, протягивая руки к его груди:</p>
   <p>— Но я знаю, что теперь эта ноша досталась вам.</p>
   <p>Шосс отшатнулся, пораженный.</p>
   <p>— Я чувствую это, — тихо сказала Алина. — Я так долго была носителем этого камня, что теперь ощущаю его присутствие. Мой отец этого не знает, но знаю я. Я должна была бы быть счастлива, но я не могу, зная, что этот ужас достался другому человеку. Если бы я могла и если бы этот кошмар пал только на меня, а не на мою семью, я бы забрала у вас этот изумруд назад. Он не должен более никому причинять боли и страданий.</p>
   <p>Шосс молча смотрел на молодую женщину, не зная, что сказать.</p>
   <p>— Я никогда не встречал таких людей, как вы, — наконец вымолвил он совершенно искренне.</p>
   <p>— Каких — таких? — спросила Алина.</p>
   <p>— Ну, э-э… Таких… Я имею в виду… В общем, не важно, — у Шосса подозрительно покраснели кончики ушей.</p>
   <p>— Я буду молиться за вас. Несчастье, павшее на вас, должно навсегда уйти из этого мира. Если бы я могла что-то для этого сделать, я бы это сделала.</p>
   <p>— Я как-нибудь с этим разберусь, — с напускной храбростью сказал Шосс. — И не в таких переделках бывал. Не думайте о грустном. Для вас этот ужас кончился. Теперь вы сможете быть счастливой. Я думаю, ваш отец давно мечтает о прекрасной партии для вас. Прежде, увы, замужество вам было недоступно, но теперь… Теперь вся жизнь открывается перед вами.</p>
   <p>— Увы, это не так, — печально сказала Алина. — Мои дни сочтены. Я знаю это. Я это чувствую. Камень выпил из меня все жизненные силы. Вы освободили наш род от проклятья, но он все же возьмет свою последнюю жатву. Хорошо, что горе, причиняемое им моей семье, на мне закончится. Плохо, что он все еще остается в этом мире, чтобы нести зло другим людям.</p>
   <p>— В этом замке много сведущих ученых. У них наверняка найдется уйма всяких снадобий! Они вас выходят! — воскликнул Шосс, который почувствовал, что Алина говорит правду.</p>
   <p>Она приложила холодную ладонь к его губам, сдерживая его горячий порыв.</p>
   <p>— Не надо, — сказала она. — Не беспокойтесь обо мне. Господь не оставит меня. На все его воля.</p>
   <p>Шосс смотрел на Алину во все глаза, и у него вдруг отчаянно защемило сердце. Ему так стало жаль эту бесконечно добрую молодую женщину, которая в жизни не причинила никому ни малейшего зла, что захотелось завыть волком от сознания собственного бессилия ей помочь и нахлынувшего чувства вселенской несправедливости.</p>
   <p>— Я хочу подарить вам это, — сказала она, снимая что-то со своей шеи.</p>
   <p>Это было маленькое изящное золотое распятие на тонкой золотой цепочке. Крестик был украшен четырьмя красивыми маленькими рубинами.</p>
   <p>— Пусть он будет с вами, — молвила Алина, одевая цепочку с крестиком на шею Шосса. — Господь всемогущ. Он помог моей семье. Он поможет и вам. Я буду молиться, чтобы этот ужас покинул вас раз и навсегда. Я верю, что это распятие охранит вас от зла.</p>
   <p>Шосс, не носивший религиозных символов, безропотно позволил Алине надеть на него ее распятие, поняв, что будет просто бесчеловечно отклонить этот подарок или выказать неудовольствие.</p>
   <p>— Благодарю вас, — только и сказал он в ответ.</p>
   <p>Алина поцеловала его в щеку.</p>
   <p>— Благослови вас Бог, — сказала она. — Прощайте. Я знаю, что мы больше никогда не увидимся. Я буду молиться за вас.</p>
   <p>Она тихонько отошла в сторону, и в память Шосса навсегда врезался взгляд ее глаз, преисполненный грусти и сострадания.</p>
   <p> Шосс предпочел бы, чтобы его избили до полусмерти и бросили подыхать в какой-нибудь зловонной канаве. Он чувствовал себя просто отвратительно. Вернувшись к себе, он потребовал с десяток бутылок вина и напился до беспамятства.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Когда на следующий день к Шоссу заглянул брат Антоний, тот сидел у открытого окна, прикладывая к голове мокрое полотенце и потягивая маленькими глоточками холодное вино. Аппетита у него явно не было, потому что неподалеку стоял поднос с нетронутой снедью.</p>
   <p>— Плохо? — участливо спросил монах.</p>
   <p>— Терпимо. Просто голова раскалывается, — буркнул Шосс, поворачивая нагревшееся полотенце другой стороной.</p>
   <p>— Чего это ты вдруг? Одолели дурные мысли?</p>
   <p>— Безрадостные у вас истории, святой отец, — слукавил Шосс. — Чувствую, у вас там полный архив таких вот ужасов. Нормальный человек давно бы умом тронулся.</p>
   <p>— К этому, к сожалению, привыкаешь, — ответил монах, убежденный, что состояние его гостя вызвано исключительно знакомством со злодеяниями Проклятого Инквизитора. — Тем более что большая часть дел, к счастью, вообще не имеет ничего общего с темными силами. Ибо в процессе изучения обстоятельств выяснялось, что их первопричиной были мирские дела, а отнюдь не проявления зла, как это могло показаться.</p>
   <p>— Было бы любопытно послушать от вас разные истории, — усмехнулся Шосс и тут же поморщился — в виске стрельнуло как из катапульты.</p>
   <p>— Может быть, как-нибудь и расскажу, — сказал брат Антоний. — Когда у нас будет больше свободного времени. Я вообще не отказался бы как следует побеседовать с тобой. На отвлеченные темы, а не на те, на которые мы общаемся с самого нашего непосредственного знакомства.</p>
   <p>Шосс ничего не ответил, а только глотнул еще вина. Он подозревал, на какие темы захочет поболтать с ним по душам герцог, но спорить сейчас не было ни малейшего желания.</p>
   <p>— Смотри, не перестарайся и сегодня, — озабоченно заметил монах, глядя, как Шосс залпом прикончил кружку.</p>
   <p>— Не беспокойтесь, святой отец. Я прекрасно понимаю, что делаю. Мне ли не знать особенности собственной шкуры, которую вы желаете отдать на заклание во имя высших целей.</p>
   <p>— На заклание? Кажется, я тебя не заставляю.</p>
   <p>— Вы мне это говорите в очередной раз. Шучу я, святой отец. Лучше подтрунивать по поводу грядущих трудностей, чем ходить с унылым видом и всем говорить про невероятную важность своего задания.</p>
   <p>— Вот как раз всем и не надо, — прищуриваясь, сказал монах.</p>
   <p>Шосс поднял на него глаза и, уверившись, что брат Антоний понял его слова в правильном ключе, ответил в том же духе.</p>
   <p>— Теперь, надеюсь, ты знаешь все необходимое. Расскажешь мне, что и когда ты намерен предпринять? — поинтересовался монах.</p>
   <p>— Надо собираться. Мне понадобится мое снаряжение, полный запас ваших волшебных бутылочек… кстати, и моих тоже. Деньги, оружие. Оружие я предпочту достать свое, а не ваше. Если, конечно, это не принципиально.</p>
   <p>— Не принципиально, — кивнул монах. — Особое оружие требуется в особых случаях.</p>
   <p>Он метнул быстрый взгляд, который не укрылся от Шосса.</p>
   <p>— Например, проткнуть чью-то излишне волосатую тушу в момент особо повышенной когтистости и клыкастости? — усмехнулся он, ничуть не обижаясь.</p>
   <p>— Вроде того, — суховато ответил брат Антоний.</p>
   <p>— Я собираюсь выехать дня через три, — сказал Шосс. — Что не экипирую здесь, приобрету в нужных местах по дороге. Но есть одна загвоздка, о которой мы вчера не поговорили.</p>
   <p>— Какая? — насторожился монах.</p>
   <p>— Помните, что я рассказывал? После того как этот жуткий тип вытащил из могильного холма одного из своих прихвостней, он вдруг, извиняюсь, разул глаза и принялся высматривать некоего непрошеного гостя, о чем немедленно уведомил своих сподвижников. Сомневаюсь, что там был еще кто-то кроме меня. Стало быть, он меня и почуял. А теперь вопрос — как мне тогда пробираться по Нейской башне незамеченным, если в любой момент ситуация может повториться?</p>
   <p>Монах глубоко задумался. Шосс не торопил его, спокойно поглядывая в окно на открывавшийся за зубчатой стеной замка мирный прекрасный пейзаж. Вокруг простирались возделанные поля, пересекаемые время от времени то одной, то другой густо заросшей деревьями глубокой балкой. Неподалеку виднелась кромка приветливого леса, весело шелестевшего своими зелеными ладошками под лучами яркого солнца. Ветерок доносил запахи полевых цветов и свежескошенной травы. Где-то далеко мычали коровы, которых, должно быть, одолевали слепни. Одним словом, сплошная идиллия. Кому придет в голову, что среди этого безмятежного мирка с виду вполне обычный замок под красивой красной черепицей таит в своих недрах всевозможные жуткие тайны, а прямо сейчас в одной из его комнат потенциальный оборотень строит планы, как снести голову одержимому демонами и восставшему из мертвых проклятому епископу. Шосс хмыкнул, находя этот контраст довольно занятным.</p>
   <p>— Кажется, я знаю, в чем дело, — наконец сказал брат Антоний, выводя Шосса из состояния невозмутимого созерцания.</p>
   <p>— Я весь внимание.</p>
   <p>— Должно быть, когда он глянул в твоем направлении, высматривая своего посланника, который должен был принести очередную, впоследствии спасенную тобой жертву, он наткнулся на исходящее от тебя… э-э-э… излучение.</p>
   <p>— Излучение чего? — не понял Шосс.</p>
   <p>— Думаю, твоей души. Возможно, он чувствует живое присутствие. Теперь он живет, похищая души людей, и я не удивлюсь, если это восставшее исчадие ада может чувствовать их на некотором расстоянии.</p>
   <p>— Еще чего не хватало! — недовольно сказал Шосс. — Мало мне было прочих прелестей. Кстати, только он или вся его дьявольская шайка?</p>
   <p>— Полагаю, что только он. Ведь ты говорил, что доминиканец, чью голову ты принес, прошел мимо тебя и даже ухом не повел. Значит, он тебя не почувствовал. Во всяком случае, я на это надеюсь, — задумчиво произнес монах.</p>
   <p>— Вашими надеждами меня там разорвут на тысячу маленьких болванов! — возмутился Шосс. — Что это еще за угадайка? Мне, между прочим, предстоит отправиться в самые недра этого осиного гнезда, а вы тут догадки строите. "Надеюсь", "должно быть", "хочется верить"!</p>
   <p>— Я почти уверен в своих предположениях, — сказал брат Антоний с ноткой обиды в голосе. — Но, разумеется, я прямо сейчас отправлюсь в Синюю башню и потолкую там с учеными отцами. Не беспокойся. Мы постараемся сделать так, чтобы ни одна живая… тьфу ты, пропади они пропадом! Ни одна тварь тебя не учуяла даже под собственным носом.</p>
   <p>— Кстати, еще одно, пока вы не ушли, — окликнул Шосс монаха, который явно намеревался удалиться.</p>
   <p>— А?</p>
   <p>— У вас нет хоть каких-нибудь планов этого места? Бродить там наугад было бы занятием, серьезно осложняющим выполнение всего дела.</p>
   <p>— М-м… Есть несколько разрозненных набросков, и все не совсем точны. От них будет мало проку.</p>
   <p>Шосс помрачнел.</p>
   <p>— Но я думаю, что смогу помочь тебе, — сказал монах, потирая лоб. — Я был там сам. Когда мы переворачивали башню вверх дном, схватившись с доминиканцами-отступниками. Потом мы обходили все помещения, до того, как во дворе был насыпан могильный холм. Я нарисую все, что помню, сверяясь с теми набросками, что есть в нашем распоряжении в архиве. Годится?</p>
   <p>Лицо Шосса просветлело.</p>
   <p>— Ну что же, буду надеяться на вашу хорошую память, святой отец, — сказал он. — Хочется верить, что она не даст сбоя, за который мне, возможно, придется поплатиться головой. Когда мне ждать от вас вестей?</p>
   <p>— Приходи сегодня в мои покои в десять часов вечера, — ответил брат Антоний уже у дверей. — Заодно и книгу увидишь.</p>
   <p>Шосс кивнул. Монах удалился и, как обещал, немедленно направился к Синей башне.</p>
   <p> В назначенный час Шосс подходил к дверям хозяина замка. Еще поодаль он услышал какие-то возгласы, которые, как выяснилось, доносились из-за дверей брата Антония. Отворив двери, Шосс увидел монаха, сидевшего за столом с внешне невозмутимым видом, а подле него, силясь держать себя в руках, стоял красный от злости дон Мигель. Время от времени он прикладывал к губам тонкий платочек — и, кажется, на нем проступили розовые пятнышки.</p>
   <p>— А я вам говорю, брат мой, что вы перешли всякие границы, проведя этого человека в архив и позволив рыться в наших секретных документах! — возопил испанец, поворачиваясь на звук открываемой двери.</p>
   <p>— Кажется, я не вовремя? — Шосс застыл на пороге, недоуменно подняв бровь.</p>
   <p>— Заходи, Шарль, — махнул рукой монах. — У меня тут с уважаемым доном Мигелем идет оживленная дискуссия, из которой я делаю выводы, что он не хочет быстрого устранения Проклятого Инквизитора ко всеобщему благу.</p>
   <p>Дон Мигель, наряженный в изящный черный камзол все с теми же серебряными позументами, от неожиданности и злости даже поперхнулся собственной слюной, издав горлом какой-то нечленораздельный звук. Непроизвольно он схватился за эфес своей шпаги, да так, что костяшки пальцев заметно побелели.</p>
   <p>— Попрошу вас выбирать выражения, брат мой!</p>
   <p>— А как иначе прикажете вас понимать? — спросил герцог, показывая Шоссу на место за столом подле себя.</p>
   <p>— Все мое возмущение вызвано лишь тем, что вы все дальше впутываете в дело этого проходимца, намерения которого лично мне до сих пор не известны! Что еще вы ему поведали? Он уже осведомлен о всех наших секретах, или есть еще что-то такое, что ему пока не рассказывали?</p>
   <p>— Только то, что необходимо знать для успешного выполнения поставленной задачи, — отрезал брат Антоний. — И, кстати, надо бы радоваться, что он согласился за нее взяться, так как, на мой взгляд, отправляться туда в одиночку сродни настоящему сумасшествию, а помочь ему там мы бессильны.</p>
   <p>— Не справится — одним злодеем на этом свете будет меньше, — раздраженно бросил испанец, искоса глянув на Шосса.</p>
   <p>— А одним Проклятым Инквизитором — больше, — сухо сказал герцог. — Точнее, не больше, а их число останется неизменным. Не знаю как вам, а мне это число, отличное от нуля, отнюдь не импонирует!</p>
   <p>— Почему вы постоянно превратно истолковываете мои слова? — возмутился дон Мигель.</p>
   <p>— А почему я постоянно вынужден вам повторять одно и то же по десятому разу, брат мой? — не выдержал монах, повышая голос. — У вас есть еще кто-то, кто может проникнуть в Нейскую башню и уничтожить Проклятого Инквизитора? Назовите мне его имя, и я тут же отдам все необходимые распоряжения и ресурсы в пользу этого человека.</p>
   <p>— Вы прекрасно знаете, что такого человека у меня нет, — раздраженно буркнул дон Мигель, садясь на свое место и стараясь не глядеть в сторону Шосса. — Однако это не значит, что мы должны с распростертыми объятиями встречать человека, который работал и, не исключено, все еще работает на наших врагов. Всецело поддерживая ваши благие побуждения, я все же отнюдь не разделяю вашей излишней и — будь эти слова адресованы кому-то менее уважаемому, — я бы даже сказал, преступной доверчивости.</p>
   <p>— Благодарю за откровенность, — ледяным тоном сказал герцог. — Однако у меня было достаточно времени все обдумать и взвесить. Кроме того, Шарль уже оказал нам в прошлый раз неоценимую услугу, благодаря которой мы вообще знаем о происходящем не по слухам, а из первых рук. Причем оказал ее исключительно по собственной инициативе.</p>
   <p>— Вы уже называете его по имени? Очень мило. Может быть, он даже снизошел до того, чтобы сказать, как его зовут по-настоящему? — ехидно заметил дон Мигель.</p>
   <p>— Между прочим, в нашем ордене тоже есть братья, которые не называются своими именами. Или прежними именами. И далеко не всегда другие братья об этом знают, — парировал монах, однако Шосс заметил, что при этих словах герцог мельком бросил на него взгляд.</p>
   <p>— Да, но то наши братья! — возмутился испанец.</p>
   <p>— И некоторые из них до прихода в наш орден вели, скажем так, не всегда благочестивую жизнь, — отметил монах.</p>
   <p>Дон Мигель промычал что-то неразборчивое и отвернулся.</p>
   <p>— Я повторяю, что любое промедление будет приводить к новым жертвам, а силы Проклятого Инквизитора станут расти. Шарль добровольно согласился помочь нам. Не говоря о том, что он находится в известной зависимости от одного из наших дел, я склонен расценивать происходившее до его знакомства с нами как неудачное стечение обстоятельств. Теперь же он совершенно сознательно решил действовать на нашей стороне, и я могу это только приветствовать. Потому что в складывающейся ситуации человек его способностей, который может помочь нам справиться с этим вышедшим из-под контроля жутким делом — просто подарок судьбы. Отвергать этот подарок было бы просто чистейшим безумием. Шарль сказал, что готов выехать уже через три дня. Что вам еще нужно?</p>
   <p>— Вы посвящаете этого человека в тайны ордена все больше и больше, а он потом возьмет и продаст нас с потрохами!</p>
   <p>— Повторяю, у меня было время подумать. Все взвесить. Все обстоятельства, все факты. Я много времени проводил в часовне, моля Бога подсказать мне правильное решение. Я достаточно общался с этим человеком. Я принял решение. Все. Если Шарль справится с этим делом, а позднее изъявит желание помогать нам и впредь, я буду только рад. Кроме того, вам хорошо известно, что отнюдь не посторонний человек, а кто-то из членов ордена уже продает нас с потрохами, да еще в самой Цитадели!</p>
   <p>— Я этим занимаюсь, — с обидой сказал испанец, притихая. — Вскорости я жду вестей от своих офицеров, которые проводят негласное расследование. Это мастера своего дела. Они разберутся во всем и найдут предателя.</p>
   <p>— Надеюсь, что так, — без нотки иронии ответил брат Антоний.</p>
   <p>— Послушайте, брат мой, я понимаю, что вы чувствуете на себе груз ответственности за дело Проклятого Инквизитора и стремитесь всеми способами покончить с ним раз и навсегда как можно быстрее. Но не лучше ли подождать, пока Ученый Совет найдет способ справиться с этим нашими силами без опасного привлечения посторонних лиц? Ученые отцы трудятся над этой загадкой днем и ночью. А мы тем временем выставили в окрестностях Шеронского леса и в нем самом достаточно постов, чтобы пресекать деятельность лжемонахов на корню. Проклятый Инквизитор заперт в башне, и мы не позволим его богомерзким тварям высунуть оттуда свой нос. Если потребуется, мы усилим посты и патрульные отряды. И когда решение будет найдено, мы войдем в башню и выжжем это дьявольское гнездо раз и навсегда! — миролюбивым тоном предложил дон Мигель.</p>
   <p>— Если бы это и в самом деле было так, я был бы счастлив, — сказал герцог. — Но не надо выдавать желаемое за действительное.</p>
   <p>Испанец негромко выругался, пытаясь не давать волю вновь захлестывавшим его эмоциям.</p>
   <p>— Послушайте, брат мой, может быть, окончим этот утомительный спор и я займусь тем, что запланировал? А именно предоставлю Шарлю мои наброски помещений Нейской башни и посылку от ученых отцов Синей башни, которая ему очень пригодится.</p>
   <p>Испанец махнул рукой и отошел к весело потрескивавшему сухими дровами камину.</p>
   <p>— Честно говоря, в словах вашего брата-магистра есть определенный резон, — негромко сказал Шосс монаху.</p>
   <p>— Я знаю. И, надеюсь, ты не обойдешься дурно с моим доверием к тебе, — многозначительно сказал брат Антоний. — Тогда пострадает гораздо больше людей, чем ты можешь себе представить.</p>
   <p>— Не обойдусь. Как вы только что сказали, я тоже принял решение. Хотя ваш дон Мигель вряд ли мне поверит. Впрочем, я его отнюдь не виню.</p>
   <p>— Тогда давай ближе к делу, — монах выудил откуда-то свиток пергамента и расстелил его на столе. — Вот, смотри, что мне удалось нарисовать. Если за тридцать лет в Нейской башне ничья заботливая рука не занималась перестройками, в чем я сильно сомневаюсь, все должно почти точно соответствовать тому, что я тут отметил.</p>
   <p>Шосс и брат Антоний склонились над схемой. Монах водил по ней пальцем, непрерывно что-то поясняя и рассказывая. Шосс внимательно слушал, время от времени задавая вопросы, на которые брат Антоний незамедлительно и достаточно подробно отвечал. Память у монаха оказалась неплохой, и общий план башни Шосс довольно скоро уяснил. Разумеется, все переходы и комнаты установить по памяти было невозможно, но большая часть основных помещений, а главное, основная схема башни оказались изложены достаточно наглядно.</p>
   <p> Предположительно Шоссу предстояло проникнуть в нижние подвалы башни, где при жизни Проклятый Инквизитор практиковал свои богомерзкие обряды, а также пытал и мучил несчастные жертвы. Туда должна была вести винтовая лестница, которая начиналась за одной из дверей в центральном холле первого этажа. Надземные этажи башни когда-то предназначались для жилых помещений, кухни, столовых и гостиных, а также часовни и библиотек. На самом верху башни прежде располагалась импровизированная обсерватория, где стоял телескоп астролога Нея. В подвалах башни должны были помещаться кладовые, арсенал, подсобные и тюремные помещения. Однако стараниями Проклятого Инквизитора большая часть подземелий была переоборудована под тюрьму и пыточные камеры, лаборатории для омерзительных экспериментов и алхимических опытов, ритуальные комнаты и прочую гадость. И где-то там, внизу, должно было находиться логово этого чудовища. Те нижние подвалы, которые когда-то были скрыты наложенным некромантом Неем заклинанием и которые позже облюбовал под свое проживание Проклятый Инквизитор.</p>
   <p> Когда со схемой было покончено, Шосс поинтересовался, как там насчет его вопроса касательно маскировки.</p>
   <p>— Да, у меня есть для тебя кое-что, — сказал монах, протягивая ему небольшую баночку.</p>
   <p>— Что это такое? — спросил Шосс, осторожно открывая ее и подозрительно принюхиваясь.</p>
   <p>— То, что поможет тебе избежать обнаружения, — ответил брат Антоний. — Это сделали наши ученые отцы.</p>
   <p>— И как это работает? — спросил Шосс, с явным недоверием поглядывая на мутно-белое, с едва заметным зеленоватым оттенком содержимое. — Много надо намазывать на хлеб?</p>
   <p>— Вот употреблять это вовнутрь я бы тебе категорически не советовал, — заметил монах. — Перед тем как приблизиться к башне и войти в нее, ты должен натереться этой мазью. Чем больше, тем лучше. Но под одеждой, чтобы в случае неожиданной встречи с одним из павших доминиканцев он не поинтересовался у тебя, в чем это ты вывалялся.</p>
   <p>— Гм. Звучит как-то неубедительно. Намазался какой-то дрянью — и меня уже не обнаружат. Я должен в это поверить?</p>
   <p>— Ты же, разумеется, слыхал, что существуют специальные травы, которые, когда ими обработаешь обувь, отбивают нюх у собак? — спросил монах таким тоном, словно собирался прочитать урок нерадивому ученику.</p>
   <p>— Не только слыхал, но и прекрасно пользовался настоями на их основе, — сболтнул Шосс.</p>
   <p>— Вот и отлично. Этот же прием, по идее, должен сработать и в случае с этими… существами.</p>
   <p>— Отбить нюх собачьей травкой? — съязвил Шосс.</p>
   <p>— Не смешно. Я говорю совершенно серьезно, — нахмурил брови брат Антоний.</p>
   <p>— Да откуда вы можете знать, что поможет? Какая-то мазь, — пожал плечами Шосс, которому вся эта затея пока что совершенно не нравилась.</p>
   <p>— Что в первую очередь отличает обитателей Нейской башни от обычных монахов? — терпеливым тоном спросил монах.</p>
   <p>— А чем отличаются ходячие мертвецы, которые высасывают души? Да всем!</p>
   <p>— Почти в точку, — улыбнулся герцог.</p>
   <p>— А? — не понял Шосс.</p>
   <p>— С точки зрения природы они мертвы. И даже, пока не наберутся сил, выглядят как разложившиеся трупы и источают запах тления. Значит, это и надо использовать при маскировке.</p>
   <p>Шосс перевел глаза с монаха обратно на баночку, которую держал в руке.</p>
   <p>— Что же это такое? — спросил он.</p>
   <p>— Лучше всего подошел бы трупный воск, — задумчиво сказал брат Антоний. — Намазавшись трупным воском, ты на какое-то, надеюсь, достаточное время, отлично сошел бы для этой компании за самого настоящего мертвеца.</p>
   <p>Шоссу, и так относившемуся к баночке с некоторым предубеждением, ее содержимое совершенно разонравилось. Невольно он почувствовал несколько неприятные ощущения в желудке, с которыми быстро справился. Разумеется, в каких только передрягах он не бывал. Но все равно противно.</p>
   <p>— Надеюсь, это не он самый? — только и спросил он, ставя баночку на краешек стола.</p>
   <p>— Нет. Мы не можем оперировать подобными вещами. Мы слуги Господа и служители церкви, а не заблудшие алхимики и некроманты. Поэтому наши ученые отцы спешно вынуждены были искать подходящую замену.</p>
   <p>— И что же это такое? — недоверчиво спросил Шосс.</p>
   <p>— А тебе обязательно это знать? Точный состав мне и самому неизвестен, — сказал герцог недовольным голосом. — Ты же не спрашиваешь у мясника, сколько мух уже успело отложить личинки в разделанную тушу свиньи, которую он продает на рынке.</p>
   <p>Шосс немного подумал и решил, что, возможно, ему и вправду не стоит знать, из чего это месиво изготовлено.</p>
   <p>— Вы уверены, что поможет? — только и спросил он.</p>
   <p>— Со своей задачей эта мазь должна справляться почти так же, как и упомянутый мной трупный воск. Это главное. За это ученые отцы мне поручились.</p>
   <p>— Буду надеяться, что у вас не держат шарлатанов, которые не отличат аурум от пирита, — пробормотал Шосс, забирая баночку обратно и пряча ее в один из карманов. — Как долго будет действовать эта штука?</p>
   <p>— Трудно сказать. Часа три-четыре. Хотя если человек, который натрется этой мазью, будет обильно потеть, то время ее действия сократится в разы. Вообще влажная среда нежелательна.</p>
   <p>— Понял. Должно хватить. Торчать в этой чертовой башне три часа я не собираюсь.</p>
   <p>— Вот и отлично. Еще что-нибудь? — спросил монах.</p>
   <p>— Вы обещались мне показать черную книгу, — напомнил Шосс.</p>
   <p>— А, да… Я надеялся, ты не вспомнишь. Ну что же, раз обещал… Идем со мной, она у меня в другой комнате, — вздохнул герцог.</p>
   <p> Из гостиной они прошли в личные покои брата Антония, где тот, отперев висевшим у него на шее ключом один из массивных, потемневших от времени дубовых комодов, достал оттуда довольно увесистую книгу в черном переплете с пожелтевшими страницами.</p>
   <p>— Вот, можешь удовлетворить свое любопытство, — сказал монах, протягивая книгу Шоссу.</p>
   <p>Тот повертел ее в руках, провел пальцем по переплету и открыл первую страницу.</p>
   <p>— В таких случаях, наверное, полагается сказать, что переплет сделан из человеческой кожи, а текст написан кровью, — усмехнулся брат Антоний. — Но это не так. Переплет из обычной телячьей кожи, правда, выполнен, надо отдать должное, мастерски. Написана же книга куда более надежной и подходящей для этого субстанцией, нежели кровь. В общем, ничего особенного, если не считать содержимого.</p>
   <p>Шосс присел за небольшой резной столик, запалил стоявший на нем канделябр и принялся с интересом изучать этот необычный фолиант, который послужил причиной стольких бед. Брат Антоний устроился рядышком и внимательно наблюдал за лицом любопытствующего гостя.</p>
   <p> С полчаса Шосс стойко ковырялся в книге, которая нравилась ему все меньше и меньше. Большая часть текста ему и вправду была непонятна, но рунические значки, жутковатые иероглифы и, главным образом, весьма специфические иллюстрации оставляли гнетущее впечатление. Даже не зная заранее ее предназначения, можно было легко понять, что хорошему делу эта книга служить не может.</p>
   <p>— У этого вашего Нея явно было не в порядке с головой, — сказал Шосс спустя полчаса, захлопывая книгу и подвигая ее к монаху.</p>
   <p>Тот мигом схватил ее и спрятал обратно.</p>
   <p>— Теперь удовлетворен? — спросил брат Антоний.</p>
   <p>Шосс пожал плечами.</p>
   <p>— Чем больше знаешь о своем враге, тем больше ты вооружен против него, — сказал он.</p>
   <p> Поскольку все насущные вопросы были исчерпаны, вскоре Шосс засобирался, выражая сожаление, что вынужден так скоро покинуть столь гостеприимного хозяина.</p>
   <p>— Кстати, мне бы надо наведаться в кузницу, — сказал он герцогу, мимоходом осушая бокал вина из графинчика и находя, что хозяин замка явно знает толк в этом напитке.</p>
   <p>— Времени уже около полуночи. Кузнеца там давно нет. Хочешь его разбудить?</p>
   <p>— Да не надо. Я, скорее всего, и сам справлюсь. Мне по большей части просто надо кое-что посмотреть, — махнул рукой Шосс.</p>
   <p>— Гм. Ну, это несложно устроить. Правда, стража тебя остановит, ведь я еще не давал им распоряжений касательно тебя. С  тобой, что ли, сходить?..</p>
   <p>Брат Антоний задумчиво обвел взглядом гостиную, и его глаза узрели все еще сидевшего у камина мрачного дона Мигеля, который, судя по всему, еще не терял надежды продолжить общение с собратом-магистром наедине.</p>
   <p>— Вот! — оживленно воскликнул монах. — Я надеюсь, мой добрый брат дон Мигель проводит тебя.</p>
   <p>Шосс и испанец выразили явное неудовольствие этой идеей, но герцог и не думал отступать.</p>
   <p>— Ничего-ничего! Вы, дон Мигель, только проводите Шарля до кузницы и предупредите стражу, что все в порядке. Этого будет вполне достаточно. А ты, Шарль, должен относиться к дону Мигелю с уважением, подобающим его положению в ордене. Его предубеждение против тебя не носит личного характера.</p>
   <p>Дон Мигель и Шосс старались не смотреть друг на друга, пока брат Антоний произносил свои увещевания. Но отказывать хозяину замка в такой мелочи не решились ни тот, ни другой.</p>
   <p>— Только без конфликтов, дон Мигель, — довольно суровым голосом сказал вслед удалявшимся людям монах. — Сейчас для этого совсем не время!</p>
   <p> До самой кузницы парочка дошла молча и без недоразумений. Неподалеку располагались малые ворота, где дежурила стража. Дон Мигель подозвал сержанта и разъяснил ему все касательно своего спутника. Сержант понял, сказал, что стража не будет препятствовать указанному лицу, и отсалютовал.</p>
   <p> Распахнув двери кузницы, Шосс собрался было запалить висевший у входа фонарь, как вдруг понял, что дон Мигель пока что никуда не уходит.</p>
   <p>— Вы настолько мне не доверяете, что даже тут не хотите оставить меня одного? — с усмешкой спросил Шосс.</p>
   <p>— Зато герцог доверяет тебе за нас обоих, — огрызнулся испанец.</p>
   <p>— Не скрою, я рад, что пользуюсь некоторым расположением брата Антония, — заметил Шосс. — И собираюсь платить ему той же монетой.</p>
   <p>— Только попробуй предать его… то есть нас! И я лично позабочусь, чтобы ты горько пожалел о содеянном, — зло сказал дон Мигель, у которого немедленно вздулись желваки.</p>
   <p>— Послушайте, дон Мигель. Я в общем-то понимаю ваше недоверие, но распинаться снова в свою защиту не горю желанием. Только и скажу, что вам стоит больше доверять Магистру де Медина. Даже у меня он вызывает расположение, а я повидал в своей жизни много людей и склонен находить их подавляющую часть не вызывающими у меня симпатий.</p>
   <p>— Если бы я этого не делал, все давно было бы по-другому! — прошипел побагровевший испанец. — Ты еще учить меня будешь, как мне поступать.</p>
   <p>— Я всего лишь пытался сказать, что ваш собрат-магистр умный и рассудительный человек. Будь другие представители церкви вроде этого монаха, я бы относился к ним с куда большей симпатией.</p>
   <p>— Ага, ты еще и не любишь святую католическую церковь, — сверкнул глазами испанец. — Чего и ждать от типа вроде тебя. Ох, пригреет герцог у себя на груди змею.</p>
   <p>"Да черт тебя раздери! — подумал Шосс. — Надо быть осторожнее. Про церковь я, конечно, зря сболтнул этому старикану".</p>
   <p>— Я всего лишь хотел сказать, что, к сожалению, далеко не все святые отцы даже отдаленно похожи на нашего уважаемого хозяина замка. Я полагаю, вам и без меня это хорошо известно.</p>
   <p>— Допустим, — согласился дон Мигель. — Однако твои слова все равно звучат неподобающе для доброго католика.</p>
   <p>— Послушайте, дон Мигель, может я, наконец, займусь тем, зачем сюда пришел? — усталым тоном поинтересовался Шосс. — Брат Антоний, кажется, выразил пожелание против наших конфликтов.</p>
   <p>Испанец разразился длинной тирадой, суть которой сводилась к тому, что он просто не мог промолчать и еще раз не заметить, что не доверяет типу, именующему себя Шарлем, ни на грош. Что интересы ордена для него превыше всего. Что этот Шарль лучше пусть даже и не помышляет о кознях и предательстве. Что… Дон Мигель все говорил и говорил. Должно быть, он таким образом спускал пар, накопившийся в нем во время беседы с монахом, который упорно стоял на своем и не желал соглашаться с горячими пожеланиями испанца, кажется, все еще мечтавшего заполучить в свои руки этого самого Шарля. Шосс во время пламенной речи дона Мигеля скучающим взором разглядывал окрестности, переводя взгляд туда-сюда, как вдруг нечто привлекло его внимание. Казалось, что-то мелькнуло у подножия ближайшей башни, где почти на самом верху располагались покои брата Антония, под чьими окнами Шосс совсем недавно так удачно подслушал столь судьбоносный для него разговор. Шосс, замерев, принялся тщательно всматриваться в ночную тьму, ибо только основание башни было слабо освещено доходившим до него светом факелов. Он неплохо видел в темноте, но контраст света и тени здорово мешал рассмотреть что-либо как следует. Шосс готов был поклясться, что что-то на секунду промелькнуло у самой земли. Он шарил глазами взад и вперед и всматривался в темную стену, но ничего не мог разглядеть. Вдруг ему показалось, что по едва различимым камням башни что-то движется вверх. Он протер глаза и что есть мочи напряг зрение, чтобы понять, мерещится это ему или нет. Дон Мигель, судя по всему, настолько увлекся своей речью, что не замечал, как резко насторожился его собеседник. Шосс следил глазами за предполагаемой тенью, которая поднималась все выше, и все еще не мог сказать себе наверняка, есть ли там что-то или это был оптический обман, вызванный напряженным всматриванием в темноту. Наверху, на предпоследнем этаже, светились окна хозяина замка. Шосс на секунду перевел взгляд на них, а когда стал опускать глаза обратно, то увидел, как из тьмы, царившей над поверхностью стены, вынырнула какая-то распластанная фигура в чем-то похожем на серый балахон. Она ухватилась за край ниши окна и стала подтягиваться.</p>
   <p>— Тысяча чертей! — вырвалось у Шосса.</p>
   <p>Дон Мигель прервался и зло уставился на него. Шосс рванулся вперед, оттолкнув испанца, и со всех ног бросился ко входу в замок. Испанец побагровел, но странная и молниеносная выходка собеседника его озадачила. Вместо того, чтобы возмущенно заорать, он обернулся и поднял взгляд туда, куда только что смотрел Шосс, и его собственные глаза полезли из орбит. Там, на самом верху, какая-то фигура пыталась проникнуть в ярко освещенное окно.</p>
   <p>— Пресвятая Дева! — завопил дон Мигель, устремляясь следом за Шоссом, который уже исчезал в дверях замка. — Стража! Ко мне! За мной! На помощь герцогу де Медина!</p>
   <p>Оглашая двор криками, испанец бежал что есть духу, но в его годы до прыти Шосса ему было далеко. Гремя доспехами и оружием, светя ярко пылающими факелами, на призывные крики дона Мигеля со всех сторон бежала стража.</p>
   <p> Гигантскими прыжками Шосс летел вверх по лестнице. Не чуя под собой ступеней, он рвался все выше и выше. Туда, где, как он мгновенно понял, брат Антоний сейчас находился в смертельной опасности. Он даже не сообразил, что ничего не крикнул дону Мигелю. Он просто среагировал. Каждая секунда была на счету, и Шоссу казалось, что он движется ужасно медленно, словно в классическом ночном кошмаре. На самом деле он несся на пределе своих возможностей, и его тренированное сердце бешено стучало. Только бы дверь была не заперта!</p>
   <p> Шосс с грохотом ворвался в покои монаха и увидел, как тот сидит в кресле возле камина с черной книгой в руках, а к нему из распахнутого окна стремительно движется скрюченная фигура в серой рясе, выставив перед собой костлявые руки. Кто бы это ни был, до герцога ему оставались считанные шаги. Брат Антоний, удивленный и раздосадованный шумом, которым сопровождалось появление Шосса, начал было приподниматься в своем кресле, одновременно поворачиваясь, и тут его глаза заметили приближающуюся серую рясу. Он окаменел, то ли от удивления, то ли от испуга. Еще немного, и тварь, в облике которой Шосс немедленно узнал одного из приспешников Проклятого Инквизитора, настигнет свою жертву. Набравший большую скорость Шосс подхватил на бегу один из стоявших у входа тяжелых напольных канделябров и, закряхтев от натуги, всем своим разогнанным весом швырнул его в настигающую герцога серую рясу. Массивный медный канделябр с гулом рассек воздух и врезался в спину серой фигуры, которая, издав мерзкий хруст и хлюпанье, кубарем полетела с ног, опрокинув на пол кресло вместе с братом Антонием, и покатилась дальше, преследуемая с грохотом прыгающим по полу канделябром. В три прыжка Шосс настиг тварь, которая уже вскочила на ноги и успела броситься на барахтавшегося в упавшем кресле монаха. Они столкнулись в воздухе прямо подле брата Антония и, сцепившись друг с другом, покатились по полу. У Шосса не было никакого оружия. Все, что он мог сделать, это со всей силы вцепиться в это мерзкое чудовище, от близкого контакта с которым в нос немедленно ударил запах разложения. Обхватив его руками и ногами, Шосс повис на нем мертвой хваткой. Несколько секунд тварь пыталась вырваться, явно стремясь добраться до монаха. Потом, сообразив, злобно захрипела, и Шосс почувствовал, как ему сдавили ребра словно железной хваткой. Какое-то время Шосс и серая ряса катались по полу, причем Шосс что есть сил пытался удержать врага в своих объятиях, а тварь, перестав в ответ сдавливать его, стала пытаться вырваться, размахивая руками и стараясь нанести Шоссу удар в голову. Шосс уворачивался и крутился как мог, ни на секунду не ослабляя хватки. Но при такой тактике силы были не равны. Тварь, сделав очередное мощное усилие, наконец вывернулась из объятий Шосса, перевернулась и бросилась на него ничком, вцепившись двумя руками в шею человека, который столь дерзко помешал ей, когда вожделенная цель была уже так близко. Смрадное дыхание ударило прямо в лицо Шосса. Из-под сбивавшегося серого капюшона над ним замаячило мертвенно-белое лицо, на котором кое-где виднелись язвы разложения. Отвратительный рот раскрылся, обнажая острые желтые зубы, между которыми дергался распухший фиолетовый язык. Над Шоссом зажглись угольки глаз, пылавших злобой и ненавистью. Шосс почувствовал, как его шею словно сдавили стальными тисками. Инстинктивно вцепившись в ледяные кисти врага, он попытался оторвать их, но это оказалось сродни попытке голыми руками согнуть кузнечные клещи. Тогда, превозмогая кричавшие инстинкты, он попробовал, крутанувшись, вывернуться из-под противника, но тот крепко прижал теряющего силы Шосса к полу. Чувствуя, что силы и сознание с каждым мгновением уходят, Шосс протянул руки под нависающий капюшон и что есть мочи вонзил пальцы в горящие ненавистью глаза врага. Тот взвыл, и на Шосса закапала бурая жидкость, распространявшая невероятное зловоние, однако своей мертвой хватки не разжал. Шосс из последних сил вдавливал пальцы в глаза мерзкой, дьявольски сильной твари, но чувствовал, как сознание вот-вот его покинет. Взгляд его стал меркнуть, мир потускнел и начал гаснуть. Руки Шосса бессильно заскользили вниз. Неужели конец?</p>
   <p> В исчезающем сознании над серым капюшоном возникла фигура дона Мигеля и чем-то взмахнула. Раздался короткий свист. Клинок, прорезавший воздух, снес голову серой рясы как гнилой кочан. Забрызгивая все вокруг бурой, зловонной кровью, она покатилась по полу, крутясь и подпрыгивая. Резким и сильным движением испанец сорвал тело твари с распростертого на полу Шосса и отшвырнул в сторону.</p>
   <p>— Жив?! — спросил он, хватая двумя ладонями голову Шосса.</p>
   <p>Шосс издал какой-то нечленораздельный хрип, который следовало понимать как знак того, что все в порядке. Он поднял свои, словно ватные, руки и принялся растирать едва не передавленное горло. Дон Мигель тут же устремился к поднимавшемуся с пола монаху.</p>
   <p>— Альба, ты цел?! — крикнул он. — Ты не пострадал?!</p>
   <p>— Да я-то цел, — удрученно сказал монах, вставая на ноги и устремляясь к Шоссу. — Чертово кресло и чертово покрывало! Пока я барахтался в этой бархатной тряпке, как перевернутый навозный жук, эта тварь чуть не прикончила Шарля, а я даже не пришел к нему на помощь! Это мне урок за недопустимую роскошь и удобства!</p>
   <p> В покои, производя неимоверный грохот, с оружием наперевес вбегала стража.</p>
   <p>— Явились, голубчики! — рассерженно крикнул дон Мигель, пока монах склонялся над лежавшим на полу Шоссом. — Герцога едва не прикончили, пока вас носило неизвестно где! Быстро удвоенные посты на стены! Перевернуть весь замок до самых темных закоулков! Обыскать все, включая стены и крышу! Убийца мог быть не один. Живо!</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Несмотря на слабые протесты Шосса, к нему таки пригласили лекаря, осмотреть полученные повреждения. Лекарь нашел, что, к счастью, ничего серьезного не случилось. Несколько синяков на шее и на ребрах, на которые он тут же наложил какую-то мазь. Шосс, покашливая, не отказал себе в удовольствии заняться графином вина, который, полный всего на треть, был тут же налит до краев заботливой рукой хозяина замка.</p>
   <p> Пока стража обыскивала замок, двор и крыши, герцог, дон Мигель и Шосс, избавившись от посторонних глаз, занялись неподвижно лежащим на полу обезглавленным телом, включая откатившуюся в угол голову, на которую монах успел накинуть какую-то тряпку, чтобы скрыть ее от любопытных глаз.</p>
   <p>— Я уже видел этого типа, — вырвалось у Шосса. — Этот тот, кто на моих глазах вылез из того каменистого холма стараниями вашего Инквизитора.</p>
   <p>Монах тихо присвистнул.</p>
   <p>— Алонсо Дельпьеро. Далеко же тебя занесло от Нейской башни.</p>
   <p>— Да, это он, — дон Мигель склонился над отсеченной головой. — Вне всякого сомнения. Боже, как же он стал вонять!</p>
   <p>По гостиной и вправду стало распространяться сильное зловоние, исходившее от обезглавленного тела и головы.</p>
   <p>— Когда я его видел в последний раз, у него на костях было меньше плоти, хотя бы и гнилой, — заметил Шосс.</p>
   <p>— Должно быть, он успел подкрепить силы. Мне тяжко думать, каким способом это произошло, — горестно сказал монах.</p>
   <p>— Кстати, интересно, почему он не в одежде доминиканцев? Ведь вы сказали, что он был доверенным лицом Инквизитора. Я сам видел там нескольких человек в черно-белых одеждах. Остальные по большей части были одеты вот в такие серые робы. Когда же этот Дельпьеро вылез из холма, на него накинули доминиканскую тунику.</p>
   <p>Брат Антоний немного подумал.</p>
   <p>— А как выглядел тот доминиканец, которого ты сразил, спасая девушку? — спросил он.</p>
   <p>— Ну, как… Как обычный человек, в общем-то. Если не считать "дружелюбного" голоса, с которым он под конец не смог совладать, должно быть, от ярости.</p>
   <p>— Я так и подумал. Тогда могу предположить, что восставшие последователи Проклятого Инквизитора носят вот такие серые робы, пока полностью не восстановят человеческий облик. Тогда они снова надевают одеяния доминиканцев, в которых ходили изначально. Еще до своей смерти. Судя по твоему рассказу, серых роб в окружении Проклятого Инквизитора еще гораздо больше, — сказал монах.</p>
   <p>— Предположение интересное, но довольно смелое, — покачал головой Шосс. — Не то чтобы я был против — оно хорошо укладывается в то, что нам известно, но все же…</p>
   <p>— Кое-какие косвенные упоминания есть в черной книге, — нехотя сказал брат Антоний.</p>
   <p>— Могу я услышать, какие? — озабоченно спросил Шосс.</p>
   <p>— Переводя на понятный нам язык и выделяя саму суть, могу сказать: там говорится о том, что поднятый обратно в мир обрядом "Рекреаре" еще не имеет своего прежнего облика, и что этот облик он будет возвращать себе постепенно, соответствующими средствами. И что атрибуты прежней земной жизни к нему должны вернуться лишь после того, как он полностью завершит свое восстановление. Как-то так.</p>
   <p>Сказав это, герцог забеспокоился. Он поискал вокруг себя глазами, потом бросился ко все еще валявшемуся креслу, порылся в лежавшем беспорядочной грудой покрывале и выудил из его недр черную книгу, которую изучал перед тем, как до него чуть не добрался посланник Проклятого Инквизитора. Завернув книгу в какую-то ткань, он немедленно спрятал ее в ящик стола.</p>
   <p>— Кажется, святой отец, эта тварь приходила по вашу душу, — мрачно сказал Шосс. — Я прекрасно помню, что говорил Инквизитор перед тем, как убил епископа Шартрского. Вы же, дав мне ознакомиться с делом этого исчадия ада, пояснили, что, похоже, он решил отомстить всем, кто непосредственно участвовал в его устранении из мира живых. Среди тех, кто остается в достаточной  досягаемости обитателей Нейской башни, были ныне покойный епископ, некий брат Фредерик и вы.</p>
   <p>— Черт побери, он прав! — воскликнул дон Мигель, впервые за все время согласившийся с Шоссом.</p>
   <p>Монах покачал головой.</p>
   <p>— Я не думаю, что он пришел за мной, — сказал он. — Скорее, это просто совпадение. Проклятый Инквизитор не может знать о моем местонахождении. Чего никак не скажешь про епископа Шартра. Ведь он не сменил имя. Остался кем был, только возвысился до этого ответственного поста.</p>
   <p>— Как же он тогда здесь оказался? — спросил дон Мигель, хотя Шосс уже догадался.</p>
   <p>— Скорее всего, он пришел за книгой, — сказал брат Антоний, похлопав рукой по столешнице, под которой скрывался обернутый в ткань черный фолиант.</p>
   <p>— Откуда он знает, где она, если не знает, где вы? — теперь уже Шосс задал очередной вопрос.</p>
   <p>Лицо монаха приняло озабоченное выражение.</p>
   <p>— Зло, заключенное в этой книге, в свое время попало в руки Проклятого Инквизитора. Он воспользовался этим злом, и теперь, когда вернулся в этот мир, сам стал частью этого зла. Должно быть, они чувствуют друг друга. Во всяком случае, Проклятый Инквизитор ощущает ее присутствие. И хочет ее вернуть. Даже думать не хочу, для каких целей ему нужна эта книга. Почему он не предпринял этой попытки раньше? Довольно интересен тот факт, что он попытался это сделать, подняв своего ближайшего и доверенного помощника Алонсо Дельпьеро. Насколько мне известно, тот всегда был при бывшем епископе правой рукой. Именно он устроил в епископском замке жуткую резню, когда многие из адептов Проклятого Инквизитора отказались последовать за ним после папской буллы об отлучении от церкви. Для многих омерзительных обрядов из этой книги нужен помощник. Таким помощником, скорее всего, и был Дельпьеро как самый верный и доверенный адепт. А тогда и он может обладать ощущением присутствия этой книги, — задумчиво изрек герцог. — Вот его и послал Проклятый Инквизитор за своим бесценным фолиантом. Послал, даже не дождавшись, пока Алонсо полностью восстановится. Инквизитор спешит. Наше присутствие для него давно не секрет, но он был абсолютно уверен, что никто не сможет приблизиться к башне. А недавнее появление в ней нашего друга Шарля, должно быть, заставило его сильно занервничать, и он решил ускорить претворение в жизнь своих планов.</p>
   <p>Воцарилось молчание, нарушаемое лишь не к месту веселым потрескиванием дров в камине.</p>
   <p>— Надо еще больше усилить посты у Шеронского леса, — наконец озабоченно сказал дон Мигель.</p>
   <p>— Кстати, о постах, — заметил монах нравоучительным тоном. — Хорошо помогают наши посты и патрули, если даже сюда пробралась одна из этих дьявольских тварей? Вы все еще считаете, что я, потеряв осторожность, излишне спешу, ухватившись за столь бесценную возможность и посылая Шарля со столь важным заданием? Кстати, если бы не он, я, скорее всего, был бы уже мертв, а книга находилась на пути к Нейской башне.</p>
   <p>Шосс скромно потупил глаза. Дон Мигель с признаками явного смущения и неловкости теребил пальцами эфес своей шпаги.</p>
   <p>— Но посты все же усилим, — наконец сказал он. — Надо пытаться избегать лишних жертв. Лучше привлечь нездоровое внимание, чем потом корить себя за новые загубленные жизни. Пусть наши люди сосредоточатся на охране покоя мирных жителей, пока он… пока он… — дон Мигель старался не смотреть в сторону Шосса. — Пока все не будет кончено, на что я буду надеяться всей душой.</p>
   <p>— Распорядитесь немедленно, — кивнул герцог.</p>
   <p>Испанец, облегченно переведя дух, быстро удалился из покоев монаха, немедленно прислав к их дверям усиленную стражу.</p>
   <p>— Ну что, Шарль, как ты себя чувствуешь? — участливо спросил брат Антоний, когда дон Мигель ушел.</p>
   <p>— Вполне терпимо, — Шосс кашлянул.</p>
   <p>— Досталось тебе. Сначала твой недавний приступ, от которого ты еще не успел оправиться, а теперь это. Кстати, я безмерно благодарен тебе за твое своевременное появление!</p>
   <p>— Пустяки, — ответил Шосс с некоторой неловкостью. — Я просто среагировал. А раз мои действия были интуитивными, значит, они были правильными.</p>
   <p>— Интересная философия, — улыбнулся брат Антоний.</p>
   <p>— Раздумывая, надо или не надо, можно принять решение, отличное от того, чего бы хотел на самом деле. Чем больше раздумываешь, тем более ошибочное решение можешь принять. Когда действие основано на интуитивном импульсе, оно, независимо от стороны мировоззрения, всегда продиктовано истинной натурой, — пожал плечами Шосс.</p>
   <p>— Ты хочешь сказать, что не стоит задумываться над принятием решений?</p>
   <p>— Ничего подобного. Я лишь хотел сказать, что интуитивное действие диктуется подлинными побуждениями человека.</p>
   <p>— Пояснить можешь?</p>
   <p>— Легко. Допустим, на берегу стоят люди и видят тонущего человека. Один не горит желанием прыгать в холодную воду с риском для собственной жизни, но церковь его учит, что ближнему надо помогать. Вокруг стоят другие люди. Если он прыгнет на помощь, то все будут знать, что он добрый христианин и хороший человек. Даже если он не успеет спасти тонущего. А другой УЖЕ прыгнул в воду. Он не раздумывал, что к чему. Он просто прыгнул, потому что увидел тонущего человека. А третий решил, что лучше прикинуться, будто он не умеет плавать, и не прыгать с риском для жизни в воду. Тем более что на нем дорогие меха, а в воде барахтается какой-то бедняк.</p>
   <p>— А если тот, который прыгнул не думая, сам не умеет плавать?</p>
   <p>— Тогда он просто идиот, и его место на дне, — хмуро ответил Шосс. — Жаль только, что тонущий человек не спасется.</p>
   <p>Монах, отпивший из бокала немного вина, сильно закашлялся. Лицо его побагровело.</p>
   <p>В дверь постучали. Вошел секретарь герцога.</p>
   <p>— Прошу прощения за вторжение. Ваше распоряжение выполнено, — доложил секретарь.</p>
   <p>— Прекрасно. Зайдите ко мне через час. Мне надо будет отправить несколько писем, — сказал брат Антоний, отдышавшись.</p>
   <p>— Это насчет тебя, — добавил он, когда секретарь удалился. — Можешь бывать в замке Рабле везде, где захочешь, кроме Синей башни и секретной части библиотеки. Если окажутся еще какие-то места, куда тебя не пропустят, — не удивляйся. Там всегда стоит стража, и недоразумений не будет.</p>
   <p>— Не хочу быть неверно истолкованным, но кто мне помешает снова побывать в вашей секретной библиотеке вместе с архивом? Ее же никто не охраняет, насколько я мог заметить.</p>
   <p>— Если ты не видел охрану, это не значит, что ее там нет, — улыбнулся монах. — Очень тебя прошу, не искушай судьбу. Я бы очень не хотел, чтобы тебя продырявили.</p>
   <p>— Кстати, о "продырявили". Хорошо, что вы напомнили. Как только вернусь из Нейской башни, обязательно займусь тем, кто сделал большую ошибку, решив обойтись со мной подобным образом, — мрачно сказал Шосс, закусив губу.</p>
   <p>— Великий Боже, молюсь, чтобы так оно и было. Ну, в смысле чтобы ты вернулся, — поправился монах. — Кстати, что теперь? Ты как? Произошедший инцидент не помешает нашим планам?</p>
   <p>— Нисколько. Выезжаю послезавтра. Завтрашний день посвящу сборам. Надеюсь, не будет никаких препятствий касательно моего снаряжения и денег?</p>
   <p>— Абсолютно никаких. Все уже доставлено в твои покои. Секретарь, в частности, выполнял и это мое распоряжение, — самым любезным тоном сказал брат Антоний.</p>
   <p>— Вот как. Что же, рад слышать, — довольно сказал Шосс, поднимаясь. — Ну, не смею больше задерживаться. У меня еще уйма своих забот. Кстати, святой отец, вы бы приказали прибраться здесь. От вашего непрошеного гостя воняет просто гадостно.</p>
   <p>— Скоро придут из Синей башни. Эти останки отправятся прямиком в печь и уже более никогда не потревожат этот мир, — сурово сказал герцог, делая прощальный жест.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 15 –</p>
   </title>
   <p> На следующее утро Шосса разбудили звуки колокола, который звонил как-то слишком тоскливо и заунывно.</p>
   <p>— Что там еще приключилось? — пробормотал Шосс, ворочаясь и натягивая подушку на голову в надежде еще немного поспать.</p>
   <p>Однако это ему не удалось. Накатившие мысли о предстоящем задании, а также о произошедшем за последние дни уже не давали покоя. Шосс чертыхнулся, встал, ополоснулся из кувшина с водой и принялся одеваться. Впереди был долгий день.</p>
   <p> Монах не солгал — все вещи Шосса, его спецодежда, снаряжение, оружие и множество кошелей с золотом находились в его покоях и были заботливо сложены в сторонке.</p>
   <p>— Да я богач, — улыбнулся Шосс, оценивая взглядом груду монет и взвешивая один из кошелей в руке. — Я уже и забыл, сколько тут денег. Хотя эта сволочь Клаус, похоже, хотел заплатить эту цену за мой труп. Ничего, я еще получу с этой старой лисы все, что мне причитается.</p>
   <p>Шосс планировал провести ревизию своим вещам еще вчера, но, не до конца оправившись от приступа, который усугубила схватка с Дельпьеро, едва не закончившаяся для него самым плачевным образом, вернулся к себе, махнул на все рукой и завалился спать. Так что теперь было самое время приступать к сборам. Шосс быстро прикинул, что сможет раздобыть в замке, а что должен будет купить по дороге, и принялся приводить в порядок спецодежду, таившую в своих недрах множество потайных карманов и карманчиков, крючков, шнурков и иных полезных приспособлений, чтобы весь его специфический арсенал в любое мгновение был готов к использованию. Еще необходимо посетить кузницу, дабы заняться своим вооружением, а заодно кое-что прихватить из этого невероятно полезного сооружения. Да и пополнить запас синих бутылочек тоже было бы не лишним. Тех самых, что еще до его самовольного отбытия из замка Рабле в связи с угрозой заточения ему вручили два черных старца из Синей башни. Кстати, что-то их давно не было видно. Должно быть, в связи с порученным ему делом брат Антоний распорядился, чтобы они временно оставили его в покое. Тем более приступ все равно только что миновал и до следующего, как он надеялся не без холодка в душе, было еще далеко. Теперь, кстати, Шосс имел представление о том, какой страх испытывают больные малярией перед надвигающейся ночью, когда приступ болезни яростно атакует тело. Ведь нечто подобное теперь ощущал и он.</p>
   <p> Приведя все, что собирался, в порядок, Шосс прихватил оружие и иные металлические части своего снаряжения и отправился в кузницу. На первом этаже замка, неподалеку от главного входа, он неожиданно столкнулся с братом Антонием, направлявшимся куда-то вглубь замка.</p>
   <p>— Доброе утро, святой отец, — весело поприветствовал Шосс хозяина замка и тут заметил, что лицо герцога имеет самое печальное выражение. — Чего это вы такой кислый?</p>
   <p>— Под утро в замке умерла Алина де Гензенау, — сказал монах бесцветным голосом. — Я иду в часовню.</p>
   <p>Шосс застыл на месте столбом.</p>
   <p>— Как? Когда? — оторопело спросил он.</p>
   <p>— С первыми лучами солнца. Бедное дитя… Она заслуживала лучшей доли. Особенно теперь. Граф просто убит горем.</p>
   <p>В памяти Шосса ярко вспыхнуло исхудавшее, бледное, словно восковое лицо Алины, когда он говорил с ней совсем недавно. Ее слова о том, что ей осталось недолго, и что они больше никогда не увидятся. Ужасно! Он вспомнил ее руки, одевающие ему на шею золотой крестик, и его ладонь непроизвольно прижалась к куртке в том месте, где он все еще висел под одеждой. Шосс не мог обидеть доброе создание отказом, но за последними событиями так и не снял его даже впоследствии. Теперь Шосс почувствовал, что сделать это ему будет невероятно тяжело.</p>
   <p>— Это поэтому сегодня утром звонил колокол? — спросил он неровным голосом.</p>
   <p>Монах кивнул.</p>
   <p>— Сейчас ее бренное тело еще в покоях, где остановилась семья де Гензенау. Они… Ну, ты знаешь, что происходит, когда кто-то умирает, — махнул он рукой. — Я иду в часовню убедиться, что там уже все подготовили. Скоро тело бедняжки перенесут туда. А мне еще предстоит тяжелый разговор с графом. Он совсем на грани. Такое горе после всех испытаний. Когда, казалось, все уже позади. Боже, если бы я мог что-то сделать, кроме слов…</p>
   <p>Брат Антоний двинулся дальше. Шосс, потоптавшись на месте, быстро догнал его.</p>
   <p>— Я могу пойти с вами? — спросил он, стараясь спрятаться под маской обычного участия.</p>
   <p>Монах остановился и внимательно посмотрел ему прямо в глаза.</p>
   <p>— У меня есть сомнения в том, что это хорошая идея. Ты же помнишь кое-какие обстоятельства, — медленно и с расстановкой сказал он, покачивая головой.</p>
   <p>Шосс быстро изложил ему суть недавней неожиданной встречи с графом и его дочерью.</p>
   <p>— Вот как, — сказал монах, и лицо его просветлело. — Ну что же, в таком случае я не вижу препятствий. Идем. Я рад, что ты хочешь почтить память этого доброго создания. Должно быть, она тронула и твое сердце.</p>
   <p>Шосс скривил мину и отвернулся, ничего не ответив.</p>
   <p> День прошел для Шосса на редкость необычным образом. Он уже и забыл, когда принимал добровольное участие в таких событиях. Все было просто и скромно. Присутствовала вся семья де Гензенау — все, что осталось от некогда пышного благородного рода. Шосс скромно стоял в сторонке, погруженный в свои думы. Гроб с телом покойницы, уже не принадлежавшей этому миру, утопал в цветах. Вокруг витал густой запах ладана, который поневоле заставлял Шосса обращаться мыслями к своему давнему прошлому. Несколько раз он порывался тихо уйти, но почему-то так и не смог этого сделать.</p>
   <p> Мимо прошли граф Бриан, сгорбившийся, как-то сразу резко постаревший, и брат Антоний, который поддерживал графа и что-то говорил ему тихим, ласковым голосом.</p>
   <p>— Она молилась, чтобы все это закончилось, — донеслись до Шосса слова графа, который сотрясался от беззвучных рыданий. — Она просила Господа о том, чтобы оказаться последней жертвой этого камня. Говорила, что готова отдать за это собственную жизнь.</p>
   <p>Шосс закусил губу.</p>
   <p> Дождавшись, когда присутствующих поубавилось, он тоже ненадолго подошел к гробу и взглянул в лицо покойной. Оно хранило печать безмятежности и умиротворения. Бедняжка более не испытывала горя и страданий. Шосс положил на ее руки большой прекрасный цветок, который он успел добыть, отправив в город слугу с золотой монетой.</p>
   <p>— Покойся с миром, добрая душа, — прошептал он.</p>
   <p>В тот момент, когда его рука коснулась восковой руки покойной Алины, в его сознании вдруг, словно издалека, зазвучал ее далекий голос: "Нельзя победить. Лишь добрая воля освободит тебя. Ищи у истоков".</p>
   <p>У Шосса кровь отхлынула с лица. Он тихо отошел от гроба и все продолжал смотреть на усопшую, силясь припомнить, где он слышал эти слова.</p>
   <p> Ближе к полуночи он явился в покои герцога и нашел того печальным и уставшим.</p>
   <p>— Вот так, — тихо произнес монах не то Шоссу, не то самому себе, и было совершенно непонятно, что он хотел сказать.</p>
   <p>— У вас найдется минутка? — спросил Шосс, присаживаясь рядом с братом Антонием.</p>
   <p>Тот устало кивнул.</p>
   <p>— Что ты хотел? — спросил он, созерцая язычки плясавшего пламени.</p>
   <p>— Прежде всего, сообщить, что мое отбытие откладывается на сутки. Сегодня я провел день не так, как планировал.</p>
   <p>— Это само собой разумеется, — ответствовал монах. — Ничуть тебя не виню. Даже наоборот, я очень рад тому, что ты его провел так, как провел.</p>
   <p>— А еще я хотел кое-что вам рассказать, — продолжил Шосс, который не иначе как чудом умудрился детально припомнить, где он слышал слова, почудившиеся ему в часовне, а именно свой напрочь забытый странный сон.</p>
   <p>— Что именно?</p>
   <p>— Понимаю, что это прозвучит довольно безумно, но я, связавшись с вами, уже ничему особо не удивляюсь. В общем, по-моему, это имеет отношение к тому, чего так хотела покойная Алина де Гензенау.</p>
   <p>Монах удивленно воззрился на Шосса.</p>
   <p>— Надеюсь, ты серьезно, потому что сегодня явно не подходящий день для шуток на эту тему. Если не принимать во внимание, что подходящего для этого дня вообще не существует, — сказал он с ноткой неодобрения.</p>
   <p>— Вы послушайте. Может быть, конечно, я сошел с ума и все это плод моего расстроенного событиями последних месяцев воображения, но…</p>
   <p>И Шосс подробно рассказал монаху все, что ему приснилось совсем недавно и что он тут же забыл при пробуждении. Все, что улетучилось из его памяти, едва он, открыв глаза, в холодном поту, увидел у своей постели брата Антония, и что непостижимым образом стал припоминать с того мгновения, как сегодня в часовне коснулся руки усопшей Алины. Герцог внимательно слушал, и в его глазах появился и стал мерцать странный огонек. Когда Шосс закончил, он встал и принялся ходить по комнате. Шосс внимательно следил за его перемещениями, пытаясь угадать, о чем думает герцог.</p>
   <p>— Я не думаю, что это плод твоего воображения, — наконец сказал брат Антоний, останавливаясь напротив собеседника.</p>
   <p>— Что же тогда?</p>
   <p>— Как тебе сказать, — монах подыскивал слова. — Не исключаю возможности, что виденное тобой не случайно и имеет прямое отношение к делу.</p>
   <p>— Но каким образом? — Шоссу хотелось услышать больше конкретики, хотя бы для того, чтобы успокоить собственный взбудораженный разум.</p>
   <p>— Ты сам сказал в начале разговора, что этого хотела Алина, — заметил брат Антоний.</p>
   <p>— Да, но…</p>
   <p>— Если молитвы такой чистой души и впрямь не могут быть услышаны и как-то претвориться в жизнь, то зачем тогда вообще люди молятся и верят в то, о чем просят? — задумчиво сказал монах.</p>
   <p>Шосс не совсем понял, что хотел этим сказать хозяин замка, но тот подытожил разговор по-своему.</p>
   <p>— Я сообщу об этом ученым отцам, — сказал он. — Лично я сам верю всем сердцем, что это не пустое совпадение. Возможно, ключ к тому, что мы так долго искали. Дар, который оставила ее чистая душа. Дар тебе — тому, кто стал следующим носителем проклятого камня, и она молилась, чтобы ее жизнь была последней жатвой древнего проклятья.</p>
   <p>Дар? При этих словах рука Шосса снова нащупала под одеждой маленький золотой крестик.</p>
   <p>— Ты чего? А-а… Невольно хватаешься за камень, — понимающим тоном сказал монах.</p>
   <p>— Н-нет. Изумруд тут ни при чем, — буркнул Шосс.</p>
   <p>— А что тогда? — удивился брат Антоний.</p>
   <p>Шосс, поколебавшись, вытащил спрятанный на груди крестик.</p>
   <p>— Вот. Она подарила тогда. Так и не снял.</p>
   <p>— Вот как, — протянул монах с непонятным выражением.</p>
   <p>Его лицо выразило странный интерес.</p>
   <p>— Надо сказать, от меня не укрылось, что ты не носишь религиозных символов, — сказал он после небольшой паузы. — Но никто кроме меня и лекаря об этом не знает. Думаю, мне было бы гораздо сложнее убедить того же дона Мигеля в своих планах касательно тебя, если бы это знал и он. Не скрою, это обстоятельство и мне не очень-то понравилось. Как-то, знаешь ли, непривычно, хотя это не совсем то слово, видеть человека, который не носит распятия. Да и позицию церкви ты, должно быть, хорошо знаешь. Теперь я не скрываю своей радости, что отныне у тебя оно есть.</p>
   <p>— Да неужели? — раздраженно сказал Шосс. — Что это меняет? Ваши твари из Нейской башни тоже носят кресты на пузе, да что-то святости в них не больше, чем солнечного света безлунной ночью!</p>
   <p>— Кстати, очень хорошо, что ты об этом упомянул! — воскликнул монах, оживляясь. — Ты хорошо помнишь, что они носят?</p>
   <p>— Разумеется. Крест как крест. Только несколько странной формы. А что? Какая разница? — Шосс почесал в затылке.</p>
   <p>— Большая. Минутку.</p>
   <p>Монах скрылся в соседней комнате и вскоре вернулся, неся что-то зажатым в кулак.</p>
   <p>— Вот, сам посмотри, — сказал он, бросая это "что-то" Шоссу. — Это было у Дельпьеро.</p>
   <p>Шосс ловко поймал предмет и осмотрел его.</p>
   <p>— И что? — сказал он после того, как минуту-другую вертел его в руках. — Обычный деревянный крест. Без узоров и символики. Без надписей. Просто деревянный крест.</p>
   <p>— Неужели непонятно? Тебе ничего не кажется странным в его форме?</p>
   <p>— Ну, — Шосс задумался. — Его концы выглядят необычно. Они равны друг другу по длине.</p>
   <p>— Вот именно что! — сказал брат Антоний, кивая. — Это просто КРЕСТ. Не распятие, не основополагающий святой символ всей нашей веры, а просто деревянный крест. Не имеющий ничего общего с Богом и христианством. Распятие выглядит вполне характерно. Одно из них теперь и у тебя на груди. Дело в том, что слишком часто распятие называют крестом. Формально ничего особенного в этом нет, но вот такой вот крест, перекрестие, никакого отношения к распятию не имеет. И, соответственно, даже такое исчадие ада, как Проклятый Инквизитор, может водрузить подобное себе на шею. Ибо это не распятие, святости которого должна бояться любая богомерзкая тварь.</p>
   <p>— А на кой черт тогда он им вообще нужен? — удивился Шосс.</p>
   <p>— Но ты сам только что ответил на свой вопрос, хотя этого и не понял, — усмехнулся монах. — Они переодеваются в служителей церкви, которыми, увы, когда-то и являлись. Служителю церкви положено носить распятие. Они, маскируясь, носят такие вот кресты. Перекрестия. И, как ты мог убедиться на собственном опыте, это прекрасно срабатывает.</p>
   <p>— Гм. Интересно. Как-то я об этом не думал, — протянул Шосс.</p>
   <p>— Не ты один. Но, как я уже сказал, я рад, что теперь и ты носишь на себе истинный святой символ.</p>
   <p>— Можете думать что хотите. Для меня ничего не изменилось, — поморщился Шосс.</p>
   <p>— Чего ж тогда не снимешь? Раз не носил прежде, значит, тебе не все равно, — заметил монах.</p>
   <p>— Как вам сказать… Как только я думаю о том, чтобы снять ее подарок и положить хотя бы в карман, у меня перед глазами встает картина, словно я ее тогда, когда она надевала мне его на шею, оттолкнул и презрительно рассмеялся в лицо. Я не очень-то человеколюбив, как вы, должно быть, заметили, но образ этого деяния меня просто ужасает. Ножом по сердцу — это еще мягко сказано. Теперь, когда она умерла, все еще хуже. И вообще я не хочу об этом говорить. Вам все равно не понять, — огрызнулся Шосс.</p>
   <p>Брат Антоний посмотрел на своего гостя с каким-то необычным выражением.</p>
   <p>— Как знать, — негромко сказал он. — Как знать.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Через день, ранним утром, Шосс покинул замок Рабле на одной из самых лучших лошадей, которую ему только смог предоставить хозяин замка. Конь, доставшийся Шоссу вместе с кошелями золота и двумя стрелами в спину, к вящему своему удовольствию остался в конюшне у неизменно наполнявшихся овсом яслей. Брат Антоний хотел было предложить Шоссу отправить с ним несколько опытных воинов, чтобы исключить в пути возможные неприятности, но Шосс отклонил эту идею. Он объяснил волновавшемуся монаху, что один будет совершать свой путь куда более незаметно, а если кто-либо все-таки захочет ему навредить, то от пущенной меткой рукой стрелы из засады сопровождающие все равно его не спасут. Кроме того, он привык полагаться только на себя и без крайней необходимости не хочет обременяться спутниками. Тем более что при выполнении непосредственного задания в Нейской башне воины ему все равно не помогут. Герцог нехотя согласился, хотя Шосс не очень-то поверил его подозрительно смущенному виду.</p>
   <p> Шосс сделал крюк через Сан-Паоло. Во-первых, он навестил одну из небольших лавочек, которую заприметил еще тогда, когда прибыл в городок для встречи с подлецом Клаусом. В этой лавочке, после некоторых препирательств с хозяином, поначалу весьма искусно выразившим истинное непонимание странных интересов посетителя, Шосс за звонкую монету докупил кое-что, чем не мог разжиться в замке Рабле — во всяком случае не известив об этом брата Антония, а делать ему этого, по некоторым соображениям, не хотелось. Хозяин, едва узрев блеск золота, быстро внял речам покупателя, тем более что тот был весьма убедителен. Потом Шосс какое-то время петлял по улицам, чтобы удостовериться, не вызвано ли некоторое смущение хозяина замка тем, что он решил негласно сделать то, от чего Шосс категорически отказался официально. Вскоре его предположения подтвердились. За ним, стараясь оставаться незамеченными, упорно следовали три всадника, изредка то здесь, то там появляясь в пределах видимости. Хотя держались они довольно искусно и герцог отправил их наверняка из самых лучших побуждений, а вовсе не для того, чтобы шпионить за ним, Шосс все же не испытывал потребности в провожатых и довольно ловко от них избавился. Разумеется, запутав их и бесследно исчезнув в одном из переулков, а не какими-то явно не подходящими силовыми методами.</p>
   <p>Теперь оставалось только одно дело. Думая о нем, Шосс невольно поглаживал острие кинжала. События, приключившиеся с ним подле рынка Сан-Паоло, напомнили о себе.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Габи, спозаранку ушедшая в город, вернулась домой только к вечеру, перегруженная корзинками с покупками. За ней поспевали два носильщика, которым она приказала положить свою ношу в кухне, после чего вручила каждому по монетке и выпроводила восвояси. Усталым голосом она кликнула служанку, помогавшую ей по дому, и они принялись разбирать все, что она принесла с собой.</p>
   <p> С тех пор как добрые монахи забрали ее из замка Гензенау, успокоили и утешили, ее жизнь переменилась. Она жила в уютном доме полной хозяйкой, хотя формально дом принадлежал не ей. Ее обязанностями было следить, чтобы он всегда был чист, прибран и содержал достаточно припасов, чтобы накормить, напоить и приютить немногочисленных странников, которые прибывали в Сан-Паоло, стучались в ее двери и называли приветствие, которое сообщили ей монахи из замка подле города. Она никогда не спрашивала, кто они и зачем прибыли сюда. Габи безоговорочно поверила всему тому, что говорили ей святые отцы, и исполняла свои обязанности безукоризненно, не задавая вопросов. Кроме того, она часто бывала в городе по разным поручениям, которые доставляли ей из замка с записками. Поручения были самого разного характера. Зачастую она вообще не видела в них смысла, но исполняла все прилежно и своевременно.</p>
   <p> Габи жила ни в чем не нуждаясь, чувствуя себя полезной —  что особенно приятно, духовным особам. Но полного спокойствия она не испытывала. Слишком странные события произошли с ней совсем недавно, и слишком неподготовленным к такому повороту оказалось ее простое, наивное сердце. Почти каждый вечер, после скромного, но вкусного ужина (надо отдать должное кухарке), она сидела у камина, распространявшего по комнате благостное тепло, и нет-нет, да и вспоминала, как совсем недавно жила в замке Гензенау, как уютно и хорошо ей там было. Там она чувствовала, что ее будущее стабильно и обеспечено. Графские слуги жили при замке испокон веков из поколения в поколение и всегда могли рассчитывать на своих господ так же, как господа рассчитывали на них. А здесь? Да, святые отцы проявили о ней необыкновенную заботу, и, казалось, она должна была быть счастлива своим новым положением, однако, кто знает? Не исчезнет ли все то, что ее окружает, в один прекрасный день так, как исчез ее Шарль. И какие надежды она связывала с Шарлем, который так неожиданно плохо обошелся с ней! Почему он так поступил? Часто при воспоминаниях об этом у нее на глаза наворачивались слезинки. Он ей так нравился. Такой… необычный. Непосредственный. Она так гордилась им перед другими слугами. Эх… Где теперь эти мечты…</p>
   <p> Габи думала, что ей следовало бы возненавидеть своего бывшего суженого, однако она была слишком доброй девушкой, чтобы испытывать нечто подобное. Тем более, что она не до конца понимала поступки Шарля и все произошедшее впоследствии. Возможно, это говорила в ней жизненная сила, которая быстро залечивала душевные раны, не давая ей пасть духом и потерять интерес к жизни. А возможно, у нее просто была добрая душа и она умела прощать. Если уж не для других, то хотя бы ради самой себя.</p>
   <p> Полной неожиданностью для нее была встреча с Шарлем, когда она столкнулась с ним нос к носу на окраине городского рынка. Она тогда так испугалась, и не знала, чего и ждать, как вдруг Шарль упал, заливая все вокруг кровью, а из его спины торчали две ужасные, окровавленные стрелы. Мгновенно забыв все обиды и не помня себя от волнения, она тогда с криком бросилась к упавшему, зовя на помощь и пытаясь ему как-то помочь. Набежали люди, стража. Не зная, что еще сделать, она сказала, что Шарль — ее родственник, и его отнесли в ее дом, куда следом привели и его лошадь с поклажей. Она сказала, что он — слуга хозяина замка. Ей хотелось, чтобы ему помогли самым наилучшим образом. Сержант стражи лично съездил в замок и передал его хозяину послание, а истекавшему кровью Шарлю немедленно вызвали лучшего лекаря, который и впрямь очень хорошо сделал свою работу. Хозяин замка, почтенный пожилой святой отец, сам явился к ней в дом. Он тогда вроде бы сказал ей, что она добрая христианка и способна на подлинное сострадание. Он еще много чего-то говорил, но она всего не помнила. Потом раненого забрали в замок. Ей сказали, что о нем позаботятся, а она повела себя просто образцово.</p>
   <p> С тех пор она снова не видела Шарля. Она даже робко попыталась справиться о нем в замке, но ей ответили, что с ним все с порядке и что он поправляется. Потом стали отвечать как-то уклончиво. Со временем она стала думать, что Шарль, наверное, не хочет ее видеть и, должно быть, став на ноги, попросту уехал, даже не заглянув к ней хотя бы ради приличия.</p>
   <p> Габи было очень обидно, но она смирила свое негодование и горечь и с удвоенным рвением, стараясь заглушить свои чувства, занялась повседневными делами. Теперь она работала не на графскую семью, а на святых отцов. Ну, что ж, они обошлись с ней очень хорошо, и она не даст им ни малейшего повода пожалеть о своей доброте.</p>
   <p> Вот и теперь, разбирая покупки, она старалась избавить себя от грустных мыслей, сосредотачиваясь исключительно на своих обязанностях хозяйки дома.</p>
   <p>— Анна, ты уверена, что у нас есть все необходимое? — спросила Габи служанку. — Последнее время наших гостей становится все больше. Они не должны ни в чем нуждаться.</p>
   <p>— Мы тщательно проверили по списку. Теперь в доме есть все,  что нужно, — кивнула девушка.</p>
   <p>— Хорошо. А приходил зеленщик за причитающимися деньгами? Был ли посыльный от галантерейщика? Я оставляла для них деньги.</p>
   <p>— Да, они были. Я им заплатила. Только…</p>
   <p>— Что такое?</p>
   <p>— Немного не хватило. Галантерейщик сказал, что успел выполнить на один заказ больше, и сумма несколько увеличилась. Он сказал, что может подождать, но я решила расплатиться сразу.</p>
   <p>— Ты что, дала ему свои деньги? — спросила Габи.</p>
   <p>— Да. Я добавила серебряную монету из своих сбережений, — смущенно сказала Анна. — Я решила, что так будет лучше, а вы мне ее вернете.</p>
   <p>— Дуреха! Что же ты не сказала сразу, — ласково покачала головой Габи. — Ты совсем не обязана идти на такие жертвы, и тем более не говорить о них сразу, пока я тут безмятежно разбираю покупки. Ты что, настолько богата, чтобы разбрасываться серебром? А вдруг бы по каким-либо причинам ты не получила бы назад свои деньги?</p>
   <p>— Но вы добрая хозяйка. Я знала, что меня не обманут, — Анна слегка порозовела.</p>
   <p>— Разумеется, нет. Погоди, я немедленно верну тебе то, что ты потратила, — сказала Габи, направляясь к лестнице.</p>
   <p> Она поднялась по еле слышно поскрипывавшим ступенькам, устланным симпатичной зеленой с окантовкой дорожкой, и прошла к своей спальне. Отперев дверь своим ключом, она направилась к резной шкатулке, стоявшей на тумбочке подле большого зеркала, как вдруг что-то привлекло ее внимание. Она глянула в сторону и увидела, что на пышных подушках ее постели лежат какие-то темные предметы. "Крысы!" — испуганно подумала она первым делом, но, присмотревшись, поняла, что ошибается. То, что там лежало, на крыс было совершенно не похоже. Со смесью испуга и любопытства она подошла ближе и увидела, что на подушках лежит три больших кожаных кошеля. Оторопев от изумления, она подняла один из них. Он оказался необычайно тяжелым. Потянув за завязки, от волнения она сделала неловкое движение, и тяжелый кошель выскользнул из ее ладоней. Попытавшись поймать его, она лишь успела перехватить его в падении. Кошель перевернулся, и из него на кровать блестящим ручьем с мелодичным звоном посыпался водопад золотых монет. Они лились и лились вниз на ее заправленную, опрятную постель со звоном и восхитительным шуршанием, а Габи расширенными глазами смотрела на это и не могла оторваться. Как завороженная, она глядела на невероятное зрелище — и продолжала глядеть еще долго после того, как из кошеля выпала и устроилась поверх всей поблескивающей груды последняя монета. Лишь спустя какое-то время она пришла в себя и прикоснулась к золоту дрожащими от изумления руками. Оно было самым настоящим, и даже не думало исчезать. Габи быстро развязала другие два кошеля и убедилась, что они тоже полны золотых монет. Не зная, что и думать, она в сильнейшем волнении прижала руки к груди, где бешено стучало сердце. Что это? Откуда это? Как это сюда попало? Сумма в этих трех кошелях была просто огромной. Ее смятенный разум искал ответа на этот вопрос, шаря глазами по преобразившейся в пещеру Али-Бабы постели, как вдруг она заметила, что к одному из кошелей приколота записка. Она быстро сорвала ее, развернула и мигом жадно прочла написанные чьей-то неизвестной рукой строки:</p>
   <p> "Габи, я очень признателен тебе. В этом мире не так много людей, которым я мог бы быть за что-то благодарным, но тебе я благодарен особенно. Выражаю искреннее сожаление, что был причиной твоих переживаний. Твой поступок тронул меня до глубины души, которая все еще находится в этом мире благодаря твоей неожиданной заботе, на которую я был совершенно не вправе рассчитывать. Говорят, что счастье за деньги не купить, но я надеюсь, что эта небольшая сумма поможет тебе устроить твою жизнь так, как ты этого захочешь, и никогда не испытывать нужды. Брат Антоний наверняка бы закончил словами "Благослови тебя Бог", но я предпочту написать "Будь счастлива!" Может быть, когда-нибудь мы увидимся при более удачных обстоятельствах.</p>
   <p>          Ш."</p>
   <p> В уголках глаз Габи блеснули слезинки. Значит, он все же не забыл ее и не уехал, не желая ее видеть и слышать! Она порывисто прижала записку к груди и посмотрела в окно, в котором, петляя и извиваясь, виднелась дорога из города, словно где-то там надеялась увидеть удаляющегося Шарля.</p>
   <p> Впервые за долгое время ее сердце затрепетало от радости.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 16 –</p>
   </title>
   <p> Взяв направление на Шеронский лес, Шосс довольно быстро избавился от обуревавших его непривычных мыслей и эмоций. А то что-то он стал раскисать. С одной стороны, он всего лишь вернул Габи должок, ибо на самом деле чувствовал себя обязанным по отношению к ней и всего лишь не захотел обидеть ныне покойную Алину. Однако подсознательно Шосс улавливал, что, возможно, все не так просто, как он сам себе пытался внушить. А заниматься самообманом — дело довольно низменное для человека, который считает, что хорошо знает себя и понимает, что ему нужно от жизни и от людей. А тут еще этот монах, брат Антоний… А-а, черт! Хватит. Пора выкинуть из головы всю эту дурь и заняться делами куда более насущными и прозаичными. Если, конечно, считать прозаичным делом визит в Нейскую башню за головой ее жутковатого хозяина. Все остальное — неважно. Пора прекратить  мотать себе нервы. Если уж он подрядился снести голову Проклятому Инквизитору, значит, так оно и будет. Он человек дела и железной воли. А розовые сопли оставим для прихожанок в исповедальне. Ну, держись, Жозеф Моро! Злой и раздраженный Шосс — это тебе не подарок.</p>
   <p>— В конце концов, должен же я на ком-то отвести душу! — рявкнул Шосс — к счастью, на пустынной дороге.</p>
   <p>Он пришпорил коня и устремился вперед, сосредоточившись на текущей задаче.</p>
   <p> На самом деле, он пока еще довольно плохо представлял себе то, как будет осуществлять свое намерение. Серая роба и деревянный крест, которые носили не до конца принявшие человеческий облик твари, были тщательно упакованы в одной из сумок. Баночка с мазью подозрительного происхождения, предположительно служившая защитой от обнаружения как чужака, покоилась в одном из потайных карманов его особой куртки, в которую он облачился перед выездом. Все снаряжение было тщательно упаковано, и ничто не выдавало его наличия. Поверх куртки Шосс накинул серый дорожный плащ, и его полы теперь развевались на ветру от быстрой скачки. Переодеться и воспользоваться мазью надо будет где-то на подступах к башне. Потом проникнуть внутрь. Потом, если его истинную личину никто не обнаружит, необходимо пробраться вниз, найти Инквизитора и прикончить его. Прекрасный план, нечего сказать. А что, если у двери башни несут вахту часовые, которые знают, кто и зачем вышел? А что, если он слишком долго будет плутать по башне, и это вызовет подозрения? А что, если его просто-напросто разоблачат, едва он только приступит к поискам? Да и Инквизитор может не стоять на месте в ожидании, когда же по его душу явится некий Шосс. Кто его знает, где он сейчас вообще? Предположения монаха основывались на событиях тридцатилетней давности. А с тех пор, как они могли заметить, Жозеф Моро вместе со своей шайкой несколько изменился. Кстати, отнюдь не в лучшую сторону.</p>
   <p> В общем, ясно. Поживем — увидим. Придется ориентироваться прямо на ходу. Иными словами, импровизировать.</p>
   <p> До деревни Мерсье Шосс доехал без приключений. Там располагалось руководство всех отрядов и постов, которыми орден пытался блокировать выходцев из Нейской башни. Однако, как это стало ясно после недавнего инцидента в Рабле, достаточной эффективности им добиться не удалось. Шосс передал кому следует приказы монаха, а также показал свою верительную грамоту, где герцог недвусмысленно указывал, что предъявитель сего направлен им лично с особым поручением к Нейской башне, и что всем находящимся в этой округе силам ордена надлежит оказывать ему полное содействие и помощь, если в таковой возникнет необходимость. На вопрос, что ему нужно, Шосс ответил, что ничего особенного, но если орден разместит небольшой отряд у дороги на границе леса с болотом, в которое уходит дорога в башню, то он не станет возражать. Шосс подумал, что, хотя от них не будет совершенно никакого толку, когда он приблизится к башне и, тем более, войдет в нее, ему будет несколько спокойнее от мысли, что где-то, пусть и далеко, есть отряд вооруженных людей, который прикрывает его вылазку.</p>
   <p> До кромки леса он доехал в одиночестве. Показав верительную грамоту дежурившему там посту, он углубился в чащу по уже известной ему заброшенной дороге. У края леса, где деревья расступались в стороны перед унылой прогалиной, тянущейся до самой трясины, располагался еще один пост, о котором ему сообщили в деревне. Там Шосс оставил своего коня и дальше пошел пешком. Углубившись в болото, он добрался до того участка, где дорога практически исчезала в мелком кустарнике, зарослях травы и черных провалах воды, а ядовитые болотные испарения клубились плотной туманной завесой, и снова благополучно миновал его, дойдя до поросшего сухими деревцами островка. Любопытные часовые, пытавшиеся рассмотреть из-под сени крайних деревьев, куда направляется этот безрассудный, с их точки зрения, посланец, были ошарашены тем, как совсем уже маленькая фигурка человека, подойдя к провалам черной стоячей воды, куда дальше не было пути, вдруг окуталась туманом и бесследно исчезла. Часовые переглянулись. Чего только не пришло им в голову! Они тут же попытались высказать друг другу свои догадки, однако дисциплинированным воинам досужие разговоры и сплетни не к лицу. Грамота, которую им показал этот человек, была подписана влиятельным Магистром ордена, который руководил всеми действиями. Поэтому репутация человека, обладавшего такой бумагой, была вне всяких сомнений. Воины вернулись к своим обязанностям и снова принялись бдительно следить за окрестностями.</p>
   <p> Шосс, крадучись по зарослям вдоль дороги, дошел почти до самой башни. Когда ее вершина замаячила впереди в просвете, образованном дорогой между верхушками исполинских деревьев, он остановился и принялся наводить необходимый маскарад. Достав и открыв баночку, он скинул часть одежды и не без некоторого отвращения стал намазываться густой, липкой, белесой мазью с еле заметным зеленоватым оттенком. Мазь почти не пахла. Во всяком случае, ноздри Шосса пытались уловить нечто неопределенное, но едва ощутимый запах ускользал от всяческих попыток идентифицировать его. Намазав тело и нанеся тонкий слой на лицо, а также с кислой миной втерев некоторое количество мази в волосы, он на всякий случай нанес немного этого подозрительного вещества на вещи, после чего снова оделся и накинул поверх всего серую робу, не менее тщательно обмазанную изнутри содержимым баночки. Довершил его облик деревянный крест, который он нацепил поверх своего серого наряда.</p>
   <p> Вскоре Шосс был уже подле разрушенных ворот внешней стены башни. Покрутив головой, он убедился, что вокруг никого не видать, и проскользнул во двор. Было тихо, и ничто, кроме звуков дремучего леса, не тревожило слух, как будто рядом не было ни единой живой души. Впрочем, если насчет души еще оставались кое-какие сомнения, то слово "живой" отпадало однозначно. Шосс знал, что молчаливая Нейская башня не так пуста, какой хочет казаться. К сожалению, вовсе не так пуста. Внешне она по-прежнему выглядела полностью заброшенной. Что же творится у нее внутри, он, хочется ему теперь того или нет, узнает в самое ближайшее время. Шосс спрятался в зарослях справа от ворот. Осторожно убедившись, что в провалах окон не виднеется никого из возможных наблюдателей, равно как и наверху башни, Шосс двинулся было во двор, как вдруг заметил что-то выглядывающее  из листвы одного из густых кустов. Он подкрался ближе, развел руками ветки и увидел потрескавшиеся от времени, старые, покосившиеся солнечные часы. Маленькие фигурки слонов, с выбоинами и царапинами, поддерживали на своих спинах широкий плоский диск с циферблатом. Медный стержень, который должен был отбрасывать на него тень, куда-то запропастился. Шосс знал, что стержень здесь был. Он узнал часы из своего сна. Едва увидев их, он вдруг вспомнил, как они приснились ему совсем недавно, то ли до, то ли после того, как ему пригрезилась Алина. До этого момента Шосс вспомнил только ее и ее слова, о чем и рассказал брату Антонию. Но теперь он, увидев эти старые, давно забытые часы, припомнил, что там было и что-то еще. Машинально он вскинул голову к вершине башни, ибо ему показалось, что там стоит высокий сухой старик, весь в черном, с длинной развевающейся белой бородой. Но там ничего не было, кроме каменных зубцов и прогнивших стропил. "Чертовщина какая-то, — подумал Шосс, покрываясь легкой испариной. — Этого еще не хватало. Кажется, у меня начались видения".</p>
   <p> Однако засиживаться не стоило. Решив не придавать увиденному особого значения, во всяком случае сейчас, Шосс, еще раз осторожно оглядев открывавшуюся перед ним панораму, быстро перебежал прямо ко входу в башню. Теперь только эта большая, потемневшая от времени и влаги дверь отделяла его от того, что хранила в своих стенах древняя постройка. Прежде чем потянуть за медную, изрядно позеленевшую ручку, Шосс быстро осмотрел дверные петли, так как ему совершенно не хотелось, чтобы его первое же появление в башне немедленно сопроводилось ужасающим скрипом. Однако он нашел, что петли еще до него кто-то заботливо смазал. Должно быть, обитатели башни все же следили за своим хозяйством, по крайней мере, за той его частью, которая была им необходима. Вряд ли их, как Шосса, волновал скрип дверных петель, скорее, тот факт, что, будучи несмазанными, они насквозь проржавеют от влаги и дождя, и дверь попросту перестанет открываться. Ну что же, одной, пусть и маленькой, заботой меньше. Шосс положил руку на дверную ручку, и вдруг поймал себя на ощущении, что сердце его бешено колотится, а нервы напряжены, как железные тросы. Он вдруг подумал, в какую сумасшедшую авантюру ввязался с такой легкостью и самоуверенностью. Должно быть, он явно был не в себе, когда с головой полез в это дело. Хотя еще вроде бы не поздно отступиться… Так, что это за мысли?! Сейчас не время колебаться! Время похныкать о том, как было тяжело и страшно настанет, когда дело будет сделано. И ни минутой раньше. Шосс глубоко вздохнул и, низко натянув на лицо серый капюшон, потянул ручку одной из створок.</p>
   <p> Дверь почти беззвучно приоткрылась. Шосс проскользнул внутрь, замер на месте и напряженно осмотрелся. Никого нет.</p>
   <p> Прямо перед ним расстилался широкий и длинный центральный холл. Судя по плану, который начертил ему брат Антоний и который он теперь запомнил наизусть, лестница у правой стены холла, ступеньки которой располагались прямо напротив входа, вела наверх, в жилые покои. Арка прохода справа вела к служебным помещениям, включая кухню, но ее назначением нынешние обитатели башни наверняка не пользовались. Коридор слева должен был уходить в направлении часовни и библиотеки. А одна из вон тех дверей, выходивших в холл, должна таить за собой лестницу вниз, в подвалы этого строения. Шосс, крадучись, двинулся неслышными шагами вглубь холла. Каменный пол был на удивление чистым и прибранным. На стенах сохранились остатки до невозможности истлевших гобеленов. Под потолком висели две огромные хрустальные люстры, утратившие большую часть своего изысканного убранства. Судя по внешнему виду, они уже многие годы не зажигались. Мебели почти не было, хотя кое-какие признаки заставляли предположить, что прежде ее здесь было гораздо больше, чем несколько еще целых скамей вдоль каменных стен. Свет в достаточном количестве просачивался в большое помещение через высокие, но узковатые окна над входом в башню, а также в противоположном конце холла. Стояла мертвая тишина. "Как в склепе", — подумалось Шоссу. Однако не успел он сделать еще несколько шагов, как за вожделенной дверью, к которой он с каждым мгновением все больше приближался, неожиданно послышалась чья-то отчетливо движущаяся навстречу поступь. Шосс, на мгновение замерев на месте, стрелой метнулся обратно и, когда за его спиной уже отворялась дверь, взлетел вверх по лестнице. Здесь начинались жилые помещения. Можно было предположить, что они, судя по виду окон снаружи, являются необитаемыми, так как население Нейской башни несколько отличалось от живых людей. Вряд ли им нужны спальни и удобства. Скорее всего, они пребывают в своих мрачных подвалах. Кстати, интересно, чем они там занимаются в свободное от злодеяний время? На этот вопрос, заданный самому себе скорее для того, чтобы успокоить взвинченные нервы, Шосс ответить не мог, однако получил объяснение гораздо раньше, чем даже мог себе представить. Шаги, как назло, уже раздавались на лестнице, по которой он только что поднялся. На этом этаже лестницу опоясывал широкий коридор, куда выходили двери жилых покоев, гостиных и иных комнат. Шосс, недолго думая, метнулся на следующий этаж. Притаившись за уцелевшими перилами, он, осматриваясь, убедился, что этот этаж мало чем отличается от предыдущего, разве что уцелевших дверей в дверных проемах было больше. Стоя недвижно на одном месте, он прислушивался, куда пойдет некто, кто до сих пор так упорно следовал за ним. Он надеялся, что этот некто войдет в одну из дверей, но, к его величайшей досаде и беспокойству, шаги снова зазвучали вверх по лестнице, продолжая приближаться к Шоссу. Проклятье! Шосс бесшумно устремился к следующему пролету, но там его ждал пренеприятнейший сюрприз. Лестница мало того что оказалась прохудившейся, с дырами, зиявшими между ступеней, часть которых попросту отсутствовала, да еще и была завалена всяким хламом, и быстро пробраться через него, не создавая шума, было совершенно невозможно. То ли кто-то когда-то пытался заделать на скорую руку провалы в лестнице деревянными конструкциями, то ли это просто были по большей части невесть как попавшие сюда остатки развалившейся мебели — сейчас это не имело значения. Надо было срочно куда-то убраться, и Шосс нырнул в ближайшую уцелевшую дверь, чтобы как можно быстрее скрыться из поля зрения того, кто с каждым мгновением приближался, и чьи шаги уже раздавались совсем близко. Тихонько прикрыв дверь, Шосс повернулся к ней спиной. Его глаза окинули убранство комнаты, куда он только что стремглав впорхнул, и он невольно подался назад, прижавшись к только что им самим закрытой створке. Ой, как же здорово он дал маху, посчитав надземные этажи башни нежилыми и необитаемыми!</p>
   <p> Комнату, вдоль стен которой стояли разрушающиеся шкафы и комоды, тускло освещали солнечные лучи, просачивавшиеся в разбитые слюдяные окна. Невесомые пылинки водили свои хороводы в льющихся тоненьких лучах дневного света. Каменный пол, некогда покрытый незатейливыми ковровыми дорожками, ныне носил узор из пробивавшейся между стыками плит свежей молодой травы. В старые каменные плиты упирались ножки тяжелых кроватей мореного дуба, над которым время все еще было бессильно. Их было чуть больше полудюжины. Они стояли друг от друга на некотором расстоянии, равномерно распределяясь по всей комнате, и на каждой из них неподвижно лежала фигура в серой рясе.</p>
   <p> Шосс почувствовал, как кровь отливает от его лица и зловещий холодок охватывает кисти рук. Он, конечно, предполагал, что рано или поздно придется столкнуться с кем-то из приспешников Инквизитора, но чтобы так… Затаив дыхание, он, повинуясь отчаянному импульсу, быстро выскочил обратно, но времени искать другое убежище уже не было. Шосс нос к носу столкнулся с подходившим доминиканцем.</p>
   <p> Фигура в белой тунике, перехваченная кожаным поясом, с накинутым черным плащом и черной пелериной, приблизилась к Шоссу вплотную. Шосс уже прикидывал, как и куда нанести первый удар. Клинок уже готов был выскользнуть из его рукава, но доминиканец, до этого хранивший полное безмолвие, почти поравнявшись с ним неожиданно сказал низким приглушенным голосом:</p>
   <p>— Не трать силы понапрасну, брат. Они еще понадобятся нашему господину и учителю.</p>
   <p>Сказав это, черно-белая фигура прошла мимо Шосса и скрылась за одной из следующих дверей.</p>
   <p> Шосс перевел дух. Встреча, которой он так старался избежать, произошла с наиболее благоприятным результатом. Теперь он знал, что враг при встрече не распознает в нем чужака. По крайней мере, пока. "Ну что же, что ни делается — все к лучшему", — подумал Шосс. Сжав кулаки и уняв волнение, вызванное только что произошедшим столкновением с одним из доминиканцев, он, успокоившись, вернулся к выполнению намеченной цели. А именно — направился к лестнице, чтобы на сей раз все же достигнуть двери, ведущей в подземелья.</p>
   <p> Теперь это удалось ему беспрепятственно. Впрочем, он уже не так опасался случайной встречи с кем-либо из обитателей башни. Вернувшись в большой центральный холл первого этажа, он быстро пересек его и проскользнул в дверь, за которой должна была находиться винтовая лестница в подвальные помещения. Схема, которую нарисовал монах, пока что в точности соответствовала действительности — за дверью и правда находилась довольно широкая винтовая лестница. Сюда солнечный свет почти не проникал, и она слабо освещалась лишь пламенем редких факелов, один из которых горел неподалеку, а отсвет следующего мерцал лишь где-то в глубине. Пляшущий огонь факела был неестественного зеленого цвета. Цветное пламя Шоссу доводилось видеть и раньше, особенно на Востоке, но что-то в этом огне привлекало внимание и зловеще завораживало. Шосс подошел поближе, чтобы рассмотреть эту диковину. Наклоняясь к факелу, горевшему в торчащей из стены металлической стойке, он вдруг обнаружил, что пламя совершенно не испускает жара. Чтобы проверить это, он поднес руку вплотную к зеленому огню. Поразительно! Никакого ощущения жжения или хотя бы просто тепла. Шосс, разумеется, слыхал про выражение "дьявольский огонь", но считал, что все это чистейшей воды выдумки суеверных людей и в жизни никогда не сталкивался ни с чем подобным. Можно было, конечно, попытаться поискать разумное объяснение. Многие вещества горят при низкой температуре. Эфир, например. Горючее, допустим, можно чем-нибудь подкрасить. Однако особой нужды в здравом толковании уже не было. Потому что человека с "Волчьим глазом" на шее, забравшегося в логово к восставшему из могилы Проклятому Инквизитору, вообще не должна волновать такая мелочь, как дьявольский огонь. Хотя как самостоятельное явление он, разумеется, штука весьма любопытная. Оставив факел в покое, Шосс осторожно двинулся вниз по лестнице.</p>
   <p> Отворив двери первого подземного этажа, он быстро глянул по сторонам и убедился, что и здесь не наблюдается чьего-либо присутствия. Если наверху воздух был хоть и несколько затхлым, но все же самым обычным, то здесь начинали ощущаться неприглядные ароматы. Ноздри стали улавливать запах тления, к которому примешивались испарения плесени и гнили. Подземелья только начинались, а их тяжкая, гнетущая атмосфера уже стала давить.</p>
   <p> Подземное устройство башни должно было носить цикличный, геометрически пропорциональный характер. Лестница из холла, изгибаясь, приводила на первый подземный этаж, выход на который находился неподалеку от центра оси башни и который смотрел прямо на нее. В центре первого подземного яруса, отделенного арками от опоясывавшего ее коридора, куда выходили двери помещений, прямо в полу начиналась лестница, ведущая на второй подземный этаж, и точно так же заканчивалась дверью, располагавшейся на втором этаже неподалеку от оси башни, глядя прямо в центр. Второй ярус был устроен точно так же, равно как и третий.</p>
   <p> Шосс увидел, что арки, за которыми должна была располагаться лестница вниз, оказались заложены, причем было совершенно непонятно, как давно это сделано. Поскольку ничего другого не оставалось, Шосс двинулся налево по кольцевому коридору, в надежде, что рано или поздно откроется проход к центру этажа с начинавшейся там лестницей.</p>
   <p> На этом ярусе, судя по комментариям брата Антония, должны были располагаться кладовые. Оставалось полной загадкой, кому и когда служила эта постройка. Ведь не мог же астролог и некромант Ней, даже обладай он могучей силой сказочных восточных джиннов, по мановению руки выстроить для собственного пользования башню, которая была рассчитана на весьма приличное число людей. Надземные помещения со спальнями и библиотеками говорили сами за себя, а обширные кладовые, мимо которых сейчас проходил Шосс, давали представление о том, что обитатели башни могли продержаться достаточно долго, забаррикадировавшись в подвалах в случае осады или же оборвавшейся по каким-либо причинам связи с внешним миром. Часовня, находившаяся где-то на первом этаже Нейской башни, по идее должна была наводить на мысль, что строители этого загадочного архитектурного сооружения были христианами, однако со слов брата Антония было совершенно невозможно определить, возводилось ли это помещение как христианская часовня изначально, или же было переоборудовано для этих целей позднее. Шосс, не удержавшись от проявления нездорового любопытства, заглянул в одну из кладовых и увидел, что она заполнена какими-то ящиками. Их содержимое не осталось загадкой, так как некоторые из них были открыты, и оттуда торчали черные свечи всевозможных размеров. Заглянув в соседнюю кладовую, он тут же поморщился от ударивших в нос запахов. По стенам и под потолком были развешены пучки давно высохших трав. Вдоль стен стояли стеллажи с разнокалиберными банками, наполненными, как правило, прозрачными жидкостями, в которых виднелось что-то очень неаппетитное. Ароматы наводили на мысль, что кого-то тут не очень удачно выпотрошили и забыли прибраться, а также, что относительно недавно целая ватага дубильщиков практиковала свое ремесло, но партия шкур получилась бракованной вследствие очень плохой выделки. Что тут оставалось от давно сгинувшего в глубине веков некроманта Нея, а что привнес объявившийся три с лишним десятка лет назад Инквизитор, было совершенно непонятно, и Шосс не имел ни малейшего желания это выяснять. Притворив обратно дверь этого складского помещения, Шосс двинулся дальше по кольцевому коридору.</p>
   <p> За одной из приоткрытых дверей слышался негромкий шум. "Интересно, есть ли здесь крысы?" — подумалось Шоссу. — "Иной раз кажется, что эти вездесущие твари способны обитать где угодно". Он осторожно прильнул глазом к щели неплотно прикрытой двери. М-да, оно хоть и серое, но для крысы явно великовато. Внутри, не торопясь, копошился кто-то точь-в-точь в таком же одеянии, как и Шосс, одетый в соответствии с местной модой. Фигура в серой рясе ковырялась в одном из ящиков, извлекая наружу бутылки с довольно мерзко выглядевшими разноцветными жидкостями. "Не буду ему мешать, — подумал Шосс. — Пусть себе трудится".</p>
   <p> Когда ему показалось, что он точно обошел уже больше половины кольцевого коридора и такими темпами попросту придет обратно, одна из арок наконец-то оказалась не заложена, и он заглянул внутрь. Здесь также не было ни души, а в центре комнаты, образованной в результате наглухо перекрытых, прежде сквозных арок, прямо в полу начинался изгиб лестницы, ведущей вниз, на второй подземный этаж. Недолго думая, Шосс направился туда.</p>
   <p> Второй ярус, как и ожидалось, мало чем отличался от первого. Здесь должны были располагаться арсенал и тюремные камеры. Неизвестно, кого именно предполагали содержать тут строители, однако ни одна крупная постройка вроде башни или замка не обходилась без собственной темницы. Все такой же кольцевой коридор, освещаемый призрачным светом нечастых зеленых факелов, все так же опоясывал лестницу в центре, а арки, ведущие к ней, были все так же заложены. Шосс мысленно чертыхнулся и двинулся по изгибавшемуся коридору в поисках прохода.</p>
   <p> Должно быть, большая часть обитателей башни сейчас покоилась в помещениях наверху, недвижно лежа на кроватях в жилых комнатах надземных этажей. Шосс совершенно не брался объяснить, почему это происходило. Может быть, потому, что сейчас был день, а днем эта братия без лишней необходимости не передвигалась. А может, и потому, что рядовые адепты погружались в некий летаргический сон, пока их не призовет к действию их зловещий предводитель. Во всяком случае, фраза, брошенная Шоссу доминиканцем, наводила на определенные мысли. Однако, так или иначе, но Шосса несомненно радовало, что подавляющая часть этой дьявольской компании сейчас тихо-мирно отдыхает, а не снует туда-сюда и не путается под ногами, тем самым увеличивая его шансы быть разоблаченным.</p>
   <p> На втором этаже царили еще более тяжелые запахи. Все, что он уже успел почувствовать, многократно усилилось, и в общий букет добавилось нечто новое, пока еще плохо различимое. Шосс, заприметив ожидаемый проход к центру, устремился было туда, как вдруг его слух привлекли необычные, во всяком случае, для окружающей обстановки, звуки. Остановившись, он напряженно прислушался. Как будто тоненький тихий плач и всхлипывания. Уловив, откуда доносились эти звуки, Шосс подошел к одной из боковых дверей и приоткрыл ее. Точно, это отсюда. За дверью открывался прямой тупиковый коридор, по бокам которого виднелись зарешеченные проемы. Ясно. Один из тюремных блоков. Звуки, уже гораздо более отчетливо, доносились почти из самого конца, где коридор заканчивался горевшим в металлической оправе на стене зеленым факелом. Шосс неслышно двинулся вперед. Камеры пустовали. В некоторых из них виднелось какое-то истлевшее тряпье, глиняные миски и что-то еще, во что лучше было не вглядываться.</p>
   <p> Две камеры в конце оказались обитаемыми. В одной из них неподвижно лежал на полу темноволосый мужчина средних лет в окровавленной рубашке и сильно порванных кожаных штанах. Лицо его заросло густой щетиной, дававшей представление о том, что он не брился уже недели полторы. Его невидящие глаза уставились в потолок. Однако он был жив, судя по тихо вздымавшейся от дыхания груди. В другой камере на жалкой охапке соломы сидела молодая женщина в простеньком голубом платье. Она медленно раскачивалась взад и вперед, обхватив руками колени. Ее светлые, давно не чесаные волосы растрепались и беспорядочно спадали на плечи. Босые ноги были прижаты друг к другу. Женщина мелко дрожала и тихо плакала. Это ее всхлипы еле донеслись до Шосса, когда тот уже намеревался пройти к следующей лестнице.</p>
   <p> Шосс замер. Пленники его не заметили. Мужчина пребывал в состоянии отрешенности, а женщина, похоже, находилась в глубоком шоке. В голове у Шосса вихрем пронеслись мысли. Судьба сидящих в камерах была явно незавидна. Ничего хорошего с ними эти твари не сделают. Смерть, похоже, еще не самое страшное, что их может ожидать. Однако помочь им Шосс не мог. Освободить несчастных, к сожалению, нельзя. Если их выпустить, они, скорей всего, не смогут самостоятельно выбраться из башни. По собственной ли глупости или же по стечению обстоятельств, выражавшихся, например, во встрече с одним из адептов Инквизитора, они поднимут нежелательный шум и тревогу, что будет очень плохо. Тащить их с собой Шосс тем более не мог. Если только лично проводить их наружу, молясь всем богам, чтобы на пути никто не встретился, но на это уйдет известное время и это большой риск. Теперь же, когда его цель так близка, он не может позволить себе завалить все дело. В конце концов, если ему удастся добраться до Проклятого Инквизитора и снести ему голову, то эти люди все равно окажутся спасены. Если же Шосс потерпит неудачу, то… То, значит, ничего не попишешь. Что произойдет, то произойдет. Приняв решение, он удалился так же беззвучно, как и пришел, хотя знание об остающихся в этом кошмарном месте несчастных людях отнюдь не согревало его душу. Плач бедной женщины слышался в его ушах еще долго после того, как это стало физически невозможно.</p>
   <p> Третий этаж предполагал в себе подсобные помещения, мастерские и алхимические лаборатории, однако братия Проклятого Инквизитора несколько видоизменила его убранство и назначение. Едва только Шосс толкнул дверь, как в нос ему ударил густой, тяжелый запах разложения. Стены были исписаны зловещими знаками, которые смотрелись еще менее привлекательно в колеблющемся свете холодного зеленого огня. Если наверху запах тления только ощущался тем больше, чем ниже спускался Шосс, то теперь он превратился в самый настоящий смрад. Помещения, выходившие в кольцевой коридор, были расширены и объединены друг с другом, став по количеству меньше, но по площади гораздо больше. Двигаясь по коридору, Шосс с холодом в душе и накатывавшим на него отвращением наблюдал, как перед ним открываются пыточные залы, увешанные мыслимыми и немыслимыми приспособлениями для мучения плоти. По соседству с ними виднелась комната с разделочными столами, где тела жертв, мертвых и живых, кромсали на куски, выдирая из их тел дымящиеся органы. Должно быть, то, что добывали ржавыми от крови ножами, пилами и клещами, развешенными на стене словно омерзительная коллекция, тут же доставлялось в соседние комнаты, где высились пробирки, реторты, перегонные кубы, котлы и всякие хитроумные алхимические приспособления, которые слишком явно были тронуты печатью некромантии и черной магии. Дверей не было нигде. Все убранство этих чудовищных помещений прекрасно просматривалось из центрального кольцевого коридора. Все комнаты сообщались между собой, и вдоль стен каждой из них, равно как и по краям кольцевого коридора, шли наклонные канавки для стока крови и иных жидкостей. Все они, сбегаясь отовсюду, должны были устремляться вокруг кольца и собираться в центре третьего этажа, который пока еще был скрыт от Шосса все теми же заложенными арками. Напротив пустующих дверных проемов каждой из комнат на полу был начерчен какой-то светящейся краской или чем-то иным свой особый знак. Обозначало ли это и без того понятную принадлежность комнаты или эти знаки служили для каких-то колдовских целей, оставалось неизвестным. Все вокруг было пропитано болью, страданием, отчаянием и самим запахом смерти. Бесчисленное количество людей нашло здесь свой ужасный конец под бормотание потерявших все человеческое последователей Проклятого Инквизитора, сгинуло в чудовищных ритуалах, ужасавших своей безжалостностью и противоестественностью. В довершение картины кое-где висели клетки с человеческими телами внутри, находящимися на разной стадии разложения. Сама атмосфера этого места не только своими запахами и душераздирающим, поражающим сознание любого нормального человека зрелищем душила и мутила разум, выжимая из него последние лучики света и надежды. Отчаяние, густое и липкое, словно приобретшее свойства физической субстанции, вливалось в легкие холодной жижей и леденило сердце. Боль и страдания, пронизывавшие помещения, миллионами тончайших острых игл впивались в кожу, наполняя голову отголосками отчаянных, мучительных криков медленно умирающих жертв. Души разорванных и истерзанных тел, казалось, все еще витали вокруг, потеряв надежду покинуть это ужасное место и взывая к отмщению.</p>
   <p> Шосс почувствовал, что смрад, окончательно превзошедший все мыслимые границы, вот-вот начнет вызывать в его организме соответствующие реакции. Он быстро извлек из недр своей куртки какой-то пузырек и вылил немного его содержимого себе в рот. Оперевшись рукой на стену, при этом непроизвольно стараясь не попадать ладонью ни в один из начертанных значков, Шосс некоторое время переводил дух. Вскоре он почувствовал, как тошнота отступает и ему становится легче. На самом деле принятое им средство никоим образом не спасало от ядовитых испарений процессов разложения и кто знает чего еще, но притупляло вкус и обоняние, заглушая рефлексы тошноты и прочие прелести, которые могли сделать Шосса совершенно небоеспособным. Теперь ужасающая атмосфера этого места не так сокрушительно атаковала органы чувств Шосса, и он смог продолжить свое движение. Из бокового ответвления доносился негромкий шаркающий звук. Шосс, проходя мимо, заглянул туда. В самом конце коридора серая фигура орудовала чем-то похожим на швабру, подгребая что-то с пола к самому краю черного провала, которым заканчивался коридор. Лестница там, что ли? Но тогда что делает эта тварь? А та тем временем, закончив манипуляции со шваброй, принялась вытаскивать что-то из стоявших подле нее корзин и бросать в черный провал. Присмотревшись, Шосс понял, что серая тварь вытаскивает и бросает куски человеческих тел. Тут на Шосса потянуло таким духом, что, не прими он только что соответствующее снадобье, его бы скрутило в три погибели. Запах разложения достиг своего апогея. В голове у Шосса всплыли рассказы монаха о бездонных колодцах, куда сваливались трупы замученных жертв. Шосс поспешил удалиться, стремясь как можно быстрее настичь цель своего пребывания здесь, чтобы раз и навсегда покончить с кошмаром, который он, как уже понял, не сможет забыть до конца своих дней.</p>
   <p> Лестница, ведущая с центра третьего этажа вниз, отличалась от своих предшественниц. Она не изгибалась а, одетая в рельефную, выступающую над полом арку, устремлялась вниз по прямой и заканчивалась большими дверями, на которых были начертаны очередные зловеще светящиеся знаки. Шосс спустился по ней и отворил одну из дверей. Оказавшись за ней, он машинально сделал несколько шагов и застыл на месте.</p>
   <p> Должно быть, когда-то именно здесь крестьянские вилы настигли стремящегося в свое убежище астролога и некроманта Нея. Перед Шоссом открылась небольшая — во всяком случае, по сравнению с предыдущими этажами — круглая зала. Ее главным убранством была вырезанная в полу почти во всю его площадь перевернутая пентаграмма, углубления которой хранили следы засохшей бурой субстанции. Центр пентаграммы был выполнен в виде углубления, где еще сохранялась некая вязкая жидкость. Над самой пентаграммой в центре полусферы потолка виднелось отверстие, на котором повисли лохмы мерзкого вида плесени с признаками того же бурого вещества. От одного из лучей пентаграммы уходила длинная канавка и скрывалась под единственными дверями, ведущими из этой залы, в противоположном от входа конце. И не то заставило Шосса застыть на месте, что он понял, куда ведут все кровостоки предыдущего этажа, — а они вели сюда, и все, что попадало в них, должно было собираться здесь, в этой пентаграмме, выливаясь через это отверстие в потолке, наполняя ее, и устремляясь дальше, за те двери. Он остановился потому, что у противоположной двери недвижно стояли четыре доминиканца и молча смотрели на вошедшего Шосса. У этих монахов за поясами виднелись здоровенные изогнутые ножи, вид которых ему совершенно не понравился. В голове стремительным вихрем вспыхнули и завертелись мысли, одна безумнее и отчаяннее другой.</p>
   <p> Что делать? Пройти мимо них дальше, делая вид, что ничего особенного не происходит и что он знает, куда идет, и никого это не должно касаться? Сомнительно, чтобы ему это удалось. Эта четверка явно стоит здесь не просто так, причем непосредственно перед дверями, за которыми должно находиться когда-то сокрытое от глаз некромантом Неем секретное подземелье, не иначе как переоборудованное Инквизитором под свое личное логово. Должно быть, именно там он совершал свои отвратительные нечестивые ритуалы, почерпнутые им из черной книги. Значит, эти четверо попытаются его задержать. Что дальше? Расшвырять их и прорваться в двери? Допустим. Проскочить, запереть, а там будет видно. Глядишь, успеем добраться до Инквизитора. А если дверь заперта? Это будет означать конец всему. Шосс прекрасно помнил, как дьявольски силен оказался тот доминиканец, с которым он схватился в лесу недалеко от Нейской башни. Шосс одержал верх, но над одним. Бой сразу с четверыми такими врагами сулил только одно — безрассудную бессмысленную смерть. Значит, устранить их не удастся. Он, конечно, не надеялся, что Проклятый Инквизитор будет ожидать его в гордом одиночестве, но, добираясь сюда по почти безлюдной башне, признаться, излишне расслабился для того, чтобы в полной готовности встретить здесь эту компанию с кривыми ножами. Да, но что делать теперь? Прямо сейчас, когда он стоит здесь, как дурак, а на него молча смотрят эти четверо? Развернуться и тихо уйти, притворившись, что ошибся дверью, а после обдумать, что же теперь делать? Да уж, ошибся дверью… Однако срочно надо что-то предпринять. Каждая секунда промедления оборачивается отнюдь не в его пользу. Сейчас его инкогнито раскроют, и тогда все пропало…</p>
   <p>— Зачем ты пришел, брат? — вопросил вдруг один из доминиканцев глухим голосом. — Ты же знаешь, Господин сейчас никого не принимает.</p>
   <p>— Когда ты понадобишься Господину, он призовет тебя. Не стоит попусту тревожить его, — не более приветливым тоном сказал другой страж.</p>
   <p>— Господин очень занят, — снова сказал первый доминиканец. — Деяния его велики. Трудами его мы восстановим былую силу и многократно превзойдем ее. Зачем ты хочешь побеспокоить его?</p>
   <p>Проклятие! Шосс начал соображать, как организовать временную суматоху и замешательство в рядах противника, чтобы успеть удрать в спасительную дверь за спиной. Эх, если бы у него было время сунуть что-нибудь в дверной замок, провернуть и сломать. Это замедлило бы преследователей, а он тем временем успел бы унести из башни ноги.</p>
   <p>— Отвечай! — молвил второй доминиканец, чуть повысив голос.</p>
   <p>Напрягая голосовые связки как только было возможно, Шосс, приготовив свое оружие и снаряжение для короткой сдерживающей схватки, быстро прикинул, что бы такое мог ответить один из падших монахов, и проскрипел голосом, очень похожим на голоса обитателей башни, но с куда большим хрипом:</p>
   <p>— Жажда мщения не дает мне покоя.</p>
   <p>В конце концов, это было недалеко от истины. Шосса действительно обуревало сильнейшее желание снести местному Господину его поганую голову, чтобы эта мерзкая тварь отправилась прямиком в ад или куда там еще положено попадать подобным отродьям. А серо-бело-черные последователи Инквизитора, по идее, действительно должны были испытывать некоторую негативную ностальгию по делам минувших дней. Ведь стараниями небезызвестных Шоссу людей они все оказались в одной большой яме, как предполагалось, на веки вечные. Увы, тогда не вышло.</p>
   <p>Ну, что, сейчас начнется? Однако его наихудшие ожидания не оправдались.</p>
   <p>— Мы понимаем тебя, брат, — ответствовал вдруг первый доминиканец, как показалось Шоссу, куда более дружелюбно. — Многим из нас не терпится покарать нечестивцев, посмевших поднять руку на нашего Господина и Учителя, Истинного Инквизитора.</p>
   <p>— Однако не стоит растрачивать свои силы попусту, — эхом отозвался второй доминиканец. — Когда ты понадобишься Господину, он призовет тебя. Не тревожь его понапрасну. Когда придет твой черед послужить ему, ты сможешь проявить все свое рвение.</p>
   <p>— Ступай к себе, брат, — повелительным тоном приказал первый доминиканец.</p>
   <p>Шосс кивнул, всем видом выражая вину и повиновение, и попятился к двери.</p>
   <p>— Постой, — смягчился первый доминиканец. — Мне близко переполняющее тебя чувство. У Господина сейчас нет поручений, но я могу сделать для тебя кое-что, в виде исключения. Ступай и подготовь для ритуала двух пленников, содержащихся в Арциуме. Полагаю, это скрасит твое существование. Иди!</p>
   <p>Шосс не заставил себя упрашивать и выскочил за двери. Взлетев по ступенькам, он остановился перевести дух.</p>
   <p> Кажется, пронесло. Однако что он выиграл? Своей цели он не достиг. Правда, и сам не был разоблачен. Не пришлось спасаться отчаянным бегством, устроив свару со стражами, при котором была слишком велика вероятность, что необратимо пострадает его шкура. Теперь он выскользнул оттуда и знает, что покои бывшего епископа охраняют четверо доминиканцев. Учитывая тон, которым они говорили с ним, должно быть, это кто-то из так называемых офицеров Инквизитора. Ну, теперь он это знает. А что толку? Как прикажете пробиваться через этих молодцев? Шосс даже немного разозлился и почувствовал небольшой прилив сил. Тревога и волнения отступали, уступая место злости на самого себя и все это место в частности. Четверо. Всего четверо! Будь это обычные люди, даже воины, он, Шосс, нашел бы возможность с ними управиться. Тем более, что на его стороне был элемент неожиданности, а в таких случаях это уже полдела и залог победы. Вот черт, какой же здесь все-таки чудовищный запах!</p>
   <p> Шосс поспешил убраться с третьего этажа. Кажется, серая ряса с чем-то похожим на швабру все еще возилась подле одного из жутких колодцев. Вернувшись на второй подземный ярус, он остановился у прохода в кольцевой коридор подле одной из заложенных арок и продолжил свои невеселые размышления.</p>
   <p> Он чувствовал, что был близок к цели, но не сумел ее достичь. Бросаться на этих лжемонахов было бы чистейшим безумием. И здесь на помощь ему не придет отряд арбалетчиков, как это было в замке Рабле. Ведь тогда только с их помощью удалось воплотить в жизнь рискованный и довольно самоубийственный план, который Шосс предложил монаху. Тем более бушевавшая в нем ярость, жертвами которой пали шевалье со своими латниками, улеглась и расшвыривать врагов, как кегли, у него уже не получалось. Жаль, что тогда с ним оказались запертыми в подземелье шевалье и его люди, а не эти доминиканцы там, внизу. Стоп! У Шосса стремительно промелькнула необычная мысль. Он ухватил ее за кончик хвоста и принялся медленно подтягивать к себе. От предчувствия созревающего плана, который теоретически мог быть вполне осуществим, у него началась легкая нервная дрожь. Тихо, тихо! Надо успокоиться. Итак, что случилось в прошлый раз? Ослепившая его ярость вызвала чудовищный прилив сил. Тяжело вооруженные люди были перед ее кровожадной мощью словно соломенные чучела. Он не очень отчетливо помнил произошедшее, но то, что запах крови доводил его до полного исступления, хорошо врезалось в подсознание. И этот запах лишь подхлестывал охватившее его, словно скандинавского берсерка, бешенство. Иллюзий Шосс себе не строил — во всем был виноват зловещий изумруд, носителем которого он стал. Однако этот же изумруд висит на нем и сейчас. Кто мешает использовать его свойства на этот раз? В арсенале у Шосса было множество разных снадобий. К некоторым из них он прибегал лишь изредка. Они, оказывая сильный стимулирующий эффект, могли усилить его боевые качества, но ему было хорошо известно, что прибегать к их помощи нужно лишь в особых случаях. Слишком плохими были их побочные свойства, и мудрецы предупреждали, что эти зелья могут нанести организму непоправимый вред. Но все равно у него не имелось зелья, которое подошло бы для созревавшего у него плана. Во всяком случае, не имелось прямо сейчас. Значит, надо было его раздобыть, и как можно быстрее.</p>
   <p> Так, хорошо. Оставим это. Допустим, ему и вправду удастся осуществить задуманное. Но для этого он вынужден будет прямо сейчас покинуть башню и вернуться не раньше, чем раздобудет снадобье с требуемыми свойствами. Может быть, все же есть и другие варианты? Шосс отчаянно напрягал свой разум, но тот,  в метаниях между непреодолимыми преградами обстоятельств и степенью слишком безнадежных рисков, словно томящаяся душа в стенах этих подземелий, не мог выдать другого сколько-нибудь подходящего плана.</p>
   <p> Постепенно мысли Шосса вновь закрутились вокруг несколько безумной, но вроде бы вполне реальной затеи. Значит, все, что ему необходимо, — это чтобы его охватила такая же безудержная ярость, как и тогда, в темнице замка Рабле. Возможно ли попытаться управлять этим процессом? Этот вопрос был самой сутью идеи, но он тут же вытащил из соответствующего кармашка синий и красный пузырьки, которыми его снабдили ученые старцы из Синей башни, и внимательно уставился на них. Снадобье, заключавшееся в них, должно было держать уровень его ярости под контролем. Если синий пузырек был средством ежедневной профилактики, то красный требовалось принимать в экстренных случаях. И незамедлительное действие красного пузырька Шосс прекрасно ощутил, когда, после непредвиденной заварушки в Шартре во время поисков сведений касательно Нейской башни, он вынужден был отпить его содержимое. Если эти пузырьки до поры до времени хорошо справляются с понижением уровня агрессии, с которой без этого дьявольского изумруда на шее он прекрасно справлялся сам, то не исключен и обратный эффект — всплеск ярости после принятия соответствующего снадобья совершенно противоположного действия. Если мудрецы из Синей башни смогли изготовить одно, то изготовят и другое. Во всяком случае, им придется постараться, раз дело оборачивается таким образом.</p>
   <p> Но что же дальше? А дальше будет примерно так. Он, Шосс, подходит к дверям и проглатывает снадобье. Почувствовав, что зелье начинает действовать, он заходит внутрь, где находится четверка стражей, после чего отмычкой заклинивает механизм дверного замка. Учитывая толщину двери, помощь этой четверке поспеет не скоро, а уж он постарается показать им все то, на что он способен как "счастливый" обладатель "Волчьего глаза" в припадке неудержимой ярости. Когда с четверыми доминиканцами будет покончено, а скорее всего, так и случится, учитывая здравую оценку произошедшего с людьми шевалье де Бевуаля и с тем, как Шосс самостоятельно управился с одним из лжемонахов в лесу, он сможет ворваться в обиталище Проклятого Инквизитора — и тому придется отнюдь не слаще, чем его офицерам.</p>
   <p> Что ж, план, хотя и содержал в себе слишком много предположений, а также самых банальных "если", казался Шоссу вполне осуществимым, если удача полностью не отвернется от него. Во всяком случае, даже находясь здесь и сейчас, в глубине Нейской башни, окруженный давящей атмосферой боли, страха и страданий, он находил его вполне приемлемым. Значит, так тому и быть, ведь едва выйдя отсюда, он еще больше поверит в свои силы.</p>
   <p> Однако надо было быстро проверить хотя бы одно необходимое звено. Шосс быстро вернулся к прямой как стрела лестнице, снова спустился по ней и осмотрел дверной замок, осторожно пошевелив в нем щупом. Да, он легко осуществит задуманное и сумеет заблокировать дверь изнутри. Отлично, тогда надо побыстрее убираться отсюда восвояси. Не теряя времени, он быстрым бесшумным шагом отправился наверх.</p>
   <p> Проходя по второму этажу, он машинально замедлил шаги, минуя ту дверь, за которой он совсем недавно слышал тихий женский плач и за которой обнаружил двух запертых человек. "Ступай и подготовь для ритуала двух пленников, содержащихся в Арциуме" — сказал ему доминиканец. Интересно, не это ли место называется Арциумом? Если да, то что они хотели сказать, присваивая блоку тюремных камер такое наименование? Хотя какое это имеет значение? Шосс остановился и пристально посмотрел на дверь, словно она была живым врагом, а он решал, наброситься ли на него, переломать кости и свернуть шею или же тихо удалиться восвояси. "Полагаю, это скрасит твое существование" — вот что еще добавил лжемонах, заканчивая свое милостивое поручение. Какое же страшное будущее ожидало этих несчастных, если даже подготовка к ритуалу должна была доставить удовольствие одной из обитающих здесь тварей!</p>
   <p>Он было протянул руку к двери, как вдруг холодная мысль прямо-таки заверещала в его мозгу. "Я безмерно рада твоему вдруг прорезавшемуся, не свойственному тебе человеколюбию, — увещевала мысль. — Но подумай — то, что ты собрался сделать, может поставить под удар выполнение главной задачи. Ты намереваешься выскользнуть с этими людьми из башни незамеченным? Они перепуганы и обессилены. Они уже не могут бороться за свою жизнь. Они погибнут сами и погубят тебя. Оставь их". Шосс заколебался. Мысль уже торжествовала, празднуя победу, как вдруг получила неожиданный ответ. В воображении Шосса возникли чудовищные видения помещений третьего этажа, тяжелый аромат разложения, атмосфера ужаса, боли и смерти и бездонные черные колодцы, куда сваливались обескровленные и изувеченные тела бесчисленных трупов. Он крепко, до белизны в костяшках пальцев стиснул кулаки. "Какого дьявола! — разозлился сам на себя Шосс. — Я, конечно, не этот святоша брат Антоний, но бросать здесь несчастных людей все равно что лично предавать их в лапы этого ублюдка Инквизитора. Если уж я в этот раз не смог свернуть ему шею, то хотя бы оставлю без вожделенной жертвы! Раз я выбираюсь из этого кошмарного места, то прихвачу с собой и их. И я сделаю это, иначе я не я, и никто мне не помешает! И человеколюбие здесь не при чем, ибо оставаться безучастным к погани Нейской башни просто невозможно". В довершение всего Шосс мысленно отпустил множество крепких ругательств в адрес окружавшего его строения и местных обитателей, а также в свой собственный, кляня себя за глупость и идиотизм, которые заставляют его сделать то, что он собирается сделать. После чего нырнул в тупиковый коридор тюремного блока, тихо притворив за собой дверь.</p>
   <p> Остановившись у камер, в которых находились узники, Шосс прикидывал план действий. Тащить на своих плечах двоих людей было бы не самой хорошей идеей. Однако женщину лучше все-таки вытаскивать самому. Слишком велика вероятность, что она, пребывая в состоянии шока, выкинет какой-нибудь неподходящий номер, закричит или разрыдается. Не говоря уже о том, как ее до смерти перепуганный разум может воспринять его приближение и манипуляции над своей особой, хотя в конечном счете он предполагает своей целью ее освобождение. Значит, ее самостоятельные действия лучше исключить. Теперь мужчина. По-большому счету в такой ситуации и ему доверять не следовало, однако выбирать не приходилось. Будем надеяться, что ему попался не склонный к драматизму и истерике экземпляр и что этот экземпляр еще не помешался рассудком от происходящего с ним.</p>
   <p> Шосс осторожно заглянул в камеры. Женщина уже не качалась из стороны в сторону, издавая тихий жалобный плач. Она свернулась калачиком на охапке несвежей соломы и вроде бы находилась в блаженном забытье. Отлично. Шосс обернулся и посмотрел в другую сторону. Мужчина все так же неподвижно лежал на полу, и его невидящие глаза таращились в потолок. Гм… Как бы и вправду не помешался. Это здорово осложнит дело.</p>
   <p> Шосс принялся тихо орудовать в замке отмычкой, вытряхнув ее из недр своей куртки. Отворив камеру женщины, он быстро проделал то же самое с другим узилищем. Отпираясь, второй замок тихо щелкнул. Шосс замер на месте, но, казалось, пленники не отреагировали. Убедившись, что все тихо и без изменений, он вернулся к первой камере, проскользнул в нее и склонился над женщиной, вытаскивая из-за пазухи под серой рясой небольшой пузырек. Он поднес его к ноздрям тихо дышавшей узницы. Едва она вдохнула пары содержимого флакона, как ее тело дернулось, она издала негромкий вскрик и снова затихла, оставаясь лежать неподвижно. Так, теперь эта бедняжка не придет в себя достаточно долго для того, чтобы можно было без помех с ее же стороны вытащить ее из этого проклятого места. Хотя бы и на своей собственной спине. Впрочем, ему это будет не внове. В прошлый раз он уже проделал нечто подобное. Кажется, это становится привычкой. Вдруг Шоссу показалось, что сзади раздался шорох. Он резко обернулся и увидел, что мужчина больше не лежит на полу, а стоит посреди своей темницы, следя за действиями Шосса расширенными от ужаса глазами. Шосс, недолго думая, бросился к нему. Мужчина открыл рот. Трудно было сказать, собирался ли он закричать или это явилось следствием охватившего его ужаса, но Шосс, влетев к нему в камеру, уже что есть силы зажимал ему рот ладонью.</p>
   <p>— Тихо! Ни звука, если дорога жизнь! — прошипел он.</p>
   <p>Мгновение подумав, он стянул накрывавший его голову и лицо серый капюшон.</p>
   <p>— Я не один из них, — тихо сказал он, легонько встряхивая до смерти перепуганного человека. — Вооруженные рыцари ждут нас снаружи. Я помогу вам выбраться отсюда. Молчи и не издавай ни звука, что бы ни случилось. Ты понимаешь меня?</p>
   <p>Шосс напряженно всматривался в глаза пленника, боясь не увидеть в них ничего, кроме страха и безумия, но наконец-то уловил замерцавшую искорку разума и вспыхнувшую отчаянную надежду. Значит, не все еще потеряно.</p>
   <p>— Я сейчас уберу руку, и ты не будешь кричать и пытаться бежать самостоятельно. Ты будешь делать все, что я скажу, причем молча. Договорились?</p>
   <p>Шосс пытливо смотрел в глаза несчастному узнику. Спустя время, показавшееся Шоссу бесконечным, тот наконец кивнул. Шосс медленно убрал руку. Мужчина даже не пикнул.</p>
   <p>— Так! — тихо сказал Шосс тоном, не терпящим возражений. — Я беру эту женщину, и мы выходим отсюда. Ты идешь прямо за мной в двух шагах. Идем быстро, не останавливаясь. Что бы ни случилось, что бы ты ни увидел, не орать и не паниковать. Идешь прямо за моей спиной и не останавливаешься, пока я не прикажу. Если мы на кого-нибудь наткнемся, я попытаюсь их задержать, а ты хватаешь женщину и пытаешься убежать отсюда. Если найдешь выход. Если вам не помешают. Кивни, если понял.</p>
   <p>Мужчина кивнул. Шосс не очень-то поверил и на всякий случай повторил то же самое еще раз, заодно вкратце обрисовав их маршрут до выхода из башни. Если по дороге возникнет непредвиденная заварушка, у пленника будет хотя бы мизерный шанс сбежать, если он будет знать куда. Хотя он, скорее всего, все же не найдет выход. Но уж тут Шосс бессилен был чем-либо помочь. Или с ним, или как Бог даст.</p>
   <p> Накинув обратно капюшон, Шосс подхватил женщину на плечи и пошел к выходу, шепотом приказав мужчине идти следом за ним. Тот беззвучно повиновался. В общем-то, большой нужды в маскараде уже не было, ибо инкогнито Шосса, выбирающегося из башни в сопровождении двух пленников, будет быстро раскрыто. Но в случае неожиданной встречи с кем-либо из дьявольских монахов каждая секунда будет дорога, а он сможет что-нибудь соврать на лету, и пока враг выводит его на чистую воду, попытаться обезвредить его раньше, чем тот поднимет тревогу. Шансы на это невелики, но все же зачем загодя от них отказываться?</p>
   <p> Второй этаж был так же пуст, как и прежде. Шосс с молодой женщиной через плечо вместе с по пятам следующим за ним мужчиной быстро прошел по кольцевому коридору и поднялся на первый подземный ярус. Выйдя из прохода между заложенными арками в коридор первого этажа, он отчетливо услышал, как слева кто-то приближается. Он быстро толкнул мужчину направо и сам метнулся туда же. Шаги были совсем близко, и убежать не представлялось возможным. Они стояли за изгибающейся стеной кольцевого коридора, и неизвестный вот-вот должен был появиться в поле зрения. В свете зеленого факела мелькнула часть серой рясы, которая тащила какие-то бутылки с неприятного цвета жидкостью. Шосс приготовился к худшему, однако серая фигура, не успев показаться полностью, уже исчезла в проходе к лестнице, откуда только что выскочили Шосс и пленник, и спустя пару секунд ее шаги зазвучали вниз по ступенькам. Шосс перевел дух. Судя по всему, это был его недавний знакомец, который копался в одной из кладовых. Не к предстоящему ли ритуалу прихватил он что-то из сомнительных запасов? К тому самому, главную составляющую которого Шосс в данный момент пытался умыкнуть из башни самым нахальным и отчаянным образом. Не успели шаги прошедшей серой рясы затихнуть внизу, как Шосс уже стремительно двигался по кольцевому коридору первого этажа по часовой стрелке, направляясь к последней лестнице, ведшей из этих гнусных подземелий в несколько запущенный, но светлый и приветливый холл, от которого останется всего один шаг до свободы.</p>
   <p> В холле было все так же тихо и пустынно. А вон и дверь, ведущая наружу. Еще немного, и!.. Проклятие! Сверху кто-то надумал спускаться, а ведь оставалось совсем чуть-чуть. Воскрешая в памяти план башни, Шосс метнулся к противоположной двери, увлекая за собой пленника, и скрылся за ней. Шаги, спустившись с лестницы, зазвучали по каменным плитам просторного холла. Совершенно не собираясь дожидаться, куда именно они направятся, а двигались они от лестницы наверх определенно куда-то в их сторону, Шосс двинулся вглубь правой части первого этажа башни, где должны были располагаться кухня и служебные помещения. Во-первых, они соединялись между собой сетью проходов, которые легко должны были вывести их обратно в холл, причем прямо возле главного выхода. А во-вторых, где-то здесь, неподалеку от кухни и кладовой должна была находиться еще одна небольшая дверь, которую полагалось использовать слугам для доставки грузов, продовольствия и Бог знает чего еще. В конце концов, в любом уважающем себя замке или просто богатом доме было похожее обустройство. Покрутившись в заброшенных и замусоренных комнатах и мимоходом оценив размеры и былую утварь кухни, Шосс вместе со своей добровольной обузой в самом деле выбрался к маленькой двери, которая, образно говоря, должна была вывести их наружу где-то на два часа, если принять во внимание, что главный выход из башни был на шесть часов. Дверь оказалась заперта на замок и заложена на два массивных засова. Засовы Шосс снял, а справиться с замком для него не составило большого труда.</p>
   <p> Они были на свободе. Ну, в полушаге от нее. Оставалось еще выбраться за пределы опоясывавшей башню стены, но близость дремучего леса окрыляла. Это же почувствовал и пленник, и Шоссу пришлось потратить немного времени, чтобы сурово утихомирить его.</p>
   <p> Когда они несколько позже пробирались сквозь заросли, стремясь удалиться подальше от проклятого места, Шосс все еще удивлялся, что его безрассудная авантюра заканчивается так благополучно. У него не было ни тени сомнения, что он сам беспрепятственно покинет пределы Нейской башни, однако в то, что ему удастся вытащить оттуда этих людей, он до сих пор верил с трудом, хотя его ноги уже ступили на заброшенную дорогу, так как верхушка зловещего строения уже скрылась за ее изгибом. Он до сих пор не мог понять, что именно заставило его совершить столь рискованный и безрассудный поступок, успех которого можно было приписать только удачному стечению обстоятельств. Правда в подавляющей своей части обитатели башни сами способствовали его безнаказанному рейду к самому сердцу своей обители, пребывая в неподвижном состоянии в жилых покоях верхних этажей. Что это было? Непременное желание насолить Инквизитору, раз уж пока не удалось добраться до его головы, или все же самая обыкновенная жалость к несчастным людям, которых ждала ужасная судьба? Кто знает. Шосс сейчас не особенно об этом задумывался. Его больше волновало претворение в жизнь конечной цели.</p>
   <p> Едва только они выбрались из раскинувшегося большого болота, поглощавшего в своей трясине дорогу, недоступную для большинства людей, навстречу им из-под деревьев выступил отряд вооруженных воинов. Часовые должны были узнать Шосса, но он, от греха подальше, издали назвал себя. Свой серый маскарад он, разумеется, снял еще тогда, когда они проходили островок с чахлыми деревцами. В противном случае он слишком рисковал получить в грудь стрелу из лука или арбалета, а после того, как он непосредственно на своей шкуре уже познакомился с двумя образчиками этих изделий, возобновлять подобное знакомство ему совершенно претило. Шосс еще раз показал свою верительную грамоту подбежавшим к нему воинам, после чего отдал на их попечение бесчувственную молодую женщину и едва не сходящего с ума от неожиданного обретения свободы мужчину. </p>
   <p>— Вы что, были ТАМ? — спросил командир отряда, и Шосс прочел тот же взволнованный вопрос на лицах всех присутствующих.</p>
   <p>— Отчет обо всем произошедшем я намерен дать только лично Магистру. Могу лишь сказать, что мне удалось вытащить оттуда этих людей. Кто они такие, когда и как туда попали, я знаю не больше вашего. Позаботьтесь о них — они весьма в этом нуждаются. Я же продолжу выполнять свою миссию. Сейчас мне как можно скорее нужно вернуться к тому, кто меня посылал.</p>
   <p>Рыцарь хотел спросить его еще о чем-то, но умерил свое любопытство. Грамота, подписанная лично Магистром де Альба, возымела действие на дисциплинированного воина.</p>
   <p>— Нам следует ожидать чего-то особенного? — только и спросил он, хотя его глаза выдавали целый сонм вопросов.</p>
   <p>— Если оттуда появятся эти твари, рубите их на куски, — сказал Шосс, жестом прося подвести ему  его коня.</p>
   <p>— Это нам известно. Это мы выполним в лучшем виде, — ответил рыцарь, прищуривая глаза и устремляя взор куда-то за болото.</p>
   <p> Покончив со всеми формальностями, Шосс уже собрался вскочить в седло, но недавний пленник, увидев, что его спаситель уезжает, вцепился в Шосса, сумбурно пытаясь излить сбивавшейся от предельного волнения речью переполнявшую его благодарность.</p>
   <p>— Рад был помочь, — похлопал Шосс по плечу ошалевшего от пережитых волнений человека, одновременно неловко пытаясь высвободиться из порывистых объятий. — Эй, кто-нибудь, займитесь этим бедолагой, пока он не задушил меня.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Едва только брату Антонию доложили о прибытии Шосса, тот, бросив все дела, тут же спустился вниз, столкнувшись с ним в главных дверях замка.</p>
   <p>— Ну, что? — спросил монах с плохо скрываемым нетерпением, но по лицу Шосса догадался, что миссия не увенчалась успехом.</p>
   <p>— Может быть, пройдем к вам, и я изложу все по порядку? — предложил Шосс.</p>
   <p>— Да-да, конечно, прошу, — сказал брат Антоний, проходя вперед и приглашая Шосса следовать за собой.</p>
   <p> Они поднялись в покои хозяина замка и устроились в гостиной. Усевшись за стол, монах пригласил гостя сесть рядом с собой.</p>
   <p>— Итак… — протянул он.</p>
   <p>— К моему великому сожалению, конечной цели я пока не достиг, — ответил Шосс, ставя точку над "i".</p>
   <p>— Да, я понял это еще внизу, — со вздохом сказал брат Антоний, который не смог избавить свой голос от доли разочарования.</p>
   <p>— Я удручен этим не меньше вашего, — заметил Шосс несколько обиженно. — Однако позвольте мне все рассказать. У меня, между прочим, есть достаточно неплохая надежда на осуществление своих замыслов.</p>
   <p>— Я весь внимание, — искренне сказал монах, пристально глядя на Шосса.</p>
   <p>Тут дверь распахнулась, и в покои ввалился дон Мигель в одном из своих изящных камзолов с позументами и при неизменно болтающейся у бедра шпаге.</p>
   <p>— Прошу прощения, Альба, что врываюсь таким вот образом, однако я слышал, что твой человек вернулся.</p>
   <p>Слова "твой человек" испанец произнес неким особым образом, как бы давая понять, что он расценивает Шосса исключительно как прихоть хозяина замка. Монах махнул рукой, как бы извиняя его и приглашая присоединиться одновременно.</p>
   <p>— Ну, что?! Выкладывайте, не тяните, — озабоченно сказал дон Мигель, подходя к столу, но от волнения не присаживаясь.</p>
   <p>— Как я понимаю, Шарлю пока не удалось добраться до Проклятого Инквизитора, — покачал головой монах.</p>
   <p>— Ха! Я так и знал! — воскликнул испанец, однако от присутствующих не укрылось, что выражение его лица несколько приуныло, словно он все же ожидал совсем других результатов, а вовсе не тех, которые только что озвучил своим восклицанием.</p>
   <p>Шосс заметно помрачнел.</p>
   <p>— Успокойтесь и присядьте, дон Мигель, — серьезным тоном сказал герцог. — Шарль нам сейчас все расскажет. Я думаю, у него есть что нам поведать.</p>
   <p>Испанец проворчал что-то невразумительное, однако подчинился, усевшись подле монаха и делая вид, что его не очень-то интересуют россказни этого проходимца.</p>
   <p>— Итак, Шарль, мы внимательно слушаем, — повторил брат Антоний, удостоверившись, что дон Мигель не намерен срывать начинавшийся разговор.</p>
   <p>Не теряя время по пустякам и не приплетая в свой рассказ ничего лишнего, Шосс принялся излагать хронику своего второго путешествия к Нейской башне.</p>
   <p> На протяжении своего повествования Шосс старался не упускать ни одной мелочи. Он изложил, как беспрепятственно проник в башню. Как волею случая был загнан на верхние этажи, где обнаружил недвижно лежащих падших монахов, и где у него произошел первый односторонний короткий контакт с доминиканцем, в результате которого он убедился, что враг не в состоянии просто так раскрыть его маскарад. Как потом спустился вниз и пробирался по подземным ярусам глубже и глубже. Он подробно описывал все помещения, все, что видел и слышал, а также обонял и осязал. Он рассказал про кладовые и про тюремный блок, где обнаружил двух узников. С трудом сдерживая подступивший к горлу ком и беспокойство в желудке от нахлынувших воспоминаний, он поведал и о третьем этаже. Когда Шосс рассказывал о нем, слушатели побледнели как полотно, время от времени невольно переглядываясь. Шосс упомянул, что встретил на этих этажах только двух серых тварей, которые занимались какими-то хозяйственными — если это слово подходит к их деятельности — делами. Потом он описал нижнюю залу с четырьмя стражами-доминиканцами и свое крайне затруднительное положение. Шосс постарался достаточно точно изобразить всю сцену и возможные действия, одновременно анализируя и озвучивая наиболее вероятные результаты. После чего поведал о разговоре со стражами и о своем отступлении, в ходе которого он прихватил двух несчастных пленников и сумел выбраться с ними наружу без ожидаемых осложнений, которые могли закончиться откровенной катастрофой. Когда Шосс дошел до момента, как передал освобожденных людей на попечение братьев ордена, монах тихо вздохнул с радостным облегчением, а дон Мигель, забывшись, одобрительно хмыкнул и поискал взглядом графин с вином. Брат Антоний предложил сделать паузу, чтобы желающие могли промочить горло. Дон Мигель и Шосс немедленно приняли это приглашение, налив себе по бокалу вина и быстро осушив их.</p>
   <p>— Однако это, как я понимаю, все? — подытожил монах.</p>
   <p>— Не совсем, — ответил Шосс, утирая губы. — Я рассказал все, кроме того, как намерен все же попробовать осуществить задуманное.</p>
   <p>И он быстро поделился с присутствующими своим соображением касательно действия на его состояние зелий, изготовленных алхимиками Синей башни, после чего напомнил произошедшее с ним в темнице замка Рабле. Еще раз детально обрисовав залу с четырьмя стражами, Шосс изложил свой короткий план, как он намерен прорваться к Проклятому Инквизитору, если ему удастся воплотить свой замысел в жизнь. Герцог выслушал его очень внимательно. Когда Шосс рассказывал, как выбрался из башни вместе с пленниками и как благополучно передал их братьям ордена, он искренне обрадовался, но это не намного скрасило грустное впечатление от неудавшейся операции, ведь Проклятый Инквизитор остался цел и невредим. Однако едва Шосс упомянул о своем замысле и принялся объяснять его суть, огонек надежды вновь загорелся в сердце де Альба. И все же, несмотря на то, что план, озвученный Шоссом, таил в себе определенные шансы на успешную реализацию, он вызывал у монаха серьезные размышления, которые отпечатались на его лице глубокими морщинами. Дон Мигель, заметив, что собрат-магистр пребывает в хорошо известном ему состоянии раздумья, решил не встревать и скромно молчал, дожидаясь, что же скажет хозяин замка, после чего уже можно будет вставить и свою реплику. Шосс также молча ожидал реакции на свой рассказ и свое предложение, потому что считал, что поведал все возможное и добавить ему нечего.</p>
   <p>— Это слишком опасно, — наконец сказал монах тоном, который отнюдь не внушал Шоссу оптимизма.</p>
   <p>— Чем именно? — осторожно поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— До сих пор нашей задачей было, раз уж пока не получается полностью прекратить воздействие камня, хотя бы сгладить его негативные проявления. А ты нам сейчас предлагаешь совершенно обратное — подстегнуть его злую силу, которая, не скрою, может быть ужасающе разрушительной. Я помню, что ты сотворил с людьми, проникшими в наш замок. Там, в подвале, — мрачно ответил брат Антоний, покачивая головой.</p>
   <p>— Но результат, кажется, пошел всем на пользу, — заметил Шосс.</p>
   <p>— Ты убивал всех направо и налево. Мне даже вспомнить страшно, что я увидел, когда очнулся от нанесенного мне удара. Да, в результате получилось так, что ты невольно оказал замку услугу, но я ни за что не хотел бы допустить повторения этого явления.</p>
   <p>— Но вы, кажется, живы, — хмуро сказал Шосс.</p>
   <p>— Благодарение Богу! — воскликнул монах. — Кто знает, что бы ты сделал, если бы я подал признаки жизни раньше времени.</p>
   <p>— Мы имеем то, что имеем. Вы живы. Они — нет. И я ничего подобного не сумел бы сделать, останься я прикованным и безоружным. Лично я очень признателен охватившему меня тогда приступу дикой ярости, которая сделала со мной такое.</p>
   <p>— Да ты хоть понимаешь, как смертельно опасен будешь для людей? — воскликнул брат Антоний, невольно вскакивая. — Неужели ты думаешь, что я не только позволю, но и лично поспособствую этому безумию?</p>
   <p>— Да как вы не поймете, что там НЕТ людей! — рявкнул Шосс, не сдержавшись. — Я не предлагаю испробовать это средство в городской толчее! Я говорю про подземелья Нейской башни и эти чудовищные отродья!</p>
   <p>Монах хотел что-то сказать, но, открыв рот, вдруг закрыл его и сел на свое место. Глядя на него, снова присел и Шосс.</p>
   <p>— Там, внизу, не будет людей, — тихо стал увещевать Шосс, пытаясь подтолкнуть монаха к правильному решению и внутренне кляня его излишнюю добродетельность. — Там будут только эти твари, которых я с превеликим удовольствием постараюсь отправить туда, где им самое место, после чего не премину добраться и до их гнусного хозяина.</p>
   <p>Как ни претила брату Антонию первоначальная мысль о том, чтобы он согласился добровольно подстегнуть жуткие свойства камня, ибо вся его душа восставала против этого, он все же в достаточной мере осознал, что втолковывает ему Шосс. Использовать злую сущность "Волчьего глаза" казалось ему недопустимым, но вместе с тем ситуация тоже была из ряда вон выходящей.</p>
   <p>— Кого вы там собираетесь жалеть? Этих монстров, что ли? — продолжал втолковывать Шосс. — Да будь там возможность хотя бы одной случайной человеческой жертвы, я сам постарался бы попробовать найти какой-то другой выход.</p>
   <p>Шосс несколько покривил душой. Но убедить монаха было просто необходимо. Тем более, что там, внизу, и вправду не будет никого, кроме этих тварей, которые что-то слишком задержались на белом свете.</p>
   <p>— Это я понимаю, — как-то отрешенно произнес брат Антоний. — Дело совсем в другом. Я не думаю, что мы вправе использовать такие средства.</p>
   <p>— Вы уже его использовали, когда я благодаря этому чудо-изумруду, от которого всей душой мечтаю избавиться, проник в Нейскую башню! — воскликнул Шосс.</p>
   <p>— Гм… Кстати, он прав, Альба, — хитро заметил дон Мигель.</p>
   <p>На самом деле, он вовсе не намеревался поддержать Шосса. Он лишь хотел напомнить в пику собрату-магистру, что герцог по собственному усмотрению привлек этого Шарля к выполнению столь  секретнейшего дела. Ведь мало того, что тот, хотя бы и по незнанию, присвоил себе "Волчий глаз", так еще и с каждым днем все больше и больше узнает об ордене. А еще никто не переубедил дона Мигеля, что означенный проходимец не связан с их врагами.</p>
   <p> Однако его неожиданная реплика возымела действие, и совершенно не то, которого ожидал дон Мигель. Герцог, метнув на испанца пристальный взгляд, встал.</p>
   <p>— Шарль, от имени ордена я выражаю тебе благодарность за спасение двух человек от верной гибели в руках приспешников зла, — торжественно начал он, глядя прямо перед собой и упираясь кончиками пальцев в край стола.</p>
   <p>— Если, конечно, он это не выдумал, равно как и путешествие в башню, — буркнул дон Мигель.</p>
   <p>— Г-хм! — раздраженно кашлянул монах.</p>
   <p>— Это нетрудно проверить, — тихо сказал Шосс.</p>
   <p>— В подобных обстоятельствах ты повел себя очень храбро, и я не уверен, что кто-либо из представителей ордена смог бы сделать лучше то, что сделал ты. Учитывая, что эту миссию ты, посторонний ордену человек, принял добровольно, я искренне рад выразить тебе нашу признательность, — продолжил герцог тем же тоном. — Все, что ты сообщил нам, будет тщательно задокументировано и изучено.</p>
   <p>Сказав это, он снова сел на свое место.</p>
   <p>— А что насчет моего предложения? — недоуменно спросил Шосс, несколько смущенный благодарственной речью хозяина замка.</p>
   <p>— Я должен подумать, — ответил брат Антоний после некоторой паузы. — А сейчас, уважаемые, если вы позволите, я бы хотел остаться один.</p>
   <p>Кажется, у дона Мигеля были какие-то вопросы, да и Шосс был не очень удовлетворен таким окончанием разговора, но герцог ясно дал понять, что сейчас он не хотел бы продолжать беседы на эту тему. Гостям ничего не оставалось, как откланяться и удалиться.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 17 –</p>
   </title>
   <p> В последующие три дня Шоссу не удавалось перемолвиться с братом Антонием даже словечком. Тот, должно быть, тщательно избегал встречи с ним. Может быть, для того, чтобы Шосс не докучал ему своими коварными советами, а может быть, просто затем, чтобы как следует, в тишине, обдумать складывавшееся положение. Шосс, будучи не в силах официально попасть к монаху на прием, периодически подкарауливал его в подходящих частях замка, в частности, в районе большой лестницы от главного входа, по которой обычно проходил в свои покои хозяин замка. Однако он быстро заподозрил, что монах для насущных дел, в той или иной степени требующих его присутствия, скорее всего, пользуется каким-то неизвестным Шоссу выходом. В замке наверняка были потайные ходы, и брат Антоний, не желая встречаться с ним, использовал их для перемещения. Наверняка минимум один из них начинается прямо в его покоях. Эх, поразнюхать бы, что и где.</p>
   <p> На третий день Шосс начал основательно злиться. В конце концов, какого черта? Он рисковал своей шкурой, чтобы выполнить за орден его незаконченную работенку, которую стараниями ордена же запустили и осложнили дальше некуда, а когда он прибывает прямо из вражеского логова, предлагая план, таящий в себе неплохие шансы покончить с делом раз и навсегда и всего лишь требует поднапрячь местных алхимиков, ему сначала отказывают, а потом еще и избегают! Собственно, кому это больше надо?! Им или ему? Может быть, монах потому и тянет, что боится войти в конфликт со своей дурацкой пресной добродетелью, и намерен отказать Шоссу в его замысле, но озвучить это не решается и попросту избегает его? Ведь он не дурак и понимает, что его добровольный помощник может в таком случае заявить что-то вроде: "Ну и разбирайтесь сами! Я сделал что мог, а поскольку вы не хотите принять мой план, ищите то, что вам больше по душе".</p>
   <p> Шосс битых два часа вымещал злость и раздражение в тренировочном зале подле арсенала в Зеленой башне. Он позвал нескольких свободных воинов, которым прежде успел показать кое-какие приемчики и которых считал наиболее способными, и вместе с ними отводил душу. Воинам изрядно доставалось, но время от времени перепадало и Шоссу, поскольку его оппоненты успели поднатаскаться в своем мастерстве. Пропуская очередной удар, Шосс заметил, что его греет мысль о том, что он не зря потратил время с этими молодцами. В конце концов, из них выйдет толк. Если, конечно, они не надумают останавливаться на достигнутом.</p>
   <p> В зал вошел дон Мигель. Увидев упражнения Шосса с несколькими людьми из гарнизона замка, он постоял некоторое время у входа, словно решая, уйти ему или остаться. Потом прошел вперед и сел на скамеечку, принявшись наблюдать за тем, что вытворяют Шосс и его компания. Шосс заметил, что испанец был мрачнее тучи. С таким выражением лица он его, пожалуй, еще не видел. Интересно, что это с ним такое?</p>
   <p> Когда последние из воинов взмолились о передышке, Шосс оставил свое увлекательное занятие и уселся неподалеку от испанца, утираясь большим белоснежным полотенцем. Дон Мигель, поняв, что все интересное кончилось, посидел еще какое-то время, а затем явно собрался уходить. Шосс, который испытывал сильный недостаток в деятельности и общении, решил поинтересоваться у испанца насчет хозяина замка, а заодно и узнать, почему тот такой мрачный. Хотя вполне возможно, что общение с этим Магистром опять закончится конфликтом. Ну, хоть какое-то развлечение. Он быстро подошел к испанцу.</p>
   <p>— Добрый день, дон Мигель. Давно не виделись. Какими судьбами здесь? Мы вам не помешали?</p>
   <p>Испанец хмуро посмотрел на Шосса.</p>
   <p>— Кому добрый, кому не очень, — не очень-то приветливо сказал он. — Вижу, вы тут хорошо развлекаетесь.</p>
   <p>— А разве вы пришли сюда не за этим же?</p>
   <p>— Возможно, — процедил дон Мигель. —  Но ты измотал уже всех достойных партнеров.</p>
   <p>— Может быть, я составлю вам компанию? Вы какое оружие предпочитаете? — поинтересовался Шосс, решивший, что в процессе тренировочной схватки можно будет организовать диалог и втянуть в него испанца.</p>
   <p>— Шпагу. Думаешь, я просто так постоянно ношу ее с собой? — дон Мигель похлопал рукой по эфесу.</p>
   <p>— Отлично. Я могу взять одну из этих шпаг, — Шосс сделал жест рукой в сторону стены, подле которой находились стойки с оружием, равно как и некоторая часть его была развешена прямо на стене.</p>
   <p>Дон Мигель задумался, скользя по Шоссу прищуренным взглядом. Должно быть, он решал, связываться с этим типом или нет.</p>
   <p>— А ты в достаточной мере владеешь этим оружием? — спросил он вытаскивая свою шпагу из ножен и покрутив ею, изгибая кисть руки перед собой, со свистом рассекая воздух.</p>
   <p>— Будьте покойны. Может, и не так хорошо, как кое-чем другим, однако же, смею надеяться, я составлю вам подходящую компанию. Приступим?</p>
   <p>Что бы там себе ни думал испанец насчет Шосса, он решил принять предложение. Может быть, заодно даже удастся немного поцарапать шкуру этого подозрительного типа. Он насмешливо чуть склонил голову, как бы показывая, что он весь к услугам своего нежданного партнера. Вскоре они уже закружили по залу.</p>
   <p> Вначале противники присматривались друг к другу, осторожничая сверх меры. Но довольно быстро это прекратилось, сменившись азартным звоном клинков, финтами, скачками, парированием и выпадами. Шосс нашел, что дон Мигель весьма искусный фехтовальщик и с ним надо держать ухо востро. Испанец тоже пришел к выводу, что этот проходимец, кажется, умеет обращаться со шпагой.</p>
   <p>— Дон Мигель, вы, случайно, не знаете, чем так занят наш добрый хозяин, что мне никак не удается перемолвиться с ним словечком? — улучив мгновение, спросил Шосс. — Ведь я так и не получил ответа на свое предложение.</p>
   <p>— У него множество дел, и ему, к сожалению, не до нас, так что он не делает исключений не только для тебя, — пропыхтел дон Мигель, наскакивая на него.</p>
   <p>— Вот как? — удивился Шосс, не без труда парируя его выпад. — Значит, вот почему вы такой мрачный. Он и вас не принимает.</p>
   <p>— Если мне понадобится, он меня примет, — раздраженно сказал испанец, теперь уже отражая натиск Шосса. — Но сейчас он мне все равно не сможет помочь.</p>
   <p>— Помочь в чем? — поинтересовался Шосс, отпрыгивая назад, потому что испанец отклонил его удар и ловко наносил ответный.</p>
   <p>Дон Мигель промолчал, продолжая усердно орудовать шпагой и даже помаленьку тесня своего противника.</p>
   <p>— Да ладно вам, дон Мигель. Неужели это такая большая тайна? Неужели вы совсем не можете поделиться со мной тем, что вас так явно беспокоит?</p>
   <p>— С чего бы это я стал с тобой откровенничать? — хмуро поинтересовался испанец, нанося очередной удар, который едва-едва не достиг цели.</p>
   <p>— Ну, во-первых, потому, что наш уважаемый герцог занят своими делами. А во-вторых, слишком велика вероятность того, что я сложу голову, снова отправившись в Нейскую башню. А раз так, то я унесу ваши тайны в могилу. Если же я вернусь оттуда с головой Инквизитора, то в целом разве можно плохо относиться к человеку, который сделал такое большое дело?</p>
   <p>Дон Мигель некоторое время размышлял над сказанным. Затем он что-то надумал. Блеснув глазами, он прищурился и сказал:</p>
   <p>— Мои люди вышли на шпиона в ордене.</p>
   <p>— Вот как? Но это же должно быть для вас отрадной новостью. Она никак не может вязаться с вашим хмурым видом, — заметил Шосс, делая обманное движение и надеясь застать партнера врасплох.</p>
   <p>— Разумеется, новость отличная. Особенно когда после хорошего допроса он выдаст всех своих соучастников, включая тебя. И тогда наконец-то тебе уже не удастся избежать моих рук, — ответил дон Мигель, ловко избегая приема, уготовленного ему Шоссом.</p>
   <p>— Ну вот и замечательно. Ваша мечта наконец-то сбудется. Тем более  если в процессе допроса с пристрастием вы неотступно будете стоять подле этого шпиона, держа мой портрет у самого его носа и громко вопрошая в тысячный раз: "Сознайся, грешник, этот человек поручал тебе вредить ордену?" Как говорится, сознается и в том, что знает, и в том, чего не знает. Тем паче ежели ему будут предлагать уже готовую версию "правды", — усмехнулся Шосс.</p>
   <p>— Мерзавец, неужели ты думаешь, что я способен опуститься до такого?! — с негодованием воскликнул испанец, от возмущения делая необдуманный яростный выпад.</p>
   <p>Шосс, легко парировав его удар, сверкнул клинком, и в мгновение ока его острие уперлось в горло дона Мигеля, который недвижно замер на месте.</p>
   <p>— Надеюсь, что нет. Ради моего же блага. Очко в мою пользу, — сказал он отходя и опуская шпагу.</p>
   <p>Испанец нервно и машинально потер то место, которого только что касался клинок противника.</p>
   <p>— Продолжим? — вопросил Шосс.</p>
   <p>Дон Мигель кивнул, и они снова закружили друг против друга.</p>
   <p>— Итак, как я понял, допрос еще не состоялся. Могу я узнать, почему? — спросил Шосс, когда они вновь скрестили оружие.</p>
   <p>Испанец громко засопел, не отвечая.</p>
   <p>— Гм, — протянул Шосс. — Не хочу гадать на кофейной гуще, но, по-моему, именно с этим у вас какие-то затруднения. Он что, уже успел удрать, почуяв, что вы сели ему на хвост?</p>
   <p>— Нет, — машинально ответил дон Мигель. — Он, к счастью, ничего не подозревает.</p>
   <p>— Тогда в чем сложность? — снова спросил Шосс. — Я думаю, у вас найдутся люди, способные вытянуть правду из шпиона.</p>
   <p>Однако испанец снова замолчал. Казалось, он сосредоточился исключительно на поединке, став после прошлого раза более осторожным и явно намереваясь на этот раз одолеть соперника.</p>
   <p>— Послушайте, дон Мигель, вы можете сказать толком? — утомленно сказал Шосс. — Невооруженным глазом видно, что вас что-то гложет. Вас удивит, но я в таких щекотливых случаях, возможно, смогу дать дельный совет. Вообще, что может быть проще, чем  сцапать отдельно взятого человека и побеседовать с ним по душам?</p>
   <p>— Тебе, может, и проще, — огрызнулся дон Мигель. — Однако мы не разбойники с большой дороги. У меня связаны руки. Против этого человека нет ни единой улики, хотя мои люди провели самое тщательное расследование. Лишь цепочка логических умозаключений указывает на него.</p>
   <p>— Ну, пригласите его на допрос. Глядишь, и сознается, — хмыкнул Шосс.</p>
   <p>— А если нет? А если это все же не он? — раздраженно воскликнул испанец. — Если с простым человеком еще можно как-то замять дело в случае оплошности, то в этом случае я не имею права на ошибку. Не все так просто.</p>
   <p>— Крупная фигура? — спросил Шосс. — Значит, вы не можете взять и заняться им вплотную без прямых улик, а этих улик у вас как раз и нет. Прекрасно. Итак, вы намерены сидеть сложа руки и ждать, пока эти улики у вас появятся? Великолепный план. А время идет, и кто знает, что затевают ваши враги и что еще он успеет им выдать.</p>
   <p>— У тебя, разумеется, есть идея получше? — рявкнул дон Мигель, атакуя Шосса что есть мочи.</p>
   <p>— Разумеется, есть, — ответил Шосс.</p>
   <p>Тут дон Мигель обрушил на него целую серию яростных ударов. Шосс, несколько ослабивший внимание, поскольку соображал, как бы сообщить свою идею испанцу, да так, чтобы тот, чего доброго, не взбесился, один удар все же пропустил и вынужден был признать себя побежденным.</p>
   <p> Запыхавшиеся противники, не сговариваясь, отошли передохнуть и присели на скамью.</p>
   <p>— Ну и что ты надумал такого гениального? — спросил дон Мигель, пристально глядя на собеседника.</p>
   <p>— Все очень просто. Если у меня будет подходящая возможность побеседовать с этим вашим предателем по душам, я полагаю, что смогу вытянуть из него интересующие вас сведения.</p>
   <p>— Это как понимать? — оторопел испанец.</p>
   <p>— Очень просто. Вы не можете пока что вплотную заняться этим типом, но я очень даже могу. У меня наверняка найдется способ разговорить его как следует, — усмехнулся Шосс.</p>
   <p>— Ты на полном серьезе думаешь, что я позволю тебе, которого сам подозреваю в шпионаже, войти в контакт с другим шпионом?! — выпучил глаза дон Мигель. — Чтобы вы сговорились и вместе унесли ноги? Я что, похож на сумасшедшего?</p>
   <p>— Лучше бы вы как следует поняли, что я предлагаю, — раздраженно ответил Шосс. — Перечислить на пальцах?</p>
   <p>— Попробуй.</p>
   <p>— Во-первых, я скорее всего добуду вам то, чего вы сами узнать пока не в состоянии. А время, как я уже сказал, идет. Во-вторых, используя меня в этом деле, вы заодно сможете убедиться и на мой счет — работаю я против ордена или нет.</p>
   <p>— Каким образом? — хмуро поинтересовался дон Мигель.</p>
   <p>— Если я добуду необходимые сведения, значит, я всяко не связан с теми людьми, с которыми поддерживает контакт ваш шпион. Ведь глупо рыть яму самому себе. Если же я сбегу вместе с ним, значит, мы оба ваши враги, а это тоже достаточно неплохой результат, не так ли?</p>
   <p>— Ага, а если ты просто предупредишь и проинструктируешь его должным образом, а потом заявишься к нам и скажешь, что ничего не добился? Как насчет этого?</p>
   <p>— Никак. Я прекрасно могу проделать нечто подобное, отправив ему сообщение. Для этого мне совершенно не нужно устраивать такие сложности.</p>
   <p>— Откуда ты знаешь, кого предупреждать? Ведь шпион может быть не один, — хищным тоном сказал испанец.</p>
   <p>— Учитывая то, что вы до сих пор не решаетесь его тронуть без очевидных доказательств, думаю, он лицо довольно значимое и, смею предположить, находится где-то на самом верху иерархии ордена. А если таких шпионов больше, чем один, то, значит, вообще дело дрянь, и я бы вам посоветовал не ловить их, а попросту  сворачивать свою деятельность. Не так ли? Кроме того, я надеюсь, что ваши люди не даром едят свой хлеб и других предателей не обнаружили, потому что их нет.</p>
   <p>Дон Мигель, сдерживая раздражение, постарался без предубеждения обдумать услышанное. Шосс не торопил его, скромно выводя на полу кончиком шпаги невидимые узоры.</p>
   <p>— Не очень-то убедительно, — наконец изрек дон Мигель.</p>
   <p>— Ну, убедить вас в чем-то полностью — задача для меня почти непосильная, — улыбнулся Шосс краешком рта. — Однако, может быть, вы выслушаете мое предложение?</p>
   <p>Испанец покосился на него с нескрываемым недоверием. Шосс терпеливо снес этот "приветливый" взгляд, делая вид, что особо не обижается на подобное отношение.</p>
   <p>— Герцог наверняка бы это сделал, — невинным тоном добавил он.</p>
   <p>— Альба и так относится к тебе слишком лояльно! — рявкнул испанец, краснея. — Он слишком много и слишком неосмотрительно тебе доверил, не слушая всех моих возражений!</p>
   <p>— И я не собираюсь предавать его доверие, — заметил Шосс. — Но наш хозяин замка мне симпатичен в первую очередь тем, что он сначала слушает и собирает факты, а уж потом принимает решение. Он никогда не отказывается узнать что-то новое.</p>
   <p>Дон Мигель залился краской, и Шосс начал откровенно побаиваться, что приплел монаха в разговор совершенно напрасно и сейчас ложная гордость и взрывной характер испанца напрочь испортят конструктивный диалог. Однако, спустя несколько минут напряженного молчания, цвет лица дона Мигеля начал несколько проясняться.</p>
   <p>— Ну что же, в конце концов, от того, что я услышу твои измышления, хуже не будет, — вымолвил он наконец. — Даже любопытно, что ты такого намерен мне рассказать.</p>
   <p>— Все довольно просто, — сказал Шосс, внутренне переведя дух. — Я предлагаю сделать вот что…</p>
   <p>И он быстро изложил испанцу созревшее у него предложение.</p>
   <p> Дон Мигель молча слушал, не перебивая. Лишь пару раз подкрутил ус да блеснул глазами с непонятным выражением.</p>
   <p>— Вот и все, — закончил наконец Шосс свой монолог. — Лучше всего это было бы провернуть в городке Монтолон. И отсюда недалеко, всего полтора дня пути, и там у меня найдется все необходимое для реализации этой затеи.</p>
   <p>Испанец молчал. Потом вскочил и стал прохаживаться взад и вперед, как волк в клетке, по-прежнему не говоря ни слова.</p>
   <p>— Ну, что скажете? — не выдержал наконец Шосс спустя несколько минут.</p>
   <p>Дон Мигель остановился напротив него, колеблясь. Потом официально-вежливо отвесил поклон.</p>
   <p>— Благодарю за доставленное удовольствие. Было приятно фехтовать с толковым противником, — сухо сказал он. — Сожалею, что не могу продолжить нашу приятную беседу.</p>
   <p>Сказав так, он резко повернулся и быстро удалился прочь из тренировочного зала.</p>
   <p>— Ну и пожалуйста! — пробормотал Шосс рассерженно, оставшись один. — Я тут их еще уговаривать буду. Если так пойдет дальше, я охотно предоставлю этим спесивым Магистрам расхлебывать свои дела самим.</p>
   <p> Шосс был раздосадован, к тому же изнывал от безделья и неопределенности. Он отправился к начальнику стражи и поинтересовался — нет ли запрета на то, чтобы он покидал пределы Рабле? Он хочет немного развеяться, покатавшись на лошади, а наматывать круги внутри замковых стен очень скучное занятие. Барон де Варон развел руками, сказав, что никаких распоряжений на этот счет не поступало, но он пошлет человека справиться у хозяина замка. Шосс было воспротивился, но барон уже крикнул слугу и, написав коротенькую записку, отправил того с поручением. Вскоре слуга вернулся и передал ответ.</p>
   <p>— Возражений нет, — сказал начальник стражи. — Можешь оседлать любого коня. Только постарайся вернуться до заката.</p>
   <p> Через четверть часа Шосс на том самом коне, на котором ездил к Шеронскому лесу, выезжал через малые ворота.</p>
   <p> Вернулся он только на позднем закате. Прогулка несколько успокоила его, уняв большую часть раздражения и досады. В конце концов, если никому не нужна его помощь, то пусть катятся ко всем чертям, а он больше пальцем не пошевелит, чтобы оказать кому-то услугу, пока его об этом хорошенько не попросят. Вот еще, будет он забивать себе голову бедами заносчивых людей. Хотят делать все по-своему? На здоровье. Ему же меньше хлопот. Кому в результате от этого будет хуже? Правильно.</p>
   <p> Пройдя к себе в комнату и испросив ужин, Шосс присел за стол и залпом осушил бокал вина. Камин был уже натоплен, и по всей комнате расползалось благодатное тепло. Окидывая неторопливым взглядом свои покои, которые всем были хороши, кроме последнего нововведения — решеток на окнах, о которых, кстати, не помешало бы напомнить монаху, Шосс вдруг заметил, что на подносе для бумаг, находившемся на ближней к дверям стороне стола, что-то лежит. С нахлынувшим любопытством он быстро вскочил, схватил бумагу, развернул ее и прочел.</p>
   <p> "Ожидайте интересующее Вас лицо ровно через неделю в предложенном Вами городе. Это лицо остановится на постоялом дворе "Зеленый дракон" под именем Франсуа Бертье. Полагаю, у Вас будет достаточно времени, чтобы подготовить все необходимое. Настоятельно рекомендую не оплошать, поскольку Вы будете иметь дело с сыном секретаря канцлера. Разрешение на Ваш отъезд получено.</p>
   <p>P.S. Надеюсь, излишне повторять, что в случае обмана и предательства от моего гнева и возмездия Вас уже ничто не спасет"</p>
   <p>Записка была подписана доном Мигелем, хотя по ее тону и содержанию и без того было ясно, чья рука ее написала. Прочитав ее, Шосс заметно повеселел.</p>
   <p>— Ну что же, — сказал он сам себе. — Пока наш добрый хозяин замка Рабле изволят размышлять, я хотя бы развлеку себя подходящим делом. Кроме того, будет нелишне убить сразу двух зайцев. Во-первых, благоприятный исход дела поубавит у испанца агрессии на мой счет. А во-вторых, выведя шпиона на чистую воду, я окажу ордену услугу, а благополучие этого ордена с некоторых пор несколько связано с моим собственным благополучием.</p>
   <p> Придя в хорошее настроение, Шосс с аппетитом поужинал и завалился спать, намереваясь завтра рано утром приступить к реализации им же самим предложенного плана.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> В указанный день холеный молодой человек в бархатном камзоле, отороченном кружевом, спешился у постоялого двора "Зеленый дракон". Схема, задействованная доном Мигелем, привела к тому, что сын личного секретаря канцлера следовал в замок Рабле и по пути ему надлежало остановиться в этот день в этом месте, где его должен будет найти один человек и передать важное послание для хозяина замка. В общих чертах легенда, которую придумал испанец, выглядела так — магистру Антонио де Альба требуется новый секретарь, чтобы управиться с возросшим объемом важных дел, и для этой цели он просил подыскать кого-нибудь особо доверенного. Поскольку Франсуа уже замещал в недалеком прошлом своего отца, когда тот серьезно приболел, и временно исполнял обязанности личного секретаря канцлера, то выбор пал на него. Тем более что сперва это предложение было озвучено его отцу, и тот горячо согласился с ним, считая, что это очень удачная должность для его сына. Секретарь Бертье, разумеется, хотел бы видеть сына своим преемником, но поскольку пока что сам на покой не собирался, то считал, что его отпрыск получит отличную выучку у такого всеми уважаемого человека, как Антонио де Альба. Таким образом, он первый сообщил сыну предложение, которое вот-вот должно было ему поступить. В отличие от его отца, предложение пришлось молодому человеку отнюдь не по душе, ибо он не собирался покидать пределы пышного, полного праздных развлечений города взамен на какую-то провинцию с довольно уединенным замком. Однако юноша постарался скрыть свое недовольство, тем более, что он рассчитывал извлечь из этого определенную выгоду, о которой понятия не имел его отец. Поэтому он согласился, но отнюдь не по тем причинам, которые мог бы предположить старший Бертье.</p>
   <p> Кинув поводья подбежавшему слуге, Франсуа проследовал внутрь гостиницы и, с несколько надменным выражением лица, запросил у хозяина комнату.</p>
   <p>— Сударь изволит назвать себя или предпочтет сохранить инкогнито? — спросил хозяин, отвешивая поклон.</p>
   <p>— Франсуа Бертье, — сказал молодой человек. — Если кто-то будет меня спрашивать, то я у себя.</p>
   <p>Эти слова немедленно привлекли внимание человека в невзрачной серой накидке, который сидел за столиком неподалеку с кружкой пива и блюдом с легкими закусками. Стрельнув глазами из-под нависавшего на лицо капюшона, человек впился взглядом в прибывшего путника. Бархатный расшитый камзол, изящно отороченный кружевом. Штаны под стать камзолу, хорошо, хоть без кружевной оторочки. Кожаные сапоги, больше приличествующие прилизанному придворному кавалеру. Тонкое холеное лицо с маленькими усиками. Черт побери, не следы ли это пудры? Тщательно уложенная прическа завершала образ молодого человека, державшегося излишне спесиво. Пока хозяин приказывал слуге проводить гостя в его комнату, он достал из кармана белоснежный кружевной шелковый платочек и картинно прикоснулся им ко лбу и щекам, убирая с лица капельки проступившей влаги. Если она, конечно, там вообще была. "М-да, ну и хлыщ", — протянул про себя человек в серой хламиде, и отныне молодой человек стал для него именоваться не иначе, как Хлыщом.</p>
   <p> Хлыщ, прикоснувшись к носу надушенным платочком, словно вокруг не очень хорошо пахло, проследовал за слугой куда-то наверх по заскрипевшим ступенькам лестницы. Человек в серой хламиде, одним махом прикончив содержимое кружки, которое он уже битый час растягивал, как мог, поднялся и бросил на стол пару монет.</p>
   <p>— Ну что же, — пробормотал он сам себе под нос. — Дичь прибыла. Пора познакомить ее с клеткой.</p>
   <p>Сделав знак сидевшему неподалеку посетителю, Шосс — а это был не кто иной, как он, — указал глазами на лестницу, где только что скрылись слуга и прибывший путник, после чего, увидев жест понимания, направился к выходу и быстро покинул постоялый двор. "Так, с этим типом, пожалуй, все ясно. Действуем по варианту С", — подумал Шосс.</p>
   <p> Франсуа потребовал к себе в комнату жаркое и лучшее вино, которое только могло найтись в этом заведении, хотя он, делая заказ, своей кислой миной выражал сомнение, что здесь вообще может найтись что-то приличное. Когда он заканчивал трапезу, в дверь постучали. Оказалось, пришел слуга. Не без нотки раздражения младший Бертье поинтересовался, что ему нужно. Слуга принес записку, которую просили передать остановившемуся здесь Франсуа Бертье. Тот развернул ее и прочел следующие строки: "Оставайтесь в "Зеленом драконе" до завтра. Утром я приду к вам по делу, за которым вы сюда прибыли". Франсуа скривился. Кажется, ему предстояло провести ночь в этом месте. Ну, ничего не поделаешь. Отпуская слугу, он приказал ему принести три бутылки вина и закуску. Если уж он вынужден тут оставаться, то по крайней мере вознаградит себя за ожидание. Тем более что местное вино, на удивление, вовсе не так плохо, как этого можно было бы ожидать. Жаль, только не пригласить сюда каких-нибудь смазливых девиц. Он впервые был в этом жалком городишке и не был осведомлен о местонахождении разного рода "особых" мест. Конечно, можно пойти и поискать, но черт с ним, лучше уж торчать здесь. Мало ли кто нагрянет - ведь все же он застрял в "Зеленом драконе" вовсе не по своему почину.</p>
   <p> Ближе к ночи Франсуа, изрядно набравшийся вина, задремал, и вскоре его похрапывание стало слышно даже за дверями комнаты, где он остановился.</p>
   <p> Франсуа приснилось, что зеленый дракон, изображенный на вывеске таверны рукой довольно умелого художника, спорхнул с нее, на глазах увеличиваясь в размерах, влетел к нему в окно, подхватил его на свою спину и понес куда-то прочь. Франсуа, осоловелый от выпитого и съеденного, безучастно наблюдал, как дракон проносит его над темной землей высоко в небе, ныряя среди пушистых белых облаков. Иногда дракона странно потряхивало, словно попадание в облако причиняло ему такие же неудобства, как пассажирам экипажа, когда колесо кареты попадало в выбоину или наскакивало на ухаб. Потом дракон пошел на снижение, и внизу, совсем близко, показались какие-то убогие сельские строения. Потянуло душком от коровников и овинов, и Франсуа наморщил нос. Неужели дракон не мог выбрать маршрута поприятнее? А дракон тем временем нес его к окраине этого жалкого селения, где виднелся большой заболоченный пруд. Пролетая над ним, он неожиданно крутанулся вокруг своей оси и стряхнул с себя седока. Франсуа, хватаясь руками за пустоту, кувырнулся в воздухе и с громким плеском с головой окунулся в зеленую тину. Вынырнув из илистой воды, Франсуа встал на ноги, убедившись, что глубина тут была ему по грудь, и, чертыхаясь, побрел к берегу, до глубины души возмущенный хамской выходкой дракона, который, описав над ним насмешливый пируэт, устремился куда-то к горизонту. Выбравшись на берег, Франсуа принялся с отвращением стряхивать с себя прилипшую ряску и водоросли. Вода, насквозь пропитавшая его одежду, стала холодить тело. Он пытался очиститься от ила и растительности всеми силами, но становилось все холоднее. Тогда он решил снять с себя часть одежды, чтобы отжать ее и как-нибудь просушить, но это совсем не помогло. С каждой минутой холод все больше подступал к нему, становясь уже совершенно невыносимым. Франсуа стал прыгать на месте, одновременно пытаясь растирать тело руками, но, споткнувшись о какой-то мерзкий корень, зашатался, упал, простирая руки перед собой, и… проснулся.</p>
   <p> Место, в котором он очутился, совершенно не напоминало комнату постоялого двора, где он недавно задремал. Свет от десятка свечей озарял унылое, выложенное из камня помещение. Низкий, сводчатый, покрытый следами копоти каменный потолок. В дальнем углу — большой очаг с еле тлевшими углями, подле которых лежали подозрительного вида инструменты. Вдоль стен стояло несколько столов, на которых находилось что-то, накрытое кусками заляпанной пятнами материи. Справа от него, тоже у стены, виднелось довольно приличное кресло, возле которого на полу лежал потрепанный мохнатый ковер. Там же располагался небольшой стол, покрытый зеленым сукном, в окружении четырех стульев. На столе красовались письменный прибор и какие-то бумаги. Сам же Франсуа, распяленный, оказался прикован за руки и за ноги железными скобами к наклонной деревянной поверхности, сверху и снизу которой маячили неприятного вида механизмы. Холод, который испытывало его тело, объяснился довольно просто — на нем не было ни клочка одежды, кроме куска ткани, наброшенного на бедра. Выпучив глаза от изумления, Франсуа беспорядочно принялся оглядываться, и с каждой секундой в его сознание проникал и ширился страх.</p>
   <p>— А-а, голубчик, ты очнулся? — ласковым голосом сказал кто-то со стороны, и в помещение, скрипнув неплотно притворенной дверью, вошел человек, одетый в серый балахон, капюшон которого скрывал большую часть его лица.</p>
   <p> Франсуа был человеком отнюдь не большого мужества, и окружающая обстановка подействовала на его нервы самым негативным образом. Находясь практически нагим, прикованным к какой-то подозрительной штуке, он не был предрасположен демонстрировать чудеса хладнокровия, созерцая убранство помещения, в котором невесть как очутился.</p>
   <p>— Кто вы? — пискнул Франсуа, невольно дернувшись в удерживавших его конечности железных ободах. — Как я сюда попал? Что вам от меня нужно?</p>
   <p>— Бог ты мой, сколько вопросов, — улыбнулся человек в серой накидке, скидывая капюшон. Его лицо оказалось скрыто большой черной шелковой маской. Глаза, горевшие каким-то странным огоньком, уставились на прикованного пленника. — Я постараюсь удовлетворить ваше любопытство.</p>
   <p>— Почему вы в маске? — снова пропищал Франсуа, отчаянно стараясь придать своему голосу больше храбрости и силы.</p>
   <p>— Еще один вопрос. С него и начну. В маске я потому, что занимаюсь я довольно щекотливыми делами, которые требуют известной деликатности и сохранения инкогнито в тех случаях, когда это необходимо, — прожурчал Шосс, продолжая широко улыбаться. — Соответственно поэтому я не могу ответить на ваш вопрос, кто я такой. Вам это знать совершенно ни к чему.</p>
   <p>— Как я сюда попал? Что вам от меня нужно? — повторил младший Бертье, судорожно сглатывая пересохшим горлом.</p>
   <p>— Ну, не черти же принесли, — рассмеялся Шосс. — Два добрых человека взяли на себя труд доставить вас сюда, пока вы сладко спали, и устроить на этом великолепном ложе. Касательно же того, что нам нужно, ответить на это в двух словах не получится. О, кажется, вас живо интересует, что находится на этих столах? Всенепременно буду рад удовлетворить ваше любопытство.</p>
   <p>Шосс, отойдя к столам, покрытым серым сукном, принялся поочередно сдергивать материю, озвучивая комментарии к их убранству. Столы изобиловали разными пыточными приспособлениями: ножами для плоти, пилами для костей, иглами для ногтей, молотами, клещами, долотами и прочими неизменными атрибутами любой уважающей себя камеры пыток. С особым удовольствием Шосс взял и повертел в руках испанский сапожок.</p>
   <p>— Как вы думаете, милейший, будет ли он вам по ноге? — спросил Шосс, глядя на Франсуа. — Вы знаете, изделие выполнено мастерски и способно удовлетворить самого взыскательного клиента. Но бывает, что на некоторых ногах оно чувствует себя неуверенно.</p>
   <p>Хлыщ, глаза которого вылезали из орбит, в ужасе застучал зубами и затрясся всем телом.</p>
   <p>— Вам холодно? — участливо спросил Шосс. — Это дело поправимое. Одну минутку. Жак! Бездельник, иди сюда. Наш гость совсем замерз. Ну-ка, живо растопи очаг.</p>
   <p>В комнату вошел низенький коренастый человечек в кожаном переднике и принялся орудовать мехами. В очаге быстро занялось и разгорелось пламя, ярко осветив все помещение красноватым светом, и распространяя вблизи нестерпимый жар.</p>
   <p>— Жак, болван! Не урони в огонь инструменты. Как их потом доставать? — прикрикнул Шосс, хватаясь и вытаскивая какие-то железяки. — Жак — мастер своего дела, но иногда бывает жутко неловок, — пояснил Шосс, обращаясь к пленнику. — Кстати, отличные инструменты. Вот этот служит, чтобы прижигать тело, а этим очень удобно управляться с ребрами. Клеймо тут оказалось совершенно случайно. Уверяю вас, что этот инструмент вам точно не понадобится. Осталось, знаете ли, от прошлого раза.</p>
   <p>— Вы что, палач? — в ужасе пролепетал Франсуа.</p>
   <p>— Ну, сударь, это невежливо. Разве я похож на палача? — с деланной обидой произнес Шосс. — Вот Жак — тот другое дело. Вот он имеет некоторое отношение к этой благородной профессии.</p>
   <p>— Что вы хотите со мной сделать? Кто вы такие? — мучительно возопил Хлыщ, от страха обретя голос.</p>
   <p>— Тише-тише, любезный, — замахал руками Шосс, приближаясь к нему. — Железо вопьется вам в конечности и испортит товарный вид, а это было бы некстати.  Да, вы уж извините, но за неимением под рукой других подходящих приспособлений мы вас привязали к станку для растягивания. Это, знаете ли, такой занятный механизм, на котором человека можно здорово увеличить в росте. Пока его конечности не начнут отрываться. Г-хм, да, о чем это мы говорили?</p>
   <p>— Мой отец состоятельный человек! Он заплатит вам сколько вы скажете! Вам же это нужно, выкуп, ведь правда?! — крикнул Франсуа, не помня себя от ужаса.</p>
   <p>— Ну вот, сначала вы принимаете меня за палача, теперь за разбойника, промышляющего выкупами — огорченно сказал Шосс, укоризненно качая головой. — Ай-яй-яй. Такой милый молодой человек и такие скверные мысли.</p>
   <p>— Господь всемогущий, да что вам от меня надо? — снова возопил младший Бертье, заелозив в своих оковах.</p>
   <p>— Послушайте, милейший, прекратите дергаться. Как я уже сказал, вы можете потерять товарный вид, а это здорово собьет цену. Или вы хотите, чтобы я огрел вас чем-нибудь по голове, дабы вы перестали трепыхаться? — сурово сказал Шосс, подходя к пленнику вплотную.</p>
   <p>— А? О чем это вы? — непонимающе спросил Франсуа, уставившись на него диким взглядом.</p>
   <p>— Ну, по правде говоря, действительно довольно невежливо держать вас в неведении относительно моих намерений. Тем более что вы, так или иначе, сами скоро о них узнаете, — улыбнулся Шосс, подмигивая пленнику.</p>
   <p>— Боже, что же вы хотите со мной сделать? — затаив дыхание, спросил Хлыщ, сердце которого ушло куда-то в область ступней.</p>
   <p>— За вас назначил очень приличную цену некий восточный господин, который работает на своего очень богатого, обладающего немного необычными пристрастиями хозяина.</p>
   <p>— За меня? Но я же не женщина! — воскликнул Франсуа, ничего не понимая.</p>
   <p>— Ну, разумеется. Он в этом уже убедился, когда вас освобождали от вашей изысканной одежды, чтобы укрепить на этом не очень удобном ложе.</p>
   <p>— Убедился? — пролепетал Франсуа.</p>
   <p>— Конечно. Он посмотрел товар лицом и сказал, что вполне доволен и что его господин, несомненно, тоже будет очень доволен.</p>
   <p>— Вы что, собираетесь продать меня в рабство? — ужаснулся Хлыщ. — Вы, христианин? Вы продадите другого христианина в рабство нехристям?</p>
   <p>— Ну, не совсем в рабство. С вами будут хорошо обращаться. Скорее, в услужение. С некоторыми… э-э-э… обязанностями, — сказал Шосс, изображая некоторое смущение.</p>
   <p>— Скажите же толком, — взвыл Франсуа, подозревая что-то совсем уж неладное.</p>
   <p>— Ну, у этого господина большой дворец, много слуг. Гарем. Но он обладает несколько необычными вкусами. Ему нравится, когда в его дворце живут привлекательные мужчины. При этом он очень любит европейцев. За вас я получу очень хорошие деньги. Правда, придется причинить вам некоторые неудобства. Находиться вам будет надлежать при гареме, а это подразумевает некоторые необходимые условия.</p>
   <p>Франсуа открыл рот, потеряв дар речи.</p>
   <p>— При женщинах в гареме могут находиться только евнухи. Но им отведена особая роль, так как господин в равной степени любит как мужскую, так и женскую красоту. Относясь все же с некоторым предубеждением к обычным мужчинам, он предпочитает иметь дело с евнухами, которых подбирает на свой вкус во всех частях света, и особенно — в Европе.</p>
   <p>— Вы хотите сказать, что вы?.. Вы хотите?.. Вы это серьезно?! Вы не посмеете! — истошно завопил Франсуа.</p>
   <p>— Увы, мой друг. Затем, собственно, вас и приковали к этому не очень удобному устройству. Ведь, как вы сами понимаете, надо будет проделать небольшую, немного болезненную, но совершенно пустяковую процедуру с вашим мужским достоинством. Поскольку с нашей стороны были все основания предполагать, что вы выразите некоторое несогласие с подобным действием, и даже сопротивление, мы были вынуждены обездвижить вас, чтобы мастер смог выполнить свое дело быстро и без помех, — сказал Шосс тоном, которым учитель ласково втолковывает неразумному ученику непонятый урок.</p>
   <p>— Пресвятая Дева! — взвыл Хлыщ. — Господь всемогущий, неужели ты допустишь, чтобы над христианином так надругались?</p>
   <p>— Ну-ну, стоит ли так беспокоиться? — увещевал Шосс. — Уверяю вас, что это очень добрый и заботливый господин, и у вас есть все шансы занять в его доме хорошее положение, пользуясь его неограниченным вниманием и благосклонностью.</p>
   <p>— Мерзавец! Подлец! Негодяй! — заверещал Франсуа, охваченный ужасом, гневом и отчаянием, которые пронизывались бессилием что-либо изменить в надвигавшейся ужасающей и унизительной участи. — У меня есть высокие покровители! Они принадлежат к очень могущественному ордену, и они заставят тебя заплатить за твое бесчеловечное преступление! Да-да, мерзкий разбойник! Они заставят тебя ответить за то, что ты делаешь со мной, и ты пожалеешь, что когда-либо вообще меня видел!</p>
   <p>Шосс молча позволил беснующемуся пленнику выговориться до конца, и когда тот наконец затих, утомившись от собственных воплей, тихо сказал с негромкой усмешкой:</p>
   <p>— А вот тут вы здорово ошибаетесь, милейший. Потому что ваша судьба была решена не без их ведома.</p>
   <p>Франсуа уставился на него непонимающими глазами.</p>
   <p>— Что вы хотите этим сказать? — пролепетал он.</p>
   <p>— Только то, что сказал, — пожал плечами Шосс. — Кажется, ваши покровители решили избавиться от вас. Но, видно, эти святоши не решились марать руки кровью. Ну а с моей помощью этот вопрос оказалось возможным уладить без кровопролития.</p>
   <p>— Объяснитесь, сударь, прошу вас, — отчаянно взмолился младший Бертье.</p>
   <p>— Что вы, собственно, хотите от меня услышать? — с наигранным удивлением сказал Шосс. — Это же ваши дела. И ваши распри. Как я понял, ваши покровители или орден, как вы изволите их называть, сочли, что вы для них опасны. Они вскользь упоминали о вражде с кем-то еще. Возможно, с другими орденами, если угодно. Но меня это мало волнует. Вообще первоначально они собирались устранить вас. Но, как я уже сказал, эти святоши все же не решились на такую крайнюю меру. Поэтому понадобились мои услуги. Если продать человека на Восток, да еще евнухом в гарем богача, да еще… гм. В общем, это является достаточной гарантией того, что в Европе об этом человеке больше не услышат. И в результате все довольны. Они избавляются от вас, я получаю хорошие деньги. Я беру на себя весь грех, они остаются чистенькими. Тем более что потом кто-нибудь из этой же братии отпустит мне все грехи за солидное пожертвование.</p>
   <p>— Боже, какой ужас! — пискнул Хлыщ.</p>
   <p>У него не было ни малейших оснований не поверить Шоссу, так как, напуганный до полусмерти окружающей обстановкой, он и сам знал, что за ним числится немало грехов против тех, кого он только что называл своими покровителями. Значит, им все стало известно и они решили тихо и без скандала избавиться от него. Да еще таким отвратительным способом. Какой кошмар! Неужели он ничего не сможет сделать, чтобы избежать этой участи? Лучше бы его просто убили, чем то, что его ожидает. Он бы все отдал за то, чтобы выбраться отсюда целым и невредимым… Минутку! У Франсуа забрезжила надежда.</p>
   <p>— Послушайте, друг мой, — попытался сказать он как можно более благожелательно стоявшему рядом Шоссу, который смотрел на него с частичкой деланного участия. — А вы сами не имеете честь состоять на службе у этих людей?</p>
   <p>— Никоим образом, — нахмурился Шосс. — Я в такие дела не лезу. Пусть рыцарство и духовенство само разбирается в своих интригах. Мне и своих забот хватает. Я лишь могу выполнить кое-какую работенку за звонкую монету.</p>
   <p>Лицо Франсуа просветлело.</p>
   <p>— Значит, ничего кроме денег не связывает вас с историей моего пленения? — с замиранием сердца спросил он.</p>
   <p>— Ну, в общем-то, нет, — пожал плечами Шосс. — Никакой личной заинтересованности в вашей судьбе я не испытываю, поверьте. По правде говоря, мне вас даже жаль. Но что поделать. Мне хорошо заплатили, и я собираюсь исполнить обещанное. А, вот и Сулейман пожаловал.</p>
   <p>При этих словах в комнату вошел восточного вида человек в ярко-красном тюрбане.</p>
   <p>— Прошу вас, уважаемый, присаживайтесь, — Шосс сделал широкий жест в сторону кресла, куда восточного вида господин, кивнув, отправился и с сопением устроился там, сведя перед собой пальцы и внимательно уставившись на пленника.</p>
   <p>— Кто это? — пролепетал Хлыщ.</p>
   <p>— Тот самый верный слуга своего господина. Он должен будет оплатить мои труды и товар, после чего, когда все формальности будут улажены, заберет вас с собой к своему хозяину. Он хочет убедиться, что все сделано как надо. У этого уважаемого человека несколько необычные вкусы, как и у его господина. Жак, иди сюда. Пора начинать.</p>
   <p>Коренастый человечек, каливший у огня инструменты, кивнул и направился к ним, держа в руках ящичек с какими-то ножами.</p>
   <p>— Что?! Как?! Что начинать? Уже? Не-е-е-ет! — завопил Франсуа, дергаясь в своих оковах.</p>
   <p>— Увы, мой друг. Признаюсь, вы вызываете у меня некоторое сочувствие, но я вынужден оставаться хладнокровным. Все мои дела полетят в тартарары, если я начну позволять себе вот так разбрасываться прибыльными предложениями. На милосердии золота не сделаешь, как это ни печально.</p>
   <p>Тот, кого звали Жаком, приближался, и Франсуа следил за ним мутнеющими от страха глазами.</p>
   <p>— Постойте, умоляю вас! Я вам заплачу! — закричал он, вытягивая шею к Шоссу. — Друг мой, вам же нужны только деньги. У меня есть деньги. У моего отца есть деньги. Мы заплатим вам сколько скажете! Только назовите цену.</p>
   <p>Шосс бросил взгляд на неторопливо приближавшегося Жака, потом снова повернулся к пленнику.</p>
   <p>— Очень жаль, но у вас просто нет таких денег. Поверьте, я знаю. Ваши бывшие покровители щедро заплатили мне за мою работу, а деньги, которые я получу с любителя евнухов, не такая уж и большая сумма. Скорее, это он нужен мне, чтобы выполнить обещанное и избавить ваших покровителей от вашей персоны, — покачал головой Шосс, всем своим видом выражая сожаление и сочувствие.</p>
   <p>Жак подошел, и вид его ножей поразил Хлыща до глубины души. Разложив их на стоявшем рядом маленьком низеньком столике, который Франсуа поначалу даже не заметил, он выбрал один из них, явно намереваясь заняться чем-то в области набедренной повязки пленника.</p>
   <p>— Господи, я отдам вам все, что у меня есть! Я сделаю все, что вы захотите! Умоляю вас! Неужели мы не можем договориться?! Я сделаю все, что вы скажете! — отчаянно завопил Франсуа.</p>
   <p>— Я вам сочувствую. Но, честно говоря, не вижу выхода из создавшегося положения, — сказал Шосс, покачивая головой.</p>
   <p>Жак уже протянул руку со зловещим инструментом к набедренной повязке, и Франсуа казалось, что все кончено.</p>
   <p>— Хотя… — протянул вдруг Шосс, кладя руку на плечо Жака, от чего тот вздрогнул и остановил свое движение.</p>
   <p>На его лице мелькнула какая-то мысль, и Франсуа впился в него помутневшими глазами.</p>
   <p>— Я вот сейчас подумал… Сведения могут кое-чего стоить. Может быть, даже очень и очень много. В зависимости от того, какие это сведения. Ведь ваши покровители решили от вас избавиться, сочтя, что вы слишком для них опасны. Они считали, что вы испытываете гораздо больше симпатии к их врагам, нежели к ним. Но это означает, что вы и впрямь можете владеть очень ценными знаниями. От людей, которые ничего не знают, не избавляются подобным образом.</p>
   <p>— Да! Да! Я расскажу вам все, что мне известно про орден! Раз уж они так поступили со мной, я им ничем не обязан! Я расскажу вам все без утайки! Все, что знаю! Только отпустите меня! Все, что захотите! — вскрикивал Хлыщ с горящими от отчаянной надежды глазами.</p>
   <p>Шосс улыбнулся и рукой отодвинул Жака от Франсуа. Тот уже был вне себя от нахлынувшего безумного облегчения, как вдруг лицо Шосса снова помрачнело. Франсуа, внимательно следивший за ним, опять ощутил прилив ледяного отчаяния.</p>
   <p>— Что такое? — воскликнул он с мольбой.</p>
   <p>— Увы, мой друг. Кажется, ничего не выйдет, — удрученно покачал головой Шосс. — Идея была хороша, но, боюсь, я все же не могу на это пойти.</p>
   <p>— Но почему? — отчаянно возопил Франсуа.</p>
   <p>— А моя репутация? Я взялся выполнить одно дело и получил за это деньги. Кто будет обращаться ко мне после того, как станет известно, что я не выполнил свою работу? Один такой, пусть даже большой барыш может перекрыть мне весь источник дохода, а это неприемлемо. Так что, к моему глубокому и искреннему сожалению, этот вариант не годится. Мне очень жаль. Жак…</p>
   <p>Шосс отодвинулся, и Жак снова подступил к Хлыщу. Держа в руке один из своих ножей, он поправил на пленнике мешавшую ему набедренную повязку, и Франсуа почувствовал прикосновение холодного металла. Младший Бертье отчаянно завопил и задергался.</p>
   <p>— Не трепыхайся! — рявкнул низким басом коренастый Жак. — А то я, чего доброго, отхвачу тебе что-нибудь лишнее. Это простая операция, но она требует некоторой сноровки и спокойствия.</p>
   <p>— Ну-ка, постой, Жак! — вдруг воскликнул Шосс, хватая палача за руку. — Ты еще ничего не успел натворить? Хорошо. Кажется, у меня есть еще одна мысль.</p>
   <p>Доведенный до полнейшего отчаяния и паники, Франсуа уставился на него почти невидящими от слез ужаса и бессилия глазами.</p>
   <p>— Быть может, можно поступить наоборот? — задумчиво протянул Шосс, глядя на измученного душевными терзаниями пленника. — Быть может, вы можете сообщить мне что-то ценное про врагов ваших покровителей? Этого непонятного ордена. Как я понимаю, вы ведь имели с ними дело. Тогда, если сведения и впрямь будут ценными, я смогу предложить ее вашим бывшим покровителям за хорошую цену. А моя репутация будет, как мне представляется, сохранена. Ведь, выполняя поручение в их интересах, я извлекаю из него выгоду не только для себя, но и, смею предполагать, действую опять же в их пользу. А эта польза может оказаться куда больше, чем первоначальный план. Что скажете, мой друг?</p>
   <p>— Что угодно! — завопил Франсуа. — Конечно! Как мне это самому не пришло в голову?! Я расскажу вам все, что знаю!</p>
   <p>Тело пленника сотрясали рыдания. Его душевные силы от переживаемых волнений были на пределе.</p>
   <p>— Тогда, возможно, мы уладим это дело к обоюдному удовлетворению, — сказал Шосс, изображая, что очень доволен найденным выходом из положения.</p>
   <p>— Жак, ну-ка, освободи бедолагу. Вы в состоянии управиться с пером и чернилами?</p>
   <p>Франсуа, не имея ни малейшего понятия о том, что он сейчас вообще все еще может, отчаянно закивал.</p>
   <p>— Жак, накинь на него что-нибудь. Вот так, отлично. Сюда, к столу, друг мой. Присаживайтесь, — говорил Шосс, сопровождая происходящее соответствующими репликами.</p>
   <p>— Попробуйте взять перо и бумагу и начертать свое имя.</p>
   <p>Хлыщ подчинился, и его трясущаяся рука вывела на бумаге какие-то загадочные письмена.</p>
   <p>— М-да, неважно получается, — озабоченно проговорил Шосс. — Минутку. Жак! Принеси вина. Хорошего, крепкого вина.</p>
   <p>Жак метнулся из комнаты и в два счета принес оплетенную бутыль и стакан. Шосс, приняв у него из рук указанные предметы, наполнил посудину и поднес к губам пленника.</p>
   <p>— Вот, выпейте, друг мой, — сказал он ласково.</p>
   <p>Франсуа, стуча зубами о край стакана, давясь, проглотил содержимое.</p>
   <p>— Ну вот, отлично. Знаете что, пожалуй, еще стаканчик вам не повредит. Но больше не стоит. Я не хочу, чтобы вино ударило вам в голову сверх меры.</p>
   <p>Франсуа выпил еще стакан, и даже сам почувствовал, как ему становится немножечко легче.</p>
   <p>— Так, теперь давайте снова попробуем написать что-нибудь, — предложил Шосс. — Вот так! Да, уже лучше. Хорошо, думаю, еще пара минут, и вы придете в себя. Не беспокойтесь, друг мой, все хорошо.</p>
   <p>— Что мне писать? — сказал Хлыщ, искательно глядя в глаза Шоссу, уже не стуча зубами, но все еще трясясь мелкой дрожью.</p>
   <p>— О, мой друг, это вам виднее. Все, что знаете. Чем больше вы мне сообщите, тем больше у меня будет оснований принять написанные вами сведения в счет нашей сделки. Вы обретете свободу, а я — свои деньги. Пишите все. Как я понимаю, вам кое-что известно о врагах ваших бывших покровителей. Напишите все, что о них знаете. С кем встречались, что делали. Что они просили вас сделать. Может быть, какие-то их секреты. Какие-то конкретные люди. В общем, все. В ваших интересах дать мне как можно больше, понимаете?</p>
   <p>— Конечно-конечно, — с готовностью ответил Франсуа. — Вы не пожалеете, клянусь вам.</p>
   <p>— Надеюсь, излишне говорить, что лгать мне не стоит, — мягко сказал Шосс, но в глазах его блеснула сталь. — Ваши сведения мне не составит труда проверить, и если выяснится, что вы меня обманули, поставив под удар мою репутацию, я найду вас, где бы вы ни были, и… Думаю, мне можно не продолжать?</p>
   <p>Франсуа, в глазах которого снова мелькнул ужас, отчаянно замотал головой, давая понять, что и в мыслях не держал подобного, и тут же принялся отчаянно что-то писать, нервно обмакивая перо в чернильницу, от чего она каждый раз издавала громкий стук.</p>
   <p>— Жак, чего ты здесь стоишь? — поинтересовался Шосс у коренастого человека. — Твои услуги, надеюсь, больше не понадобятся. Кажется, мы обо всем договорились с этим милым молодым человеком. Я, разумеется, прочитаю все, что он напишет, но полагаю, что не обманусь в своих ожиданиях. Ступай прочь. Ах да, ведь господин Сулейман еще тут и явно не очень понимает происходящее. Нехорошо, надо с ним все уладить.</p>
   <p>Жак направился к выходу, а Шосс сказал что-то по-арабски господину в красном тюрбане. Между ними завязался диалог, в ходе которого господин изволил проявить некоторое недовольство, а голос Шосса мягко увещевал собеседника. Наконец восточного вида господин встал и, недовольно размахивая руками, удалился.</p>
   <p>— Все в порядке? — пролепетал Франсуа, который даже перестал писать и испуганно вращал головой, переводя взгляд с одного собеседника на другого.</p>
   <p>— Разумеется. Просто я довел до сведения этого господина, что мои планы несколько изменились. Поскольку сделка еще не была завершена, у меня формально нет перед ним никаких обязательств, однако мне все же придется выплатить ему кое-какую компенсацию. Ведь совершенно необходимо поддерживать добрые отношения с партнерами по щекотливым делам.</p>
   <p>Лицо Франсуа растянула глупая нервная улыбка. Было заметно, что уход восточного господина подействовал на него очень благотворно.</p>
   <p>— Надеюсь, вы не заставите меня пожалеть о том, что я делаю, — многозначительно сказал Шосс с легкой улыбкой на губах.</p>
   <p>— Что вы! Конечно, нет! — воскликнул Франсуа, и его перо снова принялось бегать по бумаге.</p>
   <p> Когда труды пленника были закончены, Шосс, сидя за столом, внимательно читал все то, что тот написал, а Франсуа, пристроившись рядышком, заискивающе ловил каждое выражение его лица, внутренне сжимаясь, когда на него набегало облачко, и облегченно вздыхая, когда оно прояснялось.</p>
   <p> Шелестя бумагой, Шосс пробегал глазами один лист за другим. Ну что же, кажется, его усилия принесли достойные плоды. Хотя, судя по тому, что здесь написано, дона Мигеля отнюдь не обрадует их содержание. Очень даже не обрадует. Ну, как бы то ни было, свою работу он сделал, и не без определенного удовольствия. Неплохо для разнообразия.</p>
   <p>— Ну, как? Что скажете? — вытянул шею Франсуа, когда увидел, что его пленитель положил, прочтя, последний лист.</p>
   <p>— Отлично, мой друг. Вы хорошо потрудились. Имею вам сообщить, что не намерен продавать вас на Восток в качестве евнуха и что Жак не сможет показать на вас свое мастерство на радость господину Сулейману, — усмехнулся Шосс.</p>
   <p>— Значит, вы отпускаете меня? Я свободен? — возликовал Франсуа, не замечая на лице Шосса выражения какого-либо подвоха.</p>
   <p>— Что же, я получил от вас, что хотел. Значит, самое время уладить и это, — улыбнулся Шосс. — Сейчас вам вернут ваши вещи, — сказал он, вставая и обходя вокруг пленника.</p>
   <p>Голова Франсуа автоматически поворачивалась за ним.</p>
   <p>— Как, опять Сулейман?! — воскликнул Шосс, глядя куда-то за сидящего Франсуа в направлении двери. — Я же сказал, что сделка отменяется.</p>
   <p>Хлыщ испуганно глянул туда, куда смотрел его пленитель. Шосс тут же сунул ему под нос заранее приготовленный флакон и крепко сжал сидящего человека. Ноздри Франсуа втянули аромат содержимого пузырька, который боднул его разум, словно разъяренный бык незадачливого тореадора. Сын секретаря канцлера резко вздрогнул всем телом, дернулся и быстро обмяк в руках Шосса, провалившись в глубокое беспамятство.</p>
   <p>— Жан! Горацио! Идите сюда! — громко крикнул Шосс в направлении двери.</p>
   <p>В комнату, обставленную в лучших традициях камеры пыток, тут же вошли недавний палач Жак и господин в красном тюрбане, который, как выяснилось, понимал не только по-арабски.</p>
   <p>— Все, комедия окончена! Вы великолепно справились со своими ролями, и ваша помощь будет щедро вознаграждена, как только вы упакуете этого Хлыща надлежащим образом, — сказал Шосс вошедшей парочке. — По правде сказать, жаль, что это дельце уже закончилось, потому что оно доставило мне изрядное удовольствие. Нечасто попадаются такие забавные дела.</p>
   <p>— Да уж, — ответили вразнобой Жан и Горацио, покатываясь со смеху. — Мы сами давно так не веселились.</p>
   <p>— Вы бы знали, каких невероятных усилий мне стоило сдержаться, чтобы не свалиться на пол в истерическом смехе с этого кресла, изображая из себя араба весьма сомнительных вкусов! — трясясь от хохота, еле пропищал Горацио.</p>
   <p>— А этот дурень и впрямь вообразил, что я сейчас отмахну его сморщенное достоинство, — ржал коренастый Жан, задирая голову и уставив руки в бока. — Ну и ну! То-то моя покойная женушка удивилась бы, кабы узнала, какой маскарад мы устроили в ее любимом погребе.</p>
   <p>— Все, заканчивайте веселиться! — с наигранной суровостью прикрикнул Шосс. — Займитесь болваном. Мне еще надо завершить это дело, а вам — получить звонкие монеты.</p>
   <p>Жан и Горацио, трясясь от беззвучного, еле сдерживаемого смеха, отчего их лица приобрели красный, едва ли не пунцовый оттенок, и то и дело прыская от распиравшего их веселья, озаботились персоной Франсуа Бертье, а Шосс, тщательно спрятав написанное пленником за пазуху, удалился.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Спустя всего два дня после описанных событий к главным воротам замка Рабле подъехала задрапированная карета.</p>
   <p>— Шарль. По поручению графа де Мендоса. Дон Мигель ожидает меня. Доложите, что я привез интересующий его груз, — сказал Шосс вышедшему вооруженному привратнику.</p>
   <p>Привратник удалился. Шосс прождал с минут десять, посматривая по сторонам со скучающим видом, когда ворота с лязгом принялись отворяться.</p>
   <p> Шосс загнал карету во двор и соскочил с козел. Экипаж уже окружала стража. Из замка показался дон Мигель в сопровождении брата Антония.</p>
   <p>— Дон Мигель, счастлив видеть ваше приветливое лицо, — игриво приветствовал испанца Шосс, отвесив легкий поклон. — Добрый день, святой отец.</p>
   <p>— Что в этом экипаже? — подозрительно спросил дон Мигель, подходя к Шоссу вплотную и с нескрываемым недоверием глядя в сторону кареты с задрапированными окнами. — У тебя есть что нам сообщить?</p>
   <p>— В этом экипаже сладким сном почивает небезызвестный вам Франсуа Бертье. Прикажите страже препроводить его в одну из самых надежных камер этого замка.</p>
   <p>— На каком основании? — холодно поинтересовался дон Мигель, и тот же немой вопрос отразился на лице монаха.</p>
   <p>— На основании собственноручно написанных им признаний, — сказал Шосс, вытаскивая из-за пазухи тщательно сложенные и перевязанные веревочкой листы бумаги. — Заметьте, без причинения ему даже малейшего физического ущерба. Смею вас заверить, что после ознакомления с этим документом у вас не будет ни малейшего желания выпускать этого молодца куда-то за пределы каменного мешка. Хотя заранее предвижу, что написанное здесь причинит вам немало головной боли, и это еще мягко сказано.</p>
   <p>Испанец и герцог переглянулись. Дон Мигель немедленно выхватил протягиваемые ему бумаги, стянул с них веревочку, развернул и жадно принялся пробегать глазами текст. Брат Антоний приник к нему вплотную, тоже ни на миг не отрываясь от добытого Шоссом документа. Едва они прочли первую страницу, как монах положил руку поверх листов.</p>
   <p>— Я думаю, брат мой, что мы ознакомимся с этим в более подходящей обстановке, — сказал он, меняясь в лице.</p>
   <p>— Да-да, вы, безусловно, правы, — закивал дон Мигель, глаза которого свирепо блеснули. — Стража! Ну-ка, живо вытащите этого мерзавца из кареты и заприте в самой надежной камере. Скоро я приду побеседовать с ним.</p>
   <p>Шосс уже успел отпереть дверцы, и стража занялась бесчувственным телом Франсуа Бертье. Магистры направились было в замок, но брат Антоний на секунду остановился.</p>
   <p>— Шарль, можешь зайти к казначею и моим именем испросить щедрое возмещение всех расходов, которые ты понес. Не так ли, дон Мигель?</p>
   <p>— Что? А-а… Да, конечно… — буркнул испанец, не отрывая взгляд от бумаг, которые держал в руках.</p>
   <p>— Потом ступай к себе. Думаю, у нас могут возникнуть кое-какие вопросы, и было бы хорошо, если бы не пришлось тебя искать и ты на них ответил, — закончил монах.</p>
   <p>Шосс кивнул. Он отлично знал, где обитает казначей, хотя не без сожаления думал, что ему еще не удалось побывать в денежных закромах Рабле, хотя бы из чистого любопытства.</p>
   <p> Магистры удалились. Шосс постоял еще какое-то время, глядя, как стража утаскивает в недра Зеленой башни все еще пребывающего в блаженном неведении Франсуа. "Интересно, они пихнут его в то же узилище, где некогда пребывал и я, или нет?", — подумал он и направился к казначею.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 18 –</p>
   </title>
   <p> С того дня, как Шосс доставил в замок Рабле сына секретаря, прошло без малого три недели. Шосс пребывал в состоянии унылого бездействия. От отсутствия насущных дел и сколько-нибудь интересных развлечений им овладела хандра, и он начал предаваться невеселым размышлениям, которые становились тем тягостнее, чем дольше тянулось его вынужденное безделье. Вот и сейчас, лежа в своей вполне уютной и удобной кровати, он никак не мог сомкнуть глаз, хотя время было уже далеко за полночь, и в голове его против воли теснились разнообразные мысли, уступавшие место воспоминаниям, взамен которых снова приходили размышления. То ли необычные события, случившиеся с ним с тех пор, как он покинул Восток, увозя оттуда богатейший груз хорьковых драгоценных камней, то ли еще что, но его сознание, воспользовавшись моментом его невольного простоя, атаковали совершенно непривычные мысли, которые в других условиях попросту не допускались даже за милю.</p>
   <p> Шоссу вспоминалась бледная, печальная Алина. Убитый горем граф настоял на том, чтобы похоронить ее бренное тело в семейном склепе, и хозяин замка устроил для этого все необходимое. Шосс так и не нашел в себе силы снять ее подарок со своей шеи, где он, как и на своей прежней хозяйке, соседствовал бок о бок со зловещим изумрудом. Каждый раз, как он порывался это сделать, перед глазами вставало ее лицо в момент их последней встречи, и он чувствовал, как она переживала за того, кто теперь обречен взамен нее нести проклятие дьявольского камня. Шосс не смог бросить ее подарок в ящик стола, как какую-нибудь забытую, никчемную безделушку. Он злился и корил себя в излишней, чуждой ему сентиментальности, но так и не смог ничего с собой поделать.</p>
   <p> Вспоминалась Шоссу и Габи. От брата Антония не укрылось, что сделал Шосс перед своим вторым визитом в Нейскую башню. Поймав как-то Шосса в коридоре, он выразил ему свое одобрение, хотя не преминул прочесть лекцию, что деньгами всего на свете не купить. Тем не менее, он сказал, что Габи теперь душевно чувствует себя очень хорошо и ее больше не посещают грустные мысли, если, конечно, не считать сожалений о несостоявшемся замужестве с Шарлем. В ее памяти даже сгладилась та жутковатая сцена в склепе — так благотворно подействовали на нее слова благодарности, которые Шосс начертал в своей записке. Подаренное же им состояние позволило молодой женщине почувствовать себя совершенно независимой в этой жизни, хотя она по-прежнему добросовестно исполняет свои обязанности в пользу ордена. Хотя Шосса, несомненно, радовало, что у Габи теперь все хорошо, он невольно возвращался воспоминаниями в ту ночь, когда пытался проникнуть через запечатанную дверь в глубине графского семейного склепа, где его нашла испуганная Габи, не сумев преодолеть своего любопытства. Теперь, лежа в постели и глядя в ночную тьму, Шосс беспокойно ворочался, ибо то, как он тогда до смерти перепугал бедняжку своей жестокостью, теперь вызывало в нем довольно безрадостные эмоции и неприязнь к самому себе.</p>
   <p> Но хуже всего было то, что, вспоминая свой странный жутковатый сон с Алиной, которая сначала явилась ему в виде оборотня, а потом как призрак, а также видения Нейской башни в том же самом сне, Шосс, раздумывая над природой этого сновидения, вдруг припомнил, что уже видел нечто подобное. И не только в видениях, навеянных на него проклятым изумрудом, когда он впервые его коснулся. Шосс вспомнил, как незадолго до его визита в подземелья замка Гензенау привиделся ему покойный Леонард, который довольно внятно предрек ему то, что и произошло впоследствии. Хотя само по себе это заслуживало внимания беспокойно осаждавших Шосса мыслей, он мрачно раздумывал над судьбой несчастного конюха. Ведь вся вина этого человека заключалась в том, что он оказался на месте, столь необходимом Шоссу для претворения в жизнь своего плана. Вся вина бедняги Леонарда была только в том, что он, потеряв всю свою семью и ища спасения в вине, некстати подвернулся Шоссу, когда тот шел к своей цели. Шосс давно привык достигать своего, иногда не гнушаясь никакими средствами, но он всегда считал, что действует исключительно в пределах строгой необходимости. Если было необходимо, он действовал мечом и кинжалом, если можно было обойтись без этого, Шосс прибегал к хитрости, скрытности, уговорам или просто сильнодействующим средствам. Теперь же Шосс, мучительно ворочаясь в ночной тишине, никак не мог отделаться от мыслей о Леонарде и, против своей воли, в сотый раз задавался вопросом: так ли уж необходимо было отправлять несчастного в мир иной, и, может быть, стоило поискать какой-то другой, менее радикальный способ? Ведь если тот же Хорек вполне заслужил свою участь и о нем у Шосса не возникало ни капли сожаления, то устраненный конюх стал рисоваться в его воображении укоризненной тенью, которая заставляла его метаться на пышных подушках, отчаянно ища забвения во все никак не идущем к нему сне.</p>
   <p> Шосс готов был возненавидеть сам себя. Три недели бездействия, к которому он совершенно не привык, постоянно находясь либо в центре опасных и интересных дел, либо же погружаясь в пучину развлечений, довели его до того, что его разум, словно назло, принялся заниматься тем, что можно было назвать переосмысливанием всех его поступков, которые он еще совсем недавно считал единственно верными и безупречными с точки зрения необходимости. А что было необходимо, то правильно и обсуждению не подлежит. Во всяком случае, он так всегда полагал и теперь отчаянно пытался вернуться на эту удобную, проторенную тропу. Но получалось, откровенно говоря, из рук вон плохо. Наверное, каждый человек однажды ночью вдруг начинает ворочаться в приступе бессонницы, и в голову лезут всякие неприятные мысли о том, как дурно он поступил тогда-то и тогда-то, и теперь вдруг эти поступки всплывают из глубин памяти и начинают причинять сильное душевное беспокойство, хотя вроде бы что случилось, то случилось, и поделать уже ничего нельзя. И наутро эти тревожные, не дающие душевного покоя мысли рассеиваются без следа, как ночная мгла перед блеснувшими лучами восходящего светила. Рассеиваются без следа, освобождая чело своего хозяина. Рассеиваются… До следующего раза, чтобы однажды вновь вынырнуть из недр воспоминаний и начать царапать тысячами крохотных, беспокойных коготков. Но Шосс полагал, что ему прекрасно живется и без таких проявлений человеческой натуры. Он всегда презрительно относился к подобным вещам, и теперь, похоже, эти вещи решили как следует с ним расплатиться.</p>
   <p> Подобные мысли Шосса угнетали, и он никак не мог найти спасительную отдушину. Хотя бы в диалогах с горячим и недоверчивым доном Мигелем, который относился к нему не без некоторого предубеждения. Впрочем, несколько оправданного, чего уж там греха таить. Развлекаясь остроумными перепалками с испанцем, Шосс мог бы обрести душевное спокойствие, возвращая себе собственное "я", которое все больше начинало плесневеть от тягостного сидения сложа руки. Было бы неплохо снова покружить с графом де Мендоса по тренировочному залу, звеня клинками и подходящими репликами вынуждая кипятящегося противника делать ошибку за ошибкой. Увы, это было невозможно. Ознакомившись с содержанием добытых Шоссом бумаг, собственноручно написанных сыном секретаря канцлера, дон Мигель сначала посвятил почти целые сутки допросу наконец-то попавшего в его руки предателя, а после спешно отбыл в некую до сих пор не известную Шоссу Цитадель, прихватив с собой плененного Франсуа Бертье и целый отряд до зубов вооруженной охраны, готовой разорвать всякого, кто осмелится приблизиться к карете. Всех развлечений в распоряжении Шосса только и оставались, что тренировочный зал, библиотека да верховая езда. Причем вредный монах пока что так и не пустил его в архивы, где Шосс не отказался бы взглянуть на материалы по делу о Наследии "Волчьего глаза". Возможно, святой отец опасался, что его слишком пронырливый и любознательный гость чего-нибудь в этих архивах натворит, что-нибудь оттуда, упаси Боже, умыкнет, или, во всяком случае, узнает нечто такое, что ему знать совершенно не положено. Так или иначе, доступ туда Шоссу был закрыт, равно как и в Синюю башню. Шосс, конечно, подумывал самолично и без чьего-либо разрешения проникнуть в потайные помещения библиотеки, даже невзирая на предупреждение о бдительной невидимой страже — еще бы он обращал внимание на такие мелочи — но ему все же не хотелось портить отношения с хозяином замка, и он решил не связываться с этой затеей.</p>
   <p> Во всем этом была только одна позитивная нотка, которую ему нехотя озвучил лично монашествующий герцог, когда дон Мигель уже занимался персоной Франсуа Бертье в недрах Зеленой башни. Брат Антоний наконец-то принял решение. Согласно его приказу, алхимики Синей башни приступили к поиску и созданию зелья, свойства которого были так необходимы Шоссу для претворения в жизнь его довольно отчаянного плана касательно возвращения в логово Проклятого Инквизитора. Монах сказал, что он далеко не до конца уверен в правильности своего решения, однако считает, что тянуть больше нельзя, и ему еще предстоит длительный разговор со своей совестью. Шосс, вполне удовлетворенный этой новостью, не стал настаивать на задушевной беседе с хозяином замка.</p>
   <p> Отдельно надо было отметить, что к навалившимся на брата Антония заботам добавились крайне неприятные известия, полученные от изменника. От Шосса не укрылось, что с тех пор монах не может до конца скрыть гнетущую его тревогу, которая только усиливалась, когда он получал спешные сообщения от дона Мигеля. Шосс, ознакомившийся с написанным Франсуа текстом еще в погребе одного из своих помощников по театральному представлению, хотя в некоторых случаях и не понял, о чем идет речь, все же быстро уяснил, что жалкий предатель успел натворить немало серьезных бед. Кстати сказать, подручные Шосса по этому занятному делу сначала были вне себя от веселья, а потом и от радости, получив от Шосса щедрое вознаграждение. Их эйфорию омрачало только одно обстоятельство — они ни с кем не могли поделиться своим приключением, которое оба находили уморительным. Шосс в категоричной форме приказал им держать язык за зубами, а они были в курсе, что лучше им именно так и поступить, чтобы потом не пришлось сильно пожалеть об ослушании. Герцог же радости отнюдь не испытывал — как раз наоборот, казалось, с каждым днем мрачнел все больше. Сообщая Шоссу о том, что ему еще о многом придется поговорить со своей совестью, он, должно быть, ничуть не преувеличивал, так как Шосс сильно подозревал, что, помимо всего прочего, каждая новая жертва Проклятого Инквизитора тяжкой ношей ложится на его душу.</p>
   <p> Кто знает, быть может, брату Антонию стало бы немного легче, если бы он с кем-то поделился тем, что томило и тревожило его, и тем, что он нес в себе все более тягостным грузом. Однако Шосс был даже не в курсе, кто является исповедником хозяина замка. Во всяком случае, если бы самому Шоссу удалось с кем-то поговорить касательно гнетущих его чувств, то ему бы наверняка полегчало. Однако собеседников в замке у него было раз-два, и обчелся. Тем более что монах уже давненько не приглашал его к себе, о чем Шосс даже начал жалеть, ибо ему безусловно импонировал этот, как он считал, несколько зацикленный на добре, но все же очень даже толковый отче.</p>
   <p> Таким образом, в ночной тишине Шосс в очередной раз сражался со своими демонами в полном одиночестве, и на этот раз они пошли на приступ что-то уж совсем яростно. Шосс проворочался в своей постели до самого утра и лишь затем забылся беспокойным сном. Ему снилось что-то совсем неразборчивое. Тревожные, абсурдные видения сменяли одно другое. Не успевал он хоть как-то начать понимать суть происходящего, как сновидение стремительно улетало прочь, а на его место заступало другое, еще более непонятное и беспокойное, заставляющее разум метаться в поисках ответа на то, что же все-таки творится вокруг него. Сны становились все более причудливыми и дикими, словно рожденные чьим-то воспаленным, помешанным сознанием, в котором давно стерлась грань между воображаемым и действительностью. Шосс никак не мог выпутаться из них. Он прилагал неимоверные усилия, чтобы взять под контроль безумную фантасмагорию происходящего, но лишь с каждым разом все больше уставал, и под конец его обессиленный, до крайности утомленный разум завертелся в водовороте вспыхнувших неестественными цветами образов и оказался выброшенным на сухой и жесткий берег реальности. Шосс открыл глаза, и спустя мгновение после того, как яркий солнечный луч ударил ему в лицо, заставив заморгать и  прищуриться, на него навалилась сильнейшая головная боль. Стиснув зубы, он кое-как поднялся с постели и ополоснул лицо и руки, рассчитывая, что ему хоть как-то полегчает, но его надежды не оправдались. Чувствуя отвращение к еде, он выпил пару бокалов вина, но и они послужили слабым утешением. То ли дурацкие мысли совсем довели его до ручки, то ли он просто плохо спал, мучимый бредовыми кошмарами, но он совершенно не чувствовал, что отдохнул. Скорее наоборот, его тело пронизывала усталость и предательская слабость. Общее состояние Шоссу совершенно не понравилось. Уж не заболел ли он? И вдруг холодок испуга цепкой рукой ухватил его и порывисто сжал, заставив сердце затрепетать от охватившего ум подозрения. Ведь последний раз схожие болезненные ощущения он испытывал, когда к нему в гости заявился побеседовать по душам дон Мигель, и этот разговор тогда закончился… Шосс покрылся испариной. Задрожавшей рукой он ухватился за край стола и медленно опустился на стул. Он попытался успокоиться, твердя себе самому, что все в порядке и что это просто легкое недомогание, но паническая мысль прочно угнездилась в его голове. Спустя четверть часа, убедившись, что не в силах более себя сдерживать, Шосс послал за братом Антонием.</p>
   <p> Монах явился через полчаса, хмуро осведомившись, зачем он понадобился. Шосс, стараясь казаться спокойным, коротко объяснил ему суть дела. Брат Антоний тут же встревожился, приказал Шоссу сесть на постель и принялся его изучать, озабоченно глядя и расспрашивая об ощущениях. Потом, со все растущим беспокойством, ни говоря ни слова по существу, отправил слугу в Синюю башню за уже знакомыми Шоссу двумя старцами. Шосс совсем упал духом, хотя монах дал ему понять, что делает это исключительно для очистки совести.</p>
   <p> Увы, худшие опасения Шосса подтвердились. Через несколько часов всем стало совершенно понятно, что он на пороге нового приступа.</p>
   <empty-line/>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> На этот раз трансформация и предшествующий ей период терзали Шосса с еще большей жестокостью. Задолго до того, как человеческое тело превратилось в огромного, пышущего безумной яростью зверя, оно претерпело сильнейшие муки, извиваясь и катаясь по каменному мешку, куда его снова были вынуждены запереть. Шосс, всегда умевший держать себя в руках и беззвучно терпеть почти любые проявления боли, выл и кричал так, что стражи за дверями не выдержали, обратившись к начальнику караула с просьбой чаще их сменять, ибо, как они сказали, им кажется, что они охраняют камеру пыток, в которой нечеловечески терзают узников. Вопли и зубовный скрежет извивающегося от разрывающей боли тела многократно отражались от каменных стен и отдавались в помутненной голове Шосса оглушающей симфонией тысячи молотов, падающих на наковальни, которым вторил звон множества гигантских колоколов. Его как будто разрывали на части сотни злобных тварей с острыми, как иглы, зубами. Кровь словно вскипала в жилах, вздувая и пузыря заходящуюся в адской боли плоть. Потом наступила быстрая трансформация. Всего несколько минут — и от скрюченной, бившейся в агонии человеческой фигуры не осталось и следа. На ее месте, вставая на задние лапы, поднимал к потолку оскаленную морду огромный зверь, покрытый плотной, отливающей антрацитом шерстью. Рев, вырвавшийся из его могучей глотки, заставил задрожать каменные стены. Чудовище ревело, растопырив в стороны когтистые передние лапы, разбрызгивая вокруг пену с широко разверзшейся пасти. Потом наступило безумие.</p>
   <empty-line/>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Лишь две недели спустя зверь наконец отступил, и Шосс пришел в себя на холодном каменном полу истерзанный, разбитый и полностью опустошенный.</p>
   <p> Убедившись, что он больше не опасен, его на носилках доставили в гостевые покои, в которых он по-прежнему обитал по соседству с хозяином замка. Шосс не хотел, чтобы его перетаскивали словно немощное тело. Не без некоторого труда его уложили и понесли, причем он несколько раз делал вялые попытки встать, в результате чего брат Антоний, самолично явившийся сопроводить его, сурово заявил, что привяжет Шарля к носилкам, да так и оставит, пока тот полностью не восстановит силы. Чтобы быть более убедительным, он шепнул Шоссу, чтобы тот вел себя смирно и быстрее набирался сил, так как они ему очень скоро понадобятся. Шосс, который и вправду был очень слаб и скорее больше храбрился, чем действительно смог бы сам подняться из подземелий Зеленой башни в свое жилище, вопросительно посмотрел на монаха, но тот сделал многозначительный вид и покачал головой, как бы говоря "не здесь и не сейчас". Шосс внял словам герцога и успокоился, предоставив заниматься своей особой лекарю и черным старцам из Синей башни.</p>
   <p> Восстановление шло быстро. Практически так же, как и в прошлый раз. У Шосса появился зверский аппетит. Он, как изголодавшийся волк, мигом проглатывал все, что ему приносили, и интересовался, нет ли еще чего-нибудь пожевать, однако по настоянию монаха слишком много еды ему не давали, чтобы не перегружать отвыкший желудок. Поэтому Шоссу оставалось коротать время, потягивая вино и листая пожелтевшие страницы книг из библиотеки. Вскоре, почувствовав себя гораздо лучше, он потребовал от брата Антония, чтобы тот наконец отменил его постельный режим.</p>
   <p>— Послушайте, святой отец, — возмутился он, когда монах в очередной раз явился проведать его состояние. — Я чувствую себя вполне прекрасно. Надеюсь, вы не воображаете, что я все еще поленом лежу в своей постели? Не пора ли меня выпустить за пределы этих, бесспорно, уютных, но очень уж скучных покоев? Имейте в виду, если я не начну вести привычный активный образ жизни, то стану терять форму, а в свете предстоящего дела это было бы очень некстати. Уверяю вас, сейчас мне гораздо полезнее физические упражнения с оружием и верховая езда, а не заботы лекаря, который, будь его воля, продержал бы меня прикованным к кровати минимум месяц.</p>
   <p>— Ты удивишься, но я вынужден с тобой согласиться, — сказал монах, внимательно изучая фигуру слонявшегося туда-сюда по комнате Шосса и находя, что тот и в самом деле выглядит вполне здоровым. — Тем более что я нахожу тебя и впрямь почти полностью восстановившимся после перенесенной трансформации. А это было нечто. Еще хуже, чем в прошлый раз, — добавил он, покачивая головой.</p>
   <p>— Я это отлично прочувствовал на своей шкуре, — сказал Шосс, бледнея. — Мне жутко даже вспоминать об этом, и еще страшнее становится от мысли, что рано или поздно это снова со мной случится. Я даже не буду пытаться описать вам свои ощущения, потому что это начнет воскрешать в моей памяти такие болезненные моменты, от которых у меня выступает холодный пот. Однако я точно не рассчитывал на такое скорое повторение этого кошмара. Святой отец, кажется, ваши ученые мужи предсказывали мне промежутки хотя бы в три месяца? Хотя даже этого слишком мало, чтобы я без содрогания мог допускать мысль об этих адовых муках, которые словно хотят вывернуть меня наизнанку.</p>
   <p>— Ученые отцы уже раздумывают над ошибкой в предсказаниях периодичности приступов, — в голосе брата Антония зазвучала нотка беспокойства. — Кое-кто даже предлагает в несколько раз увеличить употребляемую тобой ежедневно дозу снадобья из синих бутылочек. При этом, впервые за все время, тебе рекомендуется в качестве профилактики начать с определенными интервалами принимать некоторое количество содержимого красных. Одно остается неизменным — действие камня в любом случае завязано на личностных качествах носителя. Может быть, тебе не понравится то, что я скажу, но в каком-то смысле тебя постигает возмездие за все совершенные тобой дела.</p>
   <p>— Очаровательно, — раздраженно произнес Шосс, пиная ногой стул. — Давайте, приплетите сюда еще Суд Божий и высшее воздаяние. Очень, знаете ли, вяжется с проклятым камнем, который зачаровал какой-то древний демон.</p>
   <p>— Инструмент значения не имеет, — сказал монах, нахмурив брови. — Ты же, надеюсь, не настолько тщеславен, чтобы ожидать по свою душу архангела с пылающим мечом? Не могу утверждать наверняка, поскольку ты не удосужился ознакомить меня со своей биографией, однако смею предполагать, что будь твоя душа отягощена меньшим количеством грехов, тебе не приходилось бы сейчас так туго. Камень берет свое. Он чувствует, на что ты способен, и требует свою дань.</p>
   <p>— Проклятие, святой отец, вы за этим пришли? Чтобы стращать меня этой дьявольской погремушкой? Может быть, вам все же найдется сказать что-то повеселее, чем суление еще больших адовых мук в весьма недалеком будущем? — воскликнул Шосс, которому слова монаха отнюдь не добавили оптимизма касательно его вынужденного знакомства с "Волчьим глазом".</p>
   <p>— На самом деле, я и вправду время от времени хотел бы общаться с тобой как духовное лицо, а не как Магистр ордена. Но сейчас я все же пришел к тебе как Магистр, — произнес брат Антоний после некоторой паузы.</p>
   <p>— И что вы имеете мне сообщить? — оживился Шосс, радуясь, что мрачная тема наконец-то будет закрыта. — Кажется, в начале нашего разговора вы сказали, что согласны насчет дальнейшей ненужности моего постельного режима.</p>
   <p>— Именно так, — кивнул монах весьма серьезно. — Более того, твое нынешнее состояние внушает мне надежду, что ты окончательно придешь в норму в ближайшие дни.</p>
   <p>— Значит ли это, что для меня есть подходящее занятие? Тысяча чертей! Неужели ваши алхимики сварили столь необходимое мне зелье?! Я прав? Я угадал? — возбужденно спросил Шосс.</p>
   <p>— Да. Работа над ним была закончена. К сожалению, ты как раз в это время был недоступен для человеческого общения. И, к великому счастью, находился в замке, а не где бы то ни было. Ведь мы рассчитывали, как ты сам сказал, на три месяца. Теперь же я пришел к выводу, что предполагаемый опасный период мы должны сократить вдвое. Надеюсь, ты с пониманием отнесешься к мерам по ограничению твоей свободы в указанные промежутки?</p>
   <p>— Это и так само собой разумеется. Как бы я не относился к вашим подземельям, гораздо лучше находиться там, когда… когда… чем в чистом поле, — закончил Шосс, оборвав фразу. — Так что там насчет нового снадобья?</p>
   <p>— Оно готово, но, понятное дело, еще не испытано. Алхимики уверяют, что изготовили его в полной аналогии с уже имеющимися на нашем вооружении умиротворяющими средствами, которые ты, как я надеюсь, неизменно носишь с собой.</p>
   <p>Шосс молча мотнул головой в сторону столика подле кровати, где красовалось несколько пузырьков, один из которых уже был пустым. Запас остальных беспокойства не вызывал. Удовлетворенный увиденным, монах продолжил:</p>
   <p>— Так вот, алхимики говорят, что по силе воздействия это зелье обратно пропорционально содержимому красных пузырьков, которые у тебя имеются. Но окончательно понять меру его эффекта  можно только на практике.</p>
   <p>— Иными словами, я должен испытать то, что они там сварили? — спросил Шосс, усмехаясь. — Что ж, очень даже разумно. Потому что я действительно не чувствую энтузиазма вернуться в Нейскую башню невесть с чем за пазухой. Кто знает, может быть, это чудодейственное снадобье вместо желаемого результата вызовет колики или приступ безудержного смеха, к вящей радости обитающих там гнусных тварей, природу которых я так до конца себе и не уяснил.</p>
   <p>— Природа их действительно вызывает толки у Ученого Совета, — задумчиво произнес монах, отвлекаясь от темы. — Скорее всего, в каждом из них сохранилась частица падшей черной души, но она не осознает, чем она стала и пристанищем какого зла служит в этом мире.</p>
   <p>— Дак что там касательно зелья? — поинтересовался Шосс, возвращая брата Антония к занимающей его теме. — Вы дадите мне испытать его свойства?</p>
   <p>— Когда ты полностью восстановишься. Правда, это случится явно в ближайшее время. Тогда тебя надо будет поместить в надежно запираемое помещение, где ты сможешь принять небольшую дозу снадобья. Так мы выясним, как оно на тебя действует и в каких количествах, — сказал монах.</p>
   <p>— Ага. Вы запрете меня в камеру покрепче и убедитесь, что я не слетел с катушек от ярости, глотнув из бутылочки? — подытожил Шосс, не сдержав смешок.</p>
   <p>— Как-то так, — сухо ответил монах. — Только относись к этому серьезно. Я до сих пор не уверен, что поступил правильно, позволив изготовить для тебя это средство. И я в любой момент могу передумать, если увижу, что что-то пойдет не так или что ты относишься к этому слишком легкомысленно.</p>
   <p>— Ладно, святой отец, не серчайте. Так что, теперь я вернул себе свободу перемещения?</p>
   <p> Всего через два дня Шосс в сопровождении брата Антония, двоих монахов в черном, которых Шосс прежде никогда не видел, одного из хорошо знакомых ему черных старцев и пары стражников стоял на пороге одной из камер в подземельях Зеленой башни. К счастью, это было не то место, в котором Шосса запирали на период трансформации. Может быть, потому, что Шосс недвусмысленно дал понять монаху, что не испытывает большого тепла к означенному помещению и оно подействует на него очень угнетающе, помешав чистоте эксперимента.</p>
   <p>— Мы закроем вас здесь, — сказал один из черных монахов, кивая головой в сторону распахнутой двери камеры. — Когда дверь будет заперта, вам надлежит выпить из этого пузырька. Мы налили туда ровно столько, сколько посчитали контрольной дозой, чтобы проверить действие зелья. Оно не должно привести вас в безрассудное состояние, но его эффект вы должны ощутить в достаточной мере. Мы будем следить за вами через это окошечко.</p>
   <p>— Давайте сюда ваше изобретение, — протянул ладонь Шосс с самым невозмутимым видом.</p>
   <p>— Но прежде чем выпить его, ты войдешь внутрь, и мы запрем двери, — напомнил монах, останавливая руку алхимика.</p>
   <p>— Да понял я все прекрасно. Давайте сюда.</p>
   <p>Шосс взял протянутый ему пузырек и шагнул в камеру. Не успел он туда войти, как за его спиной быстро захлопнулась железная дверь, в которой немедленно открылось окошечко.</p>
   <p>— Можете приступать, — донеслось до Шосса.</p>
   <p>Он не торопился, осматриваясь по сторонам. Должно быть, все темницы похожи одна на другую. Унылые серые стены, железные кольца и цепи на их неприветливой поверхности, остатки гнилой соломы на полу и ни капли дневного света — все освещение камеры составлял фонарь, привешенный под самым потолком. И то, судя по всему, специально для него как для особого посетителя и, к счастью, отнюдь не узника. Хотя конечно на дневной свет, учитывая подземное расположение каменного мешка, рассчитывать особо и не приходилось. Все убранство помещения составлял стоящий у стены большой дубовый табурет. Наверное, поставили здесь, чтобы подопытный не сидел на каменном полу, если испытания затянутся. Хотя с чего бы вдруг?</p>
   <p>— Хоть бы обложили стены чем-нибудь мягким. На случай, если я начну буйно биться об них головой, — усмехнулся Шосс, вытаскивая стеклянную пробку из бутылочки.</p>
   <p>Кажется, из-за двери послышалось возмущенное шипение и возгласы. Ну что же, зрители ждут. Не будем тянуть.</p>
   <p> Снадобья было совсем немного. Шосс осторожно понюхал содержимое, помахав рукой над горлышком. Толком ничего не уловив, он сунул нос прямо в пузырек. Черт знает, чего они туда намешали. Ладно. Какая сейчас, в сущности, разница? Он быстро проглотил зелье, которое, казалось, больше растеклось по небу, чем попало в желудок. Опустошив бутылочку, он замер, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. За дверью, кажется, тоже затаили дыхание.</p>
   <p>Ну, вроде бы ничего особенного. Как будто кровь быстрее побежала по жилам, став горячее и отдаваясь во всем теле теплом. Лицо чуть порозовело. В пальцах и ладонях появилось легкое покалывание, но скорее приятное, чем наоборот. Они как будто просили найти им применение. Шосс принялся сжимать и разжимать кулаки. Кажется, ничего необычного. Гм, откуда этот звук? Еле слышный, очень тонкий и очень монотонный. Будем надеяться, что он ему только кажется, а не кто-то из этих паршивых старцев решил над ним столь неудачно позабавиться. Если это так, он пересчитает шутнику все ребра. Шосс представил, как он дергает одного из черных монахов за длинную бороду и колотит плешивой головой о стену, и злобно усмехнулся. Лицо Шосса несколько разгорячилось. Казалось, оно словно начало излучать тепло в окружающее пространство. В теле как будто немного прибавилось энергии, но и только. Против ожидания, никакого особенного прилива сил Шосс не ощутил. Это его мгновенно разозлило. "Тысяча чертей! Эти плешивые свиньи собираются запихать меня в преисподнюю с этой микстурой от кашля?!" — свирепо подумал Шосс, сверкнув глазами в сторону двери.</p>
   <p>— Что вы чувствуете? — донеслось с той стороны чье-то гнусное блеяние. — Не молчите!</p>
   <p>— Ни черта я не чувствую! — рявкнул Шосс. — От стакана разбавленного вина впечатлений куда больше, чем от вашего бесполезного пойла!</p>
   <p>— Спокойнее, пожалуйста. Нам нужны конкретные описания. Есть ли изменения в теле? У вас прибавилось силы? Желания выместить на ком-нибудь раздражение? Перед глазами плавают красные круги?</p>
   <p>— Единственное, что плавает у меня перед глазами, — эта паршивая клетка, куда вы меня засунули, воображая, что я разнесу весь ваш замок по кирпичикам. Увы, это не так, хотя, клянусь дьяволом, это было бы презабавное зрелище.</p>
   <p>За дверью замолкли и отчетливо начали перешептываться.</p>
   <p>— Что вы там бормочете? — возмутился Шосс. — Я, между прочим, стою здесь, как дурак, пока вы там изволите совещаться. Надеюсь, устанавливая виноватого в бездарном провале, потому что вашим зельем только свиней поить!</p>
   <p>— Можете присесть, если вам утомительно стоять, — снова сказал чей-то голос, в котором совершенно отчетливо звучало откровенное глумление. — Значит, вы считаете, что снадобье не оказывает должного эффекта?</p>
   <p>Шосс пропустил реплику мимо ушей. Поискав глазами дубовую табуретку, он подошел к ней и легко поднял массивную конструкцию за ножку одной рукой. Присесть, говорите?</p>
   <p>Люди за смотровым окошком, охнув, испуганно отпрянули, когда с другой стороны в железную дверь с грохотом врезалась табуретка, на секунду заслонив от них происходящее в камере. Оттуда послышался злобный хохот.</p>
   <p>— Я еще не такая старая развалина, чтобы четверть часа не пережить без стула!</p>
   <p>— Успокойтесь, пожалуйста.</p>
   <p>— Какая это скотина советует мне успокоиться?! Как я вообще могу быть спокоен, когда от вас требовалось изготовить одно-единственное паршивое зелье, а вы подсовываете мне черт знает что? Это с этим я должен отправляться решать ВАШИ дела, рискуя собственной шкурой, да еще задаром! Кто это сказал?! Я хочу побеседовать с этим умником вплотную.</p>
   <p>Дверь получила ощутимый пинок.</p>
   <p>— Вы совершенно напрасно ломаете табурет. Возможно, вам придется провести там отнюдь не четверть часа.</p>
   <p>— Как это понимать?! — проорал Шосс прямо в смотровое окошко.</p>
   <p>— Мы выпустим вас, когда сочтем, что эксперимент окончен.</p>
   <p>— Вы выпустите меня, когда Я скажу что эксперимент окончен, — прорычал Шосс. — А он окончен, так как ваша некомпетентность вне всяких сомнений. Так что немедленно открывайте дверь. Я очень хочу побеседовать с тем умником, который воображает себя сведущим алхимиком!</p>
   <p>— Увы, это невозможно. Лучше возьмите себя в руки и постарайтесь нам рассказать о своих ощущениях, — увещевал голос, чем окончательно разъярил Шосса, которому до этого казалось, что он просто слегка рассержен неудавшимся экспериментом.</p>
   <p>— Или вы сами откроете эту дверь, или я вышибу ее ко всем чертям, и тогда горе тому, кто попадется мне в руки! — взревел Шосс, хватаясь за вполне себе целый табурет, лежавший неподалеку там, куда он отскочил.</p>
   <p>От души размахнувшись, Шосс с наслаждением обрушил его на железную дверь. Металлическую створку потряс сильнейший удар, а тяжелый дубовый табурет разлетелся в щепки. Нет, все-таки приятно иногда позволить себе рассердиться. Шоссу определенно это понравилось, хотя то, что его явно не собирались выпускать, взбесило его до крайности, и волна злости с пенными барашками ненависти окончательно его захлестнула.</p>
   <p>— Вы откроете эту чертову дверь, трусливые крысы, или мне и вправду надо выламывать ее силой?! — прохрипел он, тяжело дыша.</p>
   <p>— Старайтесь держать себя в руках. Вы уже находитесь под действием зелья, просто не замечаете этого. Постарайтесь это понять и возьмите ситуацию под контроль, — донеслось с той стороны.</p>
   <p>— Когда я возьму ситуацию под контроль, этот поганый пузырек будет торчать у тебя в…</p>
   <p>Окончание фразы утонуло в жутком грохоте, с которым Шосс обрушился на железную дверь.</p>
   <p> Где-то около получаса простояли наблюдатели у запертой камеры, за которой бесновался и бушевал Шосс, то отступая и осыпая всех и вся проклятиями и нецензурной бранью, то вновь подступая к двери, и она тут же начинала сотрясаться от града сильнейших ударов, которыми он щедро осыпал неподдающуюся преграду. Под конец взволнованным людям даже стало казаться, что дверь мало-помалу начинает подаваться. Однако пока они пытались понять, это им только кажется или нет, оглушительный шум неожиданно стих, сменившись неразборчивым бормотанием. Прильнув к окошечку, наблюдатели заметили отходившего вглубь камеры Шосса, который, держась обеими руками за голову, понуро отступал неуверенными шагами.</p>
   <p> Минут через десять он вскинул голову и сказал совершенно ровным голосом:</p>
   <p>— Эй, слышите меня? Кажется, я тут немного вышел из себя. Теперь все в порядке. Что бы это ни было, либо оно прошло, либо я себя контролирую.</p>
   <p>— Вы уверены в этом? Еще недавно вы доказали нам обратное, — осторожно сказали из-за двери.</p>
   <p>— Уверен. Признаться честно, я, кажется, и вправду нашалил. Должно быть, это ваше снадобье все-таки работает, хотя поначалу мне так вовсе не показалось. А потом я и не заметил, как разозлился. Надо же, кто бы мог подумать, — удивленно ответил Шосс.</p>
   <p>— Что вы чувствуете? — продолжали спрашивать из-за железной створки.</p>
   <p>— Н-ну… Все еще немного побаливает голова, но уже по-другому. Небольшой упадок сил. Пот пробил. Довольно сильный. В общем-то все остальное как обычно. Кстати, двери здорово досталось. Неплохие я оставил на ней вмятины.</p>
   <p>— Может, присядете? — вкрадчиво спросил кто-то.</p>
   <p>Шосс пожал плечами и плюхнулся на каменный пол. За дверью раздался шепот голосов, которые о чем-то жарко спорили. Неожиданно дверь скрипнула и приоткрылась. Сначала в нее протиснулся один из стражей, настороженно державший наготове меч, а за ним показалась фигура брата Антония.</p>
   <p>— Шарль, если я войду, ты точно не будешь делать глупостей? — спросил он, внимательно глядя на рассевшегося на полу Шосса.</p>
   <p>— Точно не буду. Хотя еще совсем недавно меня посещали определенные соблазны, — вяло усмехнулся Шосс.</p>
   <p>Изучив как следует сидевшую фигуру, монах вошел в камеру. Следом за ним столпились остальные действующие лица.</p>
   <empty-line/>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Рано утром Шосс покидал замок Рабле. До самых ворот его провожал только герцог де Медина, который один из немногих знал, куда и зачем тот снова отправляется. Небольшая бутылочка оранжевого стекла, наполненная накануне испытанным Шоссом снадобьем, надежно покоилась в недрах его куртки, упрятанная в соответствующий кармашек. Лицо монаха выражало целую гамму чувств. Тут было и беспокойство, и сомнение. Морщинистое чело тронули тревожные раздумья, а в глазах сквозила печальная решимость, в которой нет-нет, да и вспыхивал лучик надежды, когда он поднимал их на уверенно державшуюся в седле фигуру своего посланца.</p>
   <p>— Я никак не могу отделаться от мысли, что посылаю тебя на верную смерть, — тихо сказал он Шоссу.</p>
   <p>— Да полноте вам, святой отец, — сказал Шосс, который и сам чувствовал некоторое волнение. — Я там уже побывал, и, как видите, вернулся целый и невредимый.</p>
   <p>— На этот раз все будет иначе, — покачал головой монах. — Когда ты примешь это зелье, обратного пути не будет.</p>
   <p>— Да, это верно,— согласился Шосс. — Я или достигну цели, или для меня все кончится крайне скверно. Но, как говорили древние, со щитом или на щите. Затем я и еду. Клянусь своей шкурой, это самое отчаянное дело, в которое я впутывался за всю свою жизнь. Надеюсь, не последнее.</p>
   <p>— Я не хотел тебе говорить, — помолчав, сказал брат Антоний, — но за последнее время мы поняли, что предпринятые нами меры не очень эффективны. Из-за неопределенности границ наложенного заклятья мы не в состоянии оцепить Нейскую башню надежным кольцом из боевых постов. Организованные нами заставы  позволили обезопасить провинцию от этих исчадий Проклятого Инквизитора, и нам даже удалось уничтожить нескольких из них. Однако, судя по поступающим сведениям, они поняли, что мы ждем их здесь, а также поняли, что мы не в состоянии полностью блокировать башню в этой дремучей чаще. Иными словами, эти твари перенесли поле своей деятельности на другие провинции. Должно быть, они делают огромный крюк через Шеронский лес. На этот счет один из командиров даже сказал что-то про бешеную собаку и расстояние. Какая-то идиома, я точно не помню, но в целом довольно верная.</p>
   <p>— Кажется, я знаю, что он имел в виду, — улыбнулся Шосс.</p>
   <p>— Не перебивай, прошу тебя. Ситуация получается такая, что мы лишь вытеснили их из одной местности, и они, обходя наши посты, стали совершать свои рейды в другую. Я не знаю, какие цели в конечном счете преследует Проклятый Инквизитор, и не собираюсь это выяснять, так как за каждой их удавшейся вылазкой стоят невинные человеческие жизни. Можно привлечь еще больше людей и наводнить лес в достаточном отдалении от башни двойным кольцом заслонов, но рано или поздно эти чудовища найдут новую лазейку. Тем более, дремучий лес изобилует непроходимыми буреломами, болотами, заросшими густой зеленью оврагами, и лучшие следопыты порой едва находят в нем путь. У ордена, конечно, есть ресурсы и люди, но он все же не обладает целой армией воинов, которых одним мановением руки можно перебрасывать с места на место. Хотя в такой чаще как Шеронский лес, особенно с учетом наложенного заклятья, я не уверен, что и армия надежно заперла бы зло Нейской башни.</p>
   <p>— А вы не пробовали вырубки? Пустить пал?</p>
   <p>— Если бы все было так просто, — вздохнул брат Антоний. — В свое время все было испробовано. Лучше я не буду говорить тебе, что из этого получилось. Эти истории не для того, кто сейчас должен собрать все свои физические и душевные силы в кулак.</p>
   <p>— Что же, я постараюсь не подвести вас. Эта гнусная тварь и вправду что-то задержалась на этом свете. Кто-то же должен положить этому конец, — сказал Шосс, беря в руки поводья.</p>
   <p>— Не скрою, я возлагаю большие надежды на счастливый исход  твоей миссии, — сказал монах. — Кто знает, сколько еще времени нам потребуется, чтобы отыскать подходящее решение в случае, если тебя постигнет неудача, и кто знает, скольким числом загубленных жизней будет оплачена эта страшная задержка. Я не сомневаюсь, что рано или поздно решение будет найдено. Зло не может быть неуязвимым. Но я всем сердцем надеюсь, что мы сумеем с ним покончить не в туманном будущем, а в самом скором времени. Твой смелый и безрассудный план должен удастся. Я верю, что у тебя все получится.</p>
   <p>— Я тоже хочу в это верить, святой отец, — сказал Шосс без тени усмешки.</p>
   <p>Брат Антоний медленно осенил всадника крестным знамением.</p>
   <p>— Удачи, Шарль. Да не оставит тебя Господь! — сказал он торжественным голосом.</p>
   <p>— Аминь, — ответил Шосс, давая шпоры коню.</p>
   <p>Спущенной стрелой он вылетел из раскрытых ворот и стремительно поскакал прочь, вздымая за собой клубы желтой дорожной пыли.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>– 19 –</p>
   </title>
   <p> Шоссу были не по душе торжественные прощания. Несмотря на то, что он был ими отнюдь не избалован, тем не менее он явственно ощущал некоторую неловкость и наигранность происходящего. Поэтому сдержанного напутствия брата Антония ему вполне хватило. Шосс чувствовал напряжение, исходившее от святого отца. Говорят, уезжающий берет с собой только четверть грусти разлуки, остающийся — три четверти. Речь, конечно, в данном случае шла отнюдь не про какое-то слезливое расставание, которые Шосс не переносил еще больше, чем помпезные сборища, а про груз ответственности, негласно ложившийся на их плечи. Шоссу в каком-то смысле было проще. Если все закончится удачно, то он вернется в Рабле с гордо поднятой головой и завоюет огромную признательность и расположение хозяина замка, и уже никто не осмелится поставить под сомнение его статус. А там можно будет и напрячь герцога для помощи лично себе. Если же он не вернется, то… То он всего лишь отойдет в мир иной, погибнув в неравном бою, и заботы и тяготы этого мира для него уйдут навсегда, в то время как положение брата Антония, несущего на себе тяжесть этого дела, станет по-настоящему незавидным. Шосс прекрасно отдавал себе отчет, что шансов не вернуться у него предостаточно. Он, разумеется, верил в свои силы и надеялся на лучший исход. Однако иллюзий себе не строил и надвигающуюся, добровольно взятую на себя опасность оценивал совершенно хладнокровно и без прикрас. Что ж, схватка с дьявольским Инквизитором и его приспешниками будет достойным венцом его профессиональной карьеры, которая содержала в себе немало увлекательных и опасных дел, как правило, связанных с нарушением законов той или иной страны. В своей жизни Шосс натворил немало, однако впервые становился ключевой фигурой в таком невероятном деле, и оно, к тому же, против обыкновения, отнюдь не было преступной затеей, сулящей неправедную, но богатую выгоду. Если бы кто-то еще полгода назад рассказал ему, участником каких событий он станет и как будет себя в них проявлять, он бы в лучшем случае вышвырнул лжеца за двери. А может, и еще что похуже… В самом деле, судьба повернула его жизнь самым невероятным образом, с каждым днем все стремительнее закручивая вокруг него спираль не поддающихся холодному и рассудительному разуму событий. Разуму, который еще совсем недавно едко издевался над тем, как, оглядываясь и шушукаясь темными зимними ночами, суеверные люди рассказывали друг другу жуткие байки про вампиров, оборотней и мертвецов, встающих из могил.</p>
   <p> Шосс ехал быстро, но не старался выжимать из своего доброго коня максимум возможностей. Он понимал, что дорога не должна утомить его. Лучше приехать чуть позже, но куда более свежим для дела, которое вполне могло стать для него последним.</p>
   <p> Прибыв в деревню Мерсье, он остановился на ночлег в доме священника, где так же располагались двое монахов из ордена Кары Господней. Сначала он хотел остановиться, как обычно, в таверне, но потом решил, что там слишком шумно и людно, а ему просто необходимо как следует отдохнуть от дороги и набраться сил перед последней, решающей вылазкой. После того как он показал свою верительную грамоту, хотя в ней, правда, уже не было особой нужды, так как его хорошо запомнили с прошлых визитов, ему обеспечили хорошую еду, покой и спокойную ночь, о которой он особо попросил. Его пожелания были выполнены в лучшем виде, и, проснувшись рано утром, Шосс почувствовал, что свеж и полон сил и что ему совершенно не в чем упрекнуть обитателей дома, даже если ему захочется придраться хоть к какой-нибудь мелочи.</p>
   <p> Шосс был немногословен. Рыцарю, выполнявшему обязанности командующего силами ордена в этой области, он сообщил, что снова отправляется с особым заданием в Шеронский лес и что в помощи не нуждается, хотя, опять же, не будет возражать, если орден выставит на краю болота дополнительный вооруженный отряд. Попросил он это, скорее, во имя самообмана. В этот раз, в отличие от предыдущего, у него были совсем другие представления о возможном исходе дела. В целом многие братья ордена были в курсе того, что одному из посланников Магистра наконец-то удалось преодолеть тяготеющее над Нейской башней  заклятие "Присутствие зла". Даже если бы Шоссу удалось соврать что-нибудь убедительное, спасенные им пленники рассказали достаточно красноречивых вещей, чтобы конечная цель его вылазки не осталась тайной. Однако Шосс придерживался версии, которую ему настоятельно рекомендовал брат Антоний и которую он же распространил среди членов ордена, в особенности находящихся подле деревушки Мерсье. А именно что орден ищет надежное и постоянное средство для уверенного преодоления заклятья. Таким образом, братья ордена приписывали ему роль, достаточно далекую от его истинных намерений.</p>
   <p> Еще раз вежливо отказавшись от какой-либо помощи, Шосс в сопровождении одного из рыцарей отправился к Шеронскому лесу, выехав из деревни в направлении все той же заброшенной дороги.</p>
   <p> Осень уже вступала в свои права. Старый лес, бескрайно раскинувшийся по обе стороны терявшейся в нем дороги, изобиловал желтыми и багряными красками. Потяжелевшая и потемневшая зелень, совсем не похожая на ту, которая по весне прорезалась и распускалась в лучах солнечного света свежими и яркими резными листочками, тихо сдавала свои позиции под шелест лесных великанов, мерно покачивавшихся под налетавшими осенними ветрами. Лишь только вечнозеленые хвойные громады по-прежнему простирали в стороны свои пышные мохнатые лапы, и только им нипочем были времена года, которые, сменяя друг друга, то одевали их лиственных братьев в богатое убранство из множества зеленых ладошек, то срывали с них последние остатки трепетного наряда порывами яростного и холодного осеннего ветра.</p>
   <p> Шосса мало интересовали окружающие красоты, ибо он был поглощен тем, что ему предстояло осуществить. Однако и он отдал должное величественному великолепию меняющего свой внешний облик дремучего леса. Ему вдруг подумалось, что этот лес был здесь еще задолго до того, как в его бескрайней чаще появилась загадочная Нейская башня. Он так же тихо шелестел своим убранством, когда в ней объявился астролог Ней, оказавшийся гнусным некромантом. Он так же безучастно ронял листву на ковер из мхов и травы, когда на смену Нею пришел Проклятый Инквизитор и зло, зародившееся в Нейской башне, обрело свое новое лицо и новую жизнь. Сейчас он тихо шумит, провожая его, Шосса, в его опасное и, быть может, последнее путешествие, и будет так же шуметь еще долго после того, как из памяти людей сотрется и Шосс, и Проклятый Инквизитор и сама башня навсегда сгинет в глубине веков. От мыслей об этом Шоссу стало как-то тоскливо, словно все, что он делает, не имеет значения и является всего лишь крохотной песчинкой в плавном и могучем течении времени. Однако он быстро взял себя в руки. Можно ощущать себя, лежа на спине и глядя в бесконечную черноту ночного неба, усыпанного миллиардами звезд, крохотной, беспомощной пылинкой в огромном пространстве этой величественной пустоты, в которой загадочно мерцают невероятно далекие, таинственные светила. А можно считать, что свет этих прекрасных, божественных огней светит для тебя и освещает твой жизненный путь, и что только от тебя зависит, как именно он пройдет и как повлияет на судьбы других людей и этого мира. Шосс предпочитал последнее.</p>
   <p> Добравшись до края болота, он спешился, как и в прошлый раз, отдал своего коня на попечение дежуривших там воинов и постоял немного, всматриваясь в окрестности и словно набираясь решимости сделать тот шаг, после которого уже не будет пути назад. Потом коротко вздохнул и быстро зашагал в глубь раскинувшейся топи.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Без приключений миновав топкое болото, которое своими испарениями отравляло осеннюю свежесть так же, как до этого привносило свои удушающие ароматы в летние дни и ночи, Шосс споро добрался до того места, где заброшенная дорога, становясь к этому времени все менее запущенной, делала последний поворот, после которого в просвете между деревьев должна была показаться Нейская башня. Здесь Шосс быстро накинул на себя свой серый маскарад, не забыв водрузить поверх простой деревянный крест, являвший собой, по утверждению брата Антония, именно крест, и ничего более. Тщательно намазавшись подозрительного состава белесой мазью, при этом щедро втерев ее в изнанку серой рясы и не без сожаления нанеся некоторое ее количество на собственную одежду, он продолжил свой путь. Как и в прежний свой визит, он пробирался сквозь заросли вдоль прямой, как стрела, дороги до того самого места, где она подходила к арке ворот внешней стены, опоясывавшей башню, а деревья расступались, образуя перед стеной небольшую полосу свободного пространства.</p>
   <p> Стоя за стволами крайних деревьев, у основания которых буйно раскинулся кустарник, Шосс, как обычно, тщательно прислушивался и всматривался, но не было заметно ни малейших признаков жизни. Или НЕ жизни. Соблюдая положенную осторожность, он некоторое время выжидал на месте, и его зоркий взгляд проникал в выбитые окна заброшенных башенных этажей, которые отсвечивали кое-где слюдяными осколками. Теперь он знал, что эти этажи только кажутся необитаемыми, и изучал их  очень внимательно, стараясь разглядеть, не мелькнет ли в одном из них серая тень и не стоит ли где-нибудь в глубине притаившийся наблюдатель. Но все было тихо. Хотя его серый маскарад вроде бы удавался, судя по прошлому разу, Шосс, тем не менее, по-прежнему считал, что чем меньше он привлечет к себе внимания и чем позднее его появление будет замечено, тем лучше. План был прост, и оставалось только следовать ему, надеясь, что до нижнего зала с отвратительной, наполненной разлагающейся жижей пентаграммой он доберется без осложнений, а численность стражей останется неизменной. Во всяком случае, в большую сторону.</p>
   <p> Быстро перебежав пространство, отделяющее кромку леса от внешней стены башни, Шосс ненадолго обосновался возле покореженных дверных створок, некогда закрывавших свободный доступ во двор, в последний раз тщательно осматриваясь и прислушиваясь. По-прежнему не замечая ничего подозрительного, Шосс выскочил из кустарника и устремился ко входу.</p>
   <p> У него была мысль на этот раз проникнуть в башню через малую дверь подле подсобных кухонных помещений и кладовой, однако он припомнил массивные внутренние засовы. Кроме того, с учетом бегства пленников, дьявольские монахи могли устроить там какой-нибудь неприятный сюрприз, а сюрпризы — это как раз то, что ему сейчас меньше всего было нужно. Вообще сам факт пропажи пленников из башни его изрядно смущал. Сомнительно, чтобы ее обитатели абсолютно никак не отреагировали на исчезновение двух захваченных ими человек, коих, к тому же, должны были подготовить для какого-то ритуала, который, похоже, должен был самолично проводить Проклятый Инквизитор. Даже если они объяснили произошедшее всего лишь стечением обстоятельств и плохо запертыми замками, случай, по идее, был вопиющий. Если и не были приняты драконовские меры к ответственным за пленников, то, во всяком случае, лжемонахи  запросто могли усилить бдительность. Это могло выражаться самыми разнообразными способами, в том числе и появлением караульных в тех местах, где Шосс их совсем не ожидал. Вообще, загадывать что-либо было трудно. Больше всего Шосса беспокоило, что начнут искать того, кому один из доминиканцев поручил подготовить узников, после чего ни будущих жертв, ни ответственного за подготовку в башне не оказалось. Если пленники, теоретически, могли сбежать сами, хотя лично у самого Шосса такая версия вызвала бы изрядный скептицизм, то куда подевался тот, кому поручили ими заниматься, и кто, по идее, видел их последним? Предположим, разгневанный Инквизитор и его офицеры сочтут, что виновный попросту побоялся назвать себя. Эта версия вполне может основываться на том, что в башню, по их убеждениям, никто не может проникнуть, а если и проникнет, они тут же его почувствуют. Но даже если они не заподозрят, что здесь побывал кто-то посторонний и освободил узников под самым их носом, они все же могут испортить дело. Например, поставив посты спрашивать, кто и куда идет, чтобы на будущее исключить подобную вопиющую халатность. Да мало ли что могло произойти вследствие того, что Шосс, в очередной раз отступив от правил и холодных законов логики, вытащил оттуда этих людей!</p>
   <p> Надо сказать, Шосс уже довольно давно раздумывал не без лишних сожалений о том, что своей выходкой мог непредсказуемо осложнить себе жизнь. Ему даже хотелось высказать это монаху. Впрочем, он заранее знал, что тот скажет. Что его порыв, конечно, был безрассуден и мог иметь плохие последствия для осуществления дальнейших планов, но что он поступил так, как должен был поступить, ибо поступок был продиктован истинной добротой и бросить этих несчастных на произвол, без сомнения, ужасной судьбы было бы преступлением против совести и человечности. Брат Антоний явно не из тех людей, кто считает, что нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц.</p>
   <p> Размышлявшему подобным образом Шоссу оставалось надеяться на лучшее, а именно что слишком больших осложнений все же не возникнет. В конце концов, все, что ему требовалось, это проникнуть в тот, нижний, зал. Там он воспользуется содержимым оранжевого флакона и заблокирует двери, чтобы к доминиканцам не подоспела помощь. А там посмотрим. Он хоть и потеряет контроль над своей яростью, но, во всяком случае, не над разумом, в котором останется главная, всепоглощающая цель — уничтожить Проклятого Инквизитора.</p>
   <p> Уже почти у самого входа Шосс вдруг почувствовал, как неприятный холодок скользнул по спине мимолетным дуновением, тревожно царапнув его где-то в самой глубине груди. Шосс мигом вскинул глаза наверх, где ему на мгновение показалось, что за ним кто-то очень внимательно и пристально наблюдает. Замерев на месте, он напряженно стал всматриваться в гораздо хуже различимые отсюда проемы окон, пытаясь заметить в них признаки жизни и движения. Но все было по-прежнему тихо. Цепкий взор Шосса не мог найти ничего, что стоило бы хоть малейшего внимания. Лишь ветер гулял в разбитых окнах, покачивая поблескивавшие осколки слюды. Должно быть, какой-то из них особенно ярко блеснул, когда он подбегал к башне, и вызвал в его слишком возбужденном и взбудораженном сознании такую реакцию.</p>
   <p> Убедившись, что беспокоиться вроде бы пока не о чем, Шосс несколько успокоился и подошел к дверям, хотя до конца избавиться от некоторой тревоги уже не мог. Вот и они, эти большие, темные от времени створки дверей неведомо кем возведенной башни. Крупные медные кольца в пастях причудливых звериных морд свисали рядом с позеленевшими медными ручками. Сколько раз он представлял себе эти двери с тех пор, как в первый раз увидел ее, гадая, какие тайны она таит за собой! Суждено ли ему, скрывшись сейчас за их молчаливой тяжестью, снова увидеть дневной свет, уверенно и не таясь отворив их рукой победителя нараспашку, впуская внутрь потоки свежего воздуха и солнечного света, или же он уже никогда отсюда не выйдет, навсегда сгинув в подземельях зловещей Нейской башни? Кто знает? Мысленно скрестив пальцы, Шосс приотворил одну створу и проскользнул внутрь.</p>
   <p> Тихая, пустынная башня встретила его настороженным молчанием. Внутренне сжавшись, он боялся увидеть серые или черно-белые фигуры, молчаливо стоящие возле входа или же поодаль, в глубине длинного просторного холла. Однако вокруг было пусто. Не находя никаких сколько-нибудь заметных изменений и не услышав ничего, кроме полной тишины, Шосс быстро прокрался по каменным плитам к дверям, ведущим в подземелье. Башня казалась совершенно заброшенной и необитаемой. Казалась еще больше, чем в прошлый раз. Шосса опять царапнули коготки смутного беспокойства, но он снова списал их на свое слишком напряженное состояние, подверженное излишней мнительности.</p>
   <p>Когда он уже спустился довольно далеко вниз, ему почудилось, что где-то там, наверху, раздался еле различимый шум. Замедлив шаги лишь на секунду, Шосс быстро продолжил спускаться. Даже если позади него действительно что-то или кто-то есть, ему это теперь безразлично. Единственное, что сейчас важно, — беспрепятственно пробраться вниз. Остальное уже не имеет значения.</p>
   <p>Проходя через первый этаж, Шосс вдруг отметил, что ни одна дверь более не является хоть сколько-нибудь приоткрытой. В его предыдущий визит некоторые из них были неплотно притворены, давая возможность мимоходом заглядывать внутрь помещений. Сейчас же ничего подобного не наблюдалось. Шосс на пробу потянул ручку одной из дверей. Заперто. Проверив соседние, Шосс понял, что она не является исключением. Так. Должно быть, это следствие его прошлого посещения и бегства пленников. Наивно было бы предполагать, что обитатели башни совершенно никак не отреагируют на такой вопиющий инцидент, но все же обнаружить свидетельство этого лично довольно неприятно. Было бы очень неплохо, если бы этим все и ограничилось.</p>
   <p>На первом этаже не обнаруживалось признаков никого из адептов Проклятого Инквизитора. В тот раз какой-то серый тип шуршал в кладовых, роясь в своих мерзких запасах. Теперь не было вообще никого. Башню словно окутывала полнейшая тишина. Если там, наверху, еще доносились естественные звуки дремучей чащи и гулявшего, поскрипывавшего рассыпающейся мебелью и рамами окон ветра, то здесь, внизу, было тихо как в могиле. Шосс чувствовал, что это нравится ему все меньше и меньше. Башня словно замерла в ожидании чего-то и ни единым звуком не выдавала присутствия кого-либо, кроме самого Шосса. Не знай он наверняка, что это не так, решил бы, что никого кроме него тут нет и давным-давно не было.</p>
   <p>Спустившись по лестнице и легонько толкая дверь на второй этаж, Шосс на мгновение затаил дыхание, но дверь легко подалась, оказавшись не запертой, как и прежде. Не то чтобы это представляло большую сложность — Шосс легко открыл бы замок — но означало бы известное предостережение. Раз заперто, значит, любой встречный мог начать задавать вопросы. Хотя этих встречных что-то совсем и не видно. Нельзя сказать, чтобы Шосс огорчался по этому поводу, но и не мог отмахнуться от того факта, что все это кажется ему очень и очень странным, причем чем дальше он углублялся в подземелья Нейской башни, тем больше росло в нем гнетущее чувство какой-то неведомой тревоги.</p>
   <p>Второй этаж казался таким же вымершим, как и первый. Ни души, ни малейшего звука. Ничего, что свидетельствовало бы о присутствии чего-либо или кого-либо. Только зловещие зеленые факелы все так же безучастно мерцали своим холодным дьявольским пламенем, заставляя отступать в дальние углы клубящуюся темноту подземелья. Хоть бы крыса пискнула. Хотя Шосс уже понял, что даже эти вездесущие твари не обитают в глубинах Нейской башни. Должно быть, пропитывавшее ее насквозь зло делало невозможным существование в ней хоть какой-нибудь жизни. Проходя мимо той двери тюремного сектора, за которой он в прошлый раз обнаружил камеры с находящимися в них двумя людьми, Шосс невольно подумал, сколько еще несчастных удалось захватить этим лжемонахам. Сколько их успело сгинуть тут с тех пор, как его прошлая вылазка не увенчалась успехом? Быть может, кто-то и сейчас томится здесь в ожидании своей страшной участи. Шосс машинально потянул ручку двери, но она также оказалась заперта. Ну, теперь точно можно не выяснять, есть ли здесь живые люди или нет. Потому что либо он уничтожит обосновавшееся здесь чудовище — Инквизитора, либо сам сложит голову. Третьего не дано.</p>
   <p> На подступах к третьему подземному этажу Шосс заблаговременно отпил из флакончика, снижавшего чувствительность некоторых из органов чувств. Пару капель он даже втер себе в ноздри, чтобы еще больше защититься от тяжелого запаха разложения, который стоял там такой плотной завесой, что она казалась едва ли не осязаемой. Тем не менее пропитывающая весь третий подземный ярус атмосфера атаковала его сознание, едва он переступил порог. Здесь дверей не было в принципе, как Шосс прекрасно помнил. Поэтому его глазам вновь открылось зрелище отвратительного ансамбля вакханалии бесчеловечных пыток, страданий и смерти. Испещренные зловещими письменами стены, казалось, словно ждали новую жертву, чтобы окутать ее плотным туманом смертельного отчаяния, который лишал несчастных последней надежды на спасение, выдавливая из них оставшиеся искры жизни и разума. Вступив на третий этаж, Шосс едва ли не физически ощутил, как его, колеблясь и засасывая, словно болотная жижа, окружает источаемый самими стенами холодный ужас. Казалось, древние камни, слишком долго орошаемые сочащейся теплой кровью, впитали в себя так много негативной энергии, что уже не в силах были ее удерживать и теперь излучали ее, присоединяясь к клубящейся под сводами Нейской башни квинтэссенции зла и симфонии смерти. Словно сама башня, переполненная творящимися в ее стенах злодеяниями, уже без всякой посторонней помощи явственно источала это зло, просочившееся в ней в каждую щель, в каждую комнату, пропитавшее в ней каждый камень и каждую плиту.</p>
   <p> Стараясь не смотреть по сторонам, Шосс стремился к последней лестнице. Еще немного, вон туда, где одна из арок окажется не заложенной камнями и свободной для прохода. Там откроются перед ним долгожданные ступеньки. Останется только спуститься по ним, достать оранжевый флакон, войти в тот подземный зал, заблокировать за собой двери — и тогда он постарается показать нечестивым стражам все, на что теперь способен в припадке неконтролируемой ярости. После чего наконец-то настанет очередь познакомиться с самим Проклятым Инквизитором.</p>
   <p> Чувствуя, как растет в нем волнение от того, что цель так близка и он вот-вот вступит в решающую, необратимую схватку, Шосс наконец-то достиг прохода и ступил под арку, за которой находился центр третьего подземного этажа с ведущей вниз, прямой, как стрела, лестницей.</p>
   <p> Его ждали. Перекрывая лестницу сплошной цепочкой, почти от стены до стены здесь стояло около дюжины лжемонахов, большую часть из которых составляли белые туники с черными пелеринами и плащами. У каждого из них за кожаным поясом был заткнут большой кривой нож, лезвия которого сплошь покрывали какие-то письмена. Серые рясы, мелькавшие реже, были вооружены кинжалами, рукоятки которых сейчас сжимали белыми как снег пальцами высовывавшихся из серых рукавов и бледных как смерть кистей.</p>
   <p> Шосс безмолвно замер на месте. Он мгновенно понял, зачем тут молчаливо стоят эти фигуры, сверлящие его полными ненависти глазами. Они не просто охраняют вход к своему господину, они стоят здесь в ожидании, когда мышь попадет в мышеловку. Стоят и ждут, когда незваный гость придет сюда и как последний идиот добровольно залезет в приготовленную ловушку. И вот он здесь. Ловушка захлопнулась.</p>
   <p>Шосс переводил взгляд с одной фигуры на другую. Если они ждали его, то почему не бросаются вперед? Не пытаются его убить, схватить, обездвижить? Шосс подумал было метнуться назад, в кольцевой коридор, но интуитивно понял, что должно что-то произойти. Что-то, ради чего ему позволили спуститься так глубоко, а не перехватили гораздо выше. Лжемонахи не шевелились, стоя на своих местах как вкопанные. Казалось, они чего-то ожидали.</p>
   <p>— Я ждал тебя, кто бы ты ни был! — вдруг раздался откуда-то снизу, из-за спин стоявших лжемонахов громкий низкий голос, звучавший словно из глубины гигантских рыцарских доспехов, отраженный и усиленный каменной кладкой. — Я знал, что ты придешь снова, и вот ты здесь. Скажи мне, тот, кто сейчас стоит перед моими верными последователями, готовыми броситься на тебя по одному моему слову, неужели ты и вправду думал, что можешь проникнуть в наш оплот незамеченным?</p>
   <p>Кажется, комедия с маскарадом окончена. Эх, гори оно все синим пламенем!</p>
   <p>— Была такая мысль, а что? — дерзко сказал Шосс, скидывая серый капюшон и без тени страха рассматривая неподвижно стоявшую черно-бело-серую шеренгу.</p>
   <p>В ответ послышался несколько разозливший Шосса хохот.</p>
   <p>— Довольно наивно с твоей стороны считать, что ты сможешь беспрепятственно разгуливать по владениям Истинного Инквизитора и не быть обнаруженным. Быть может, наш непрошенный визитер соизволит представиться?</p>
   <p>— Мое имя Шосс, — послышался холодный ответ. — Будут еще какие-нибудь вопросы?</p>
   <p>— Шосс. Шос-с-с. Мне нравится, как это звучит, — сказал Инквизитор, и в его голосе отчетливо зазвучали шипящие нотки. — Скажи мне, Шосс, зачем ты пришел сюда?</p>
   <p>— Это имеет какое-то значение? — с деланным равнодушием поинтересовался Шосс.</p>
   <p>— Несомненно. Если бы это было не так, я бы давно повелел своим верным последователям схватить тебя.</p>
   <p>— Давно? — переспросил Шосс.</p>
   <p>— Первый раз я почувствовал твое присутствие сразу после того, как вернул в этот мир моего верного Алонсо. Но тогда я подумал, что, возможно, мне показалось. К сожалению, я и мысли не мог допустить, что в башню может проникнуть кто-то без моего ведома. Когда мои служители обыскали все вокруг и никого не нашли, я был почти уверен, что это был какой-то мимолетный отголосок прежней могучей силы, обитавшей под сводами этой башни. Но потом не вернулся мой преданный Рикардо, отправленный за сосудом жизни для вновь обретенного Алонсо. Я уже начинал ощущать его присутствие в подвластной только мне земле, как вдруг оно угасло и более не появлялось. Я отправил своих служителей на его поиски, и они принесли мне его обезглавленное тело. Тогда я понял, что наш покой действительно кто-то нарушил. Кто-то, кто обладает силой проникать сквозь наложенное на эти земли заклятье или же кто-то, на кого это заклятье и не должно действовать по своей природе, — зазвучал голос Инквизитора, отдаваясь от сводчатого потолка и наполняя своим гулом центральную комнату. </p>
   <p>Шосс молча слушал, одновременно продолжая, прищурившись, изучать стоявшие перед ним фигуры в одеяниях доминиканцев и серых рясах.</p>
   <p>— Случившееся разгневало меня. Я пытался понять, кто осмелился проникнуть в мою священную обитель и нарушить мои планы. Однако я быстро пришел к выводу, что, один раз объявившись здесь, неизвестный придет снова, и этот момент надо будет не упустить. Так оно и вышло. Я был настороже. Я был готов к твоему появлению и ощутил твое присутствие сразу же, как ты переступил порог моей башни.</p>
   <p>— Жаль. Мне казалось, что я принял некоторые меры, чтобы не быть обнаруженным, — не удержавшись, скептически заметил Шосс.</p>
   <p>— Ты смог скрыть сосуд своей жизни, но ты не скрыл таящуюся, неведомую мне силу. Она дремлет в тебе, и я ощущаю ее непрерывно, едва ты оказываешься поблизости. Ощущаю и сейчас. Что-то в тебе источает неизвестную мне силу и неведомое могущество. От тебя исходит нечто очень древнее, что намного древнее всего того, с чем мне приходилось иметь дело. Именно поэтому я не отдал приказ своим последователям немедленно схватить тебя и поступить так, как они обычно поступают с жалкой человеческой душонкой, — продолжил Инквизитор.</p>
   <p>При этих словах Шосс невольно скользнул взглядом по своей груди, где под одеждой тихо покоился "Волчий глаз".</p>
   <p>— Черт побери, я сам должен был догадаться о чем-то подобном, — мрачно пробормотал он. — Ведь я, пуще того, кажется, и брату Антонию не совсем точно передал то, что сказал тогда этот дьявольский лжеепископ. Тысяча чертей! Этот гнусный тип имел в виду не мою душу, а этот проклятый камень. Но, кажется, он совершенно без понятия, что это такое.</p>
   <p>— Когда ты объявился в моей башне второй раз, я принялся следить за твоими передвижениями. Довольно быстро я понял, что мои верные адепты не могут распознать в тебе чужака без моей помощи, а я не торопился отдавать им приказ вмешиваться. Я хотел понять, что привело тебя в мою башню. Тебя, источающего неведомую мне силу, — продолжал говорить Инквизитор. — Из своих покоев я следил за тобой неотступно. Я словно видел, как ты крадешься по моей башне, заглядывая в разные комнаты и рассматривая их содержимое. Когда ты подошел совсем близко и от моих залов тебя стала отделять только одна, священная дверь, ты остановился при виде четверых моих офицеров. Пока ты находился там, вводя их в заблуждение относительно своей природы, я даже раздумывал, не приказать ли им впустить тебя ко мне, однако удержался от этой мысли, так как твои намерения были мне неизвестны. Потом я почувствовал, как ты стал удаляться. Безмерное удивление охватило меня, когда я понял, что ты удаляешься с теми людьми, которые должны были послужить очень важному ритуалу, и который я намеревался провести, едва только заполучил бы в руки то, что с таким нетерпением ожидал. Меня снова охватил сильнейший гнев. Я уже готов был отдать приказ схватить тебя, но вдруг подумал, что знаю, для каких целей тебе нужны были эти люди. Это начинало укладываться в общую картину твоего появления здесь.</p>
   <p>— Рискну предположить, что ты так и не дождался некоей черной книги, — не без ехидцы в голосе сказал Шосс, просто не сумев удержаться от этой реплики.</p>
   <p>— Ты знаешь об этой книге? — вопросил Инквизитор, и в голосе его зазвучало волнение. — Прекрасно. Я знал, что не ошибся в моих предположениях насчет тебя. Ты знаешь, где она находится?</p>
   <p>— Я держал ее в своих руках, — сказал Шосс с невозмутимым видом.</p>
   <p>— Превосходно! Я хочу, чтобы ты принес ее мне!</p>
   <p>— Чего?! — от неожиданности Шосс вытаращил глаза в совершенно искреннем глубочайшем изумлении.</p>
   <p>— Это прекрасно подтверждает мою догадку, которая теперь превратилась в уверенность, — возвестил Проклятый Инквизитор, и в его голосе Шоссу послышались подозрительные нотки расположения. — Сам ты, должно быть, не в состоянии ее прочесть. Это объясняет мне все.</p>
   <p>Шосс был совершенно не в курсе, кто там и что объясняет Инквизитору и каким образом. Шоссу никто ничего не объяснял. У него возникло ощущение, что он играет в театре роль ключевого персонажа, который только что оказался на сцене в ярком свете огней. Вокруг него разворачивается действие, а он вдруг осознает, что не только не знает ни словечка из своей роли, но даже не понимает, в чем эта роль заключается. Складывалось впечатление, что он побывал в недельном запое, из событий которого ничегошеньки не помнит, зато первый же встречный заговаривает с ним о делах, в которых он, оказывается, принимал участие, хотя не имеет об этом ни малейшего понятия.</p>
   <p>— Постой! Как там тебя… кто бы ты ни был! — воскликнул Шосс, запнувшись на подходящем обращении.</p>
   <p>— Мои последователи называют меня Истинным Инквизитором, господином и учителем, — возвестил голос.</p>
   <p>— Я не из твоих последователей. В общем, давай ты сначала закончишь свой рассказ о том, как следил за моим появлением. Мы же никуда не торопимся, не так ли? — предложил Шосс.</p>
   <p>— Я уже почти все сказал. Когда я решил, что знаю, зачем тебе понадобились пленники, я не стал препятствовать тебе покинуть башню, хотя я полагал, что они очень скоро будут нужны мне. Я знал, что ты вернешься снова. И ты вернулся. И на этот раз я тебя встретил, понимая, зачем ты пришел. И я могу тебе это дать, если ты поведешь себя разумно.</p>
   <p>— Знаешь, зачем я пришел? — оторопело спросил Шосс, хотя уже чувствовал импульс вот-вот готовой выскочить разгадки происходящего. — И ты так спокойно об этом сообщаешь? Не говоря уже о том, что вообще пустил меня сюда?</p>
   <p>— Конечно, — сказал Инквизитор голосом, в котором слышалось понимание того, зачем, как он думал, явился сюда этот человек. — Ты ищешь знание. Знание и могущество, сокрытые в недрах этой башни. В твои руки попала черная книга, и ты понял, что это такое. Мне неизвестно, как ты узнал, откуда взялась эта книга, но ты пришел сюда, ища ответы.</p>
   <p>Шоссу стало все понятно. Проклятый Инквизитор находился в полнейшем заблуждении относительно истинных намерений своего незваного гостя. Он слепо воображал, что Шосса интересуют омерзительные, нечестивые секреты, таящиеся в глубинах Нейской башни, а отнюдь не его собственная персона, чудовищную деятельность которой Шосс намеревался пресечь раз и навсегда. Хотя, скорее всего, в столь невероятную ошибку Инквизитора ввел источающий свою злую силу "Волчий глаз". Инквизитор не знал, что Шосс, хоть и находился от него в известной зависимости, все же не являлся с ним единым целым, и приписывал излучение, исходящее от изумруда, самому существу Шосса. Падшего епископа было трудно обвинить в недальновидности, ведь камень и носитель образовывали определенную связь.</p>
   <p>— Должно быть, кое-чего ты уже достиг, — продолжал Инквизитор. — Ведь я ощущаю исходящую от тебя энергию. Сильную энергию. Но ты хочешь большего, и я приветствую это желание. Скажи, что привело тебя сюда? Ты ищешь могущества, власти, вечной жизни? Какова природа того, чем ты уже обладаешь?</p>
   <p>— Ого, сколько вопросов, — усмехнулся Шосс.</p>
   <p>— Не дерзи мне, — сурово ответил Инквизитор, и громовой раскат его голоса заметался под сводами комнаты. — Помни, что здесь ты в моей власти. Но я готов принять ищущего знание и показать ему то, что он страстно желает увидеть. Особенно если ищущий поможет мне обрести то, чего желаю я. Принеси мне черную книгу. Для тебя она все равно бесполезна. Лишь я могу воспользоваться ею. Протяни мне руку, и я открою тебе секреты, которые таит эта башня. Стань моим верным помощником, и ты постигнешь такое, о чем прежде не смел даже помыслить.</p>
   <p>"Черт побери, возможно, что еще не все потеряно, — подумал Шосс, ухватившись за стремительно мелькнувшую мысль. — Ведь складывающейся ситуацией можно воспользоваться. Если этот самоуверенный кретин вообразил, что я пришел сюда за его гнусными секретами, то почему бы не подыграть ему? Я скажу, что схожу за черной книгой, и вернусь с ней. Если, конечно, удастся уговорить монаха отдать ее, а это представляется мне куда большей проблемой, чем сам Инквизитор. Вернувшись, я наверняка добьюсь личной встречи с этим чудовищем, которое пока что и носа не показывает, предпочитая общаться со мной откуда-то из-за спин своих приспешников. Ну, а когда я окажусь рядом с ним, надо будет только не оплошать. А может быть, кто знает, даже за книгой не придется никуда ходить"</p>
   <p>— А какие у меня гарантии? — спросил Шосс несколько развязно, принимая непринужденную позу.</p>
   <p>— Никаких. Но заметь, что у меня были все основания наказать тебя хотя бы за то, что ты украл у меня необходимых для ритуала людей. И я все же встретил тебя достаточно благожелательно, хотя про твое знакомство с черной книгой узнал только что. Так что у тебя нет оснований опасаться, что как только я заполучу желаемое, ты окажешься в проигрыше. И знай же, что черная книга — лишь некоторая часть того могущества, которое скрывается в недрах этой башни. Она была бы полезна для осуществления моих планов, но я вполне могу обойтись и без нее.</p>
   <p>— Гм. Звучит логично. Так, допустим, я приму твое интересное предложение. И как это будет выглядеть далее? Ты позволишь мне взглянуть, что там, внизу, хотя бы одним глазком, или же мне сначала придется отправляться восвояси за черной книгой? — поинтересовался Шосс, внутренне напрягшись в ожидании ответа.</p>
   <p>Снова послышался смех Инквизитора. Шосс, стараясь не выдать себя выражением лица, молча ждал, пока чудовище лжеепископ всласть посмеется.</p>
   <p>— В твоем голосе я чувствую нетерпение, Шосс, — сказал наконец Инквизитор. — Отдаю должное, ты прекрасно держишься. Это лишь утверждает меня в мысли, что в стремлении к знанию ты отвергаешь суетные мелочи, которые привели бы в жалкое состояние большинство людей, едва они оказались бы под этими сводами. Ты прошел мимо этих залов и увидел в них лишь средство на пути к достижению того, что ты так страстно желаешь. Ты стоишь напротив моих верных адептов, готовых выполнить любое мое приказание, и делаешь вид, что тебя это совершенно не тревожит. Твоя душа сильна. Вкупе с той силой, которая от тебя исходит, я предполагаю, что знакомство с тобой может оказаться для меня ценным приобретением.</p>
   <p>— Ну так как? — спросил Шосс.</p>
   <p>В ответ не раздалось ни слова. Инквизитор замолчал. Шосс посчитал, что лучше его не торопить, и молча ждал, изредка переминаясь с ноги на ногу.</p>
   <p>— У меня есть еще один вопрос, — вдруг снова послышался голос Инквизитора. — И я хочу, чтобы ты на него ответил.</p>
   <p>Шосс, который уже считал, что дело идет на лад, насторожился.</p>
   <p>— Когда ты пришел сюда, я не знал, что ты имел дело с черной книгой. Однако ты сам признался, что держал ее в руках. Значит ли это, что ты обладаешь ею, или только знаешь, где она находится?</p>
   <p>Шосс быстро гадал, что ответить. Было не совсем понятно, к чему вдруг Инквизитор задал этот вопрос после некоторой паузы, но ответить на него стоило правильно. Что же лучше? Сказать правду или солгать?</p>
   <p>— Я ею обладаю, — сказал наконец Шосс не моргнув.</p>
   <p>Инквизитор снова замолчал, и Шоссу это нравилось все меньше.</p>
   <p>— За этой книгой я посылал своего верного Алонсо, — наконец сказал он с явно различимыми нотками угрозы. — Я определенным образом связан с этой книгой, и я наделил чувством ее присутствия Алонсо. Он отправился за ней уже очень давно. Его все нет, а книга все так же смутно ощущается мной где-то вдали в том же самом месте. Ты ничего не хочешь мне сказать о его судьбе?</p>
   <p>Дьявол! Это Шосс как-то упустил из виду. Он, разумеется, был прекрасно осведомлен о том, что случилось с Алонсо Дельпьеро, ведь он сцепился с ним на полу в покоях брата Антония как раз тогда, когда дон Мигель смахнул этой поганой твари голову с плеч. Однако сообщать эту историю в истинном свете явно не стоило.</p>
   <p>— Сожалею, — сказал Шосс. — Он напал на меня, когда я изучал этот бесценный фолиант. Я защищался. Он мертв.</p>
   <p>— Я так и предполагал, — медленно произнес Инквизитор. — Получается, что ты стал причиной гибели уже двух моих последователей, один из которых был самым верным и преданным с давних пор.</p>
   <p>Шоссу показалось, что шеренга лжемонахов угрожающе шевельнулась. Их горящие из-под капюшонов глаза благожелательных чувств отнюдь не излучали.</p>
   <p>— Или он, или я, — сказал Шосс. — Я выбрал себя.</p>
   <p>— Это мне понятно, — не без тягости в голосе сказал Инквизитор. — Но он был мне особенно дорог. Твоя серая ряса и крест принадлежали ему?</p>
   <p>Вопрос Шоссу не понравился, хотя он не увидел в нем какой-либо явной угрозы. Действительно, эти вещи были сняты с отвратительных останков напавшей на брата Антония твари перед тем, как она отправилась в печь, чтобы больше никогда не потревожить своим присутствием этот мир. Шосс решил использовать подлинные одеяния обитателей башни, чтобы исключить любую незамеченную неточность при создании копии.</p>
   <p>— Да, верно, — негромко ответил он. — Это так заметно?</p>
   <p>— Они еще хранят следы сущности своего владельца. Сущности, которая была так хорошо мне известна, ведь это я вернул его, проведя ритуал воссоздания. Этот след уже еле различим. Я сразу даже не почувствовал. Лишь уловив его почти только что, я вдруг понял, какую связь могут иметь между собой твои слова о книге с Алонсо, посланным за ней, и его вещами, в которых ты явился сюда.</p>
   <p>— И что теперь? — осторожно спросил Шосс.</p>
   <p>— Я еще не решил. Мое расположение к тебе висит на волоске.</p>
   <p>— Я же сказал, что защищался, — заметил Шосс.</p>
   <p>— Если бы не это, мы бы уже не разговаривали, — холодно отрезал Инквизитор.</p>
   <p>Снова наступила гнетущая пауза. Эх, если бы предвидеть заранее, как повернется дело. Но предугадать такое невозможно.</p>
   <p>— Я хочу, чтобы ты отдал мне его вещи, — наконец сказал Инквизитор. — Сними их немедленно.</p>
   <p>При этих словах из шеренги молчаливо стоявших лжемонахов выступил один из доминиканцев и сделал два шага к Шоссу. Шосс решил не противиться. Избавившись от креста и быстро скинув с себя серую рясу, он с безразличным выражением лица протянул их доминиканцу, оставшись красоваться в своей куртке, которая на деле была далеко не такой безобидной, как могло показаться. Не говоря ни слова, доминиканец забрал рясу и крест и унес их вниз по лестнице.</p>
   <p>— Даже если я приму тебя, то не хочу, чтобы оставленный Алонсо след касался того, от чьей руки он пал. Я обойдусь с его вещами достойно его преданности мне. Хотя должен признать, что он оказался недостаточно силен, чтобы справиться с тобой. Энергия, сокрытая в тебе, оказалась ему не по плечу. Что ж, быть может, когда ты принесешь мне черную книгу, я найду в себе силы простить того, кто лишил меня одного из самых верных последователей, и убедить других принять мою волю, — задумчиво произнес Инквизитор.</p>
   <p>Мелькнувшее в его словах упоминание о возвращении черного фолианта уверило Шосса, что прямо сейчас мстить ему не намерены. Он немного перевел дух и постарался окончательно успокоиться.</p>
   <p>Доминиканец, должно быть, уже принес своему господину снятые Шоссом вещи, однако все еще не показывался снова. Инквизитор что-то опять замолк. Вот как можно сохранять хладнокровие и присутствие духа в столь непредсказуемой обстановке?</p>
   <p> Неожиданно своды подземелья огласили громкие нечленораздельные звуки, в которых зазвучала лютая ненависть и злоба. Змеиное шипение смешивалось с хрипом и визгом, и, казалось, что там, внизу, клокочет и беснуется какая-то неведомая, выползшая из темных глубин тварь, ибо эти звуки не могли исходить из горла того, кто хотя бы своим внешним видом напоминал человека. Шосс, переменившись в лице, невольно сделал шаг назад.</p>
   <p>— Аааа-шшшш-ссссс! Шшшш-хххррррр-аааааа-ссссс! — бесновался Инквизитор.</p>
   <p>Шосс никак не мог уразуметь, в чем, собственно, дело, хотя было уже совершенно очевидно, что ничего хорошего для него не происходит. Разгадка пришла быстро.</p>
   <p>— Этот запах! Этих вещей касались ЕГО руки! О, его отвратительная вонь! — вопил Инквизитор, скрежеща зубами и перемежая связные слова все теми же нечленораздельными звуками. — Я узнаю эту вонь! Вонь нечестивца, осмелившегося поднять руку на меня, Истинного Инквизитора!</p>
   <p>Кажется, брат Антоний оказался слишком близок к истине, когда в ходе прочего упомянул, что тогда, когда они стояли, нацелив острия стрел на Жозефа Моро, тот обводил их ненавидящим, цепким взглядом, словно хотел запечатлеть их в самых надежных уголках своей памяти. Но Шоссу от этого легче не стало, хотя помимо воли ему припомнилась смерть епископа Шартрского и угрозы, которые собирался претворить в жизнь Инквизитор. Эх, если бы он только мог такое предвидеть, то даже на полет стрелы не подпустил бы брата Антония к останкам Алонсо Дельпьеро.</p>
   <p>— Проклятье! Как я был слеп! Ты заодно с этими нечестивцами! — взвыл Проклятый Инквизитор.</p>
   <p>"Кажется, комедия с чужой личиной на этом закончилась", — как-то отрешенно подумал Шосс.</p>
   <p>Он отпрянул назад, разворачиваясь на ходу. Исчезая за аркой в кольцевой коридор, он краем глаза отметил, как рванулись за ним стоявшие дотоле недвижно лжемонахи.</p>
   <p> Положение хуже некуда. Сопровождаемый летевшими ему  вслед яростными воплями Инквизитора, Шосс лихорадочно думал, со всех ног несясь по коридору, и мысли мелькали в его голове стремительными молниями. Сбежать? Даже если это удастся, что маловероятно, шанса пробраться сюда уже попросту не будет. Пробиваясь к выходу, он наверняка окажется в кольце врагов, которые его там уже ждут. Двери, скорее всего, тоже уже заперты, и перед ними стоит охрана. Недаром ему слышались за спиной какие-то подозрительные звуки, когда он спускался все ниже и ниже. Иными словами, пытаясь выбраться отсюда, он окончательно лишит себя шанса на спасение. Отчаянным усилием воли Шосс подавил в себе инстинкт прорываться все выше и выше, ища укрытия от преследователей. Его можно было сравнить с ныряльщиком, который зацепился тросом за что-то на дне и понимает, что дотянуть до поверхности трос ему не позволит, и что единственный его шанс — справиться с отчаянно вопящими инстинктами, вернуться на глубину и попытаться отцепить этот трос. Для Шосса единственным шансом было, убегая от преследователей, попытаться обмануть их, чтобы проскочить обратно и добраться до первоисточника всего этого зла. Он рвался по кольцевому коридору в отчаянной надежде, что преследователи бегут следом за ним и он, описав круг, вернется туда, откуда убежал, и в три прыжка преодолеет ведущую вниз лестницу. Однако его надеждам не суждено было сбыться. Едва он поравнялся с проходом на второй ярус, как впереди защелкали замки и в коридор высыпали серые рясы, сверкая в зловещем зеленом свете факелов лезвиями кинжалов. Слыша позади шум настигающих его преследователей, Шосс машинально рванул дверь на второй этаж и устремился вверх, едва она приоткрылась. Слева что-то мелькнуло, и он, движимый одними рефлексами, немедленно бросился вправо. Преследователи уже бежали позади него, выливаясь с лестницы плотной массой, когда Шосс, находясь в середине коридора, увидел, что впереди, с лестницы, ведущей на первый этаж, во множестве замаячили все те же серые рясы, заполняя собой все свободное пространство, и первые из них уже двинулись к нему. Путь был отрезан. Шосс затравленно обернулся. Сзади к нему стремительно подступала толпа преследователей. Бежать было некуда. Шосс бросился к ближайшей двери, на ходу вытряхивая в ладонь отмычку. Рывок. Запертая дверь не поддалась. Шосс сунул отмычку в замок и принялся шарить в нем, отчаянно стараясь не сломать хрупкий кусочек металла от разрывавшего его нервного напряжения. Враги были уже совсем рядом. Они рвались к нему, издавая шипение и хрипы, и их ненавидящие глаза горели из-под капюшонов смертельной злобой. Замок наконец-то щелкнул и открылся. В мгновение ока Шосс проскользнул внутрь, захлопнул дверь, сунул отмычку в замок и резко и сильно нажал. В замке что-то хрустнуло, и дверь оказалась заблокирована от попыток открыть ее ключом как с одной, так и с другой стороны. В следующую секунду преследователи уперлись в нее и на дверную  створку обрушился град разъяренных ударов. Потом послышался скрежет ключа в замочной скважине, но все попытки отпереть неожиданную преграду оказались бесплодными. Лжемонахи взвыли и снова принялись яростно молотить в дверь, от чего она мелко дрожала, роняя на пол сухие песчинки раствора из щели между дверной рамой и каменной кладкой стены.</p>
   <p> Шосс прижался спиной к двери, словно пытаясь удержать ее своим телом от беснующихся лжемонахов, глубоко вздохнул и осмотрелся. Какая ирония! Это была та самая тюремная секция с тупиковым коридором, в конце которого он в прошлый раз обнаружил двух людей в камерах, и куда теперь сам попал в западню. Пути отсюда не было. За единственным выходом орали и хрипели десятки нелюдей, осыпая дверную створку градом ударов. Дверь выглядела достаточно крепкой, но долго выдерживать такой яростный натиск она не могла. Более того, перспектива умереть здесь голодной смертью тоже не внушала оптимизма. Хотя если выбирать из двух зол, то лучше умереть своей смертью, нежели попасть в руки этих отродий Проклятого Инквизитора.</p>
   <p> Шосс с отрешенным видом и совершенно холодным спокойствием обводил взглядом коридор с выходившими в него зарешеченными тюремными камерами. Ну, вот и все. Конец. Не так он представлял себе последние минуты своей жизни. Но винить некого, — он знал, на что шел. Сознательно и преднамеренно. Он принял решение, вступил в игру и проиграл. Что же теперь? Дверь рано или поздно уступит натиску этих гнусных тварей, и они ворвутся сюда, преисполненные жаждой мщения. Однако не стоит надеяться, что его ждет легкая смерть. Для него наверняка приготовят что-то особенное. Тогда что? Яд? У него было с собой достаточно эффективное средство, чтобы одним махом покончить со всем этим, но это выглядело как-то жалко. Примитивно. Недостойно ему вот так уходить из жизни, проиграв эту партию. Рука Шосса, в сомнении нащупывавшая за пазухой маленький пузырек с ядом, натолкнулась на что-то непривычное. Что это? А-а. Оранжевый флакон. Шосс вытащил его и уставился на граненые стенки апельсинового стекла. План был хорош, хоть и довольно безрассуден. Жаль, что он не удался. Пока Шосс рассматривал флакон, ему в голову пришла занятная мысль, и он широко улыбнулся. Какого черта? Терять ему нечего. Травить себя ядом — жалкое и примитивное действо. Зато он может умереть в бою, напоследок постаравшись прихватить с собой как можно больше этих тварей. Шосс повеселел. В глазах его заплясали огоньки. Это был душевный подъем смертника, который решил напоследок подороже продать свою жизнь. Должно быть, нечто подобное ощущали римские гладиаторы, которые выходили на арену Колизея навстречу своей смерти. Шосс отбросил в сторону замысловатую крышку и одним махом вылил в себя все содержимое флакона, превосходящее по объему рекомендованную ему дозу в десятки раз.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Увлеченные азартом погони и попытками вскрыть дверь, за которой укрылась жалкая, загнанная в тупик жертва, лжемонахи не сразу поняли, что по ту сторону преграды, куда они так стремились попасть, происходит что-то необычное. Сквозь невообразимый шум, который они производили, стремясь высадить начинающую медленно подаваться дверь, лжемонахи вдруг различили странные звуки, смахивающие на хрипы, словно кто-то корчился и бился в невообразимых муках. Сначала они решили, что человек сходит с ума, извиваясь в приступе паники и безудержного страха от надвигавшейся на него участи. Однако звуки из-за двери становились все громче, доносясь уже совершенно отчетливо. Хрипы и вопли, которые просачивались в кольцевой коридор, насторожили адептов Проклятого Инквизитора. Они несколько умерили свой пыл и барабанили в дверь уже не так громко, пытаясь понять, что же там все-таки происходит. Когда звуки, выражавшие сильнейшие мучения плоти, достигли своего апогея и даже самые взбешенные из преследователей перестали осыпать дверь яростными ударами, они неожиданно стихли. Лжемонахи  переглянулись. Тут их осенило, что тот, до кого они так мечтали добраться, принял яд и ускользнул из их рук в самый последний момент — если и не телом, то душой. Хриплый вопль бессильной ярости раздался из десятков глоток столпившихся в коридоре последователей Инквизитора. В полнейшем исступлении они снова навалились на дверь, которая отделяла их от стремительно ускользавшей добычи.</p>
   <p> Пару минут они ломились и бесновались, как вдруг с другой стороны, ничуть не задержавшись на прочной преграде, в коридор вырвался и эхом прокатился до самого основания Нейской башни жуткий оглушительный рев. Лжемонахи, давно умершие и потерявшие в глубоком мраке преисподней свои черные души, остолбенели. Рев был ужасен. Он наполнял все пространство. Казалось, от него заколебалось пламя зеленых факелов и содрогнулись древние камни. В нем звучала дикая, неукротимая ярость и жажда разрушения. Он источал чудовищное безумие. Он тысячекратно отражался от сводчатых потолков и каменных стен и заставлял трепетать любого, чей слух поражало вибрирующее в нем звериное бешенство.</p>
   <p>Дверь вылетела одним ударом сокрушительной силы. Она не покосилась, не разлетелась. Она вылетела единым целым, впечатав в каменную стену коридора всех, кто оказался на ее пути. С отвратительным хрустом деформировались и расплющились тела нескольких адептов Инквизитора, которые превратились в раздавленную массу между крепко схваченными между собой дубовыми досками и безучастной ко всему каменной стеной. Тем, кто стоял подле входа, повезло больше. Их просто расшвыряло в стороны в толпу наседавших сзади соратников. Из дверного проема в коридор с опешившими лжемонахами вырвалось огромное чудовище. В кошмарной пасти блестели изогнутые, длинные, невероятного размера клыки. Из широченных плеч росли две хищно растопыренные могучие лапы, увенчивающиеся острыми,  как бритва, жуткими когтями. Антрацитовая шерсть зловеще сверкала в зеленом свете. Из оскаленной пасти текла пузырящаяся пена. Глаза монстра светились яркими желтыми огнями. В них читалось неукротимое, неутолимое бешенство. На шее могучего зверя в тонкой золотой оправе ярко мерцал большой изумруд. В горящих глазницах давно умерших людей, которые уже сами не осознавали, что больше не являются ни людьми, ни хотя бы их подобием, отчетливо мелькнул страх. Чудовище с ревом бросилось в остолбеневшую толпу.</p>
   <p>Лжемонахи стояли плотной гурьбой. Их тут скопились десятки. Почти все, кто находился в башне, пришли на зов своего хозяина и повелителя, загоняя в угол осмелившегося противостоять воле Проклятого Инквизитора в его собственном логове. Зверь  врезался в их ряды, и в воздухе замелькали его огромные когтистые лапы, в доли секунды разрывая первых подвернувшихся адептов падшего епископа и расшвыривая вокруг себя вырванные куски плоти и части тел. Жуткая пасть чудовища впивалась в лжемонахов, разрывая шеи, перекусывая сухожилия, словно тонкие нитки, с хрустом перемалывая кости и оставляя в растерзанных телах зияющие провалы ран. В считанные секунды зверь превратил дюжину последователей Инквизитора в кровавые ошметки. Отчаянно закричав, лжемонахи бросились на чудовище, размахивая кинжалами и ножами. Падая, разорванные и рассеченные под его ударами, некоторые из них успевали ткнуть острием   в отливающую антрацитом громаду, но их клинки бессильно скользили по пружинящим, бушующим дьявольской яростью мускулам. Оружие, которое могло бы причинить вред вырвавшемуся на волю зверю, было недоступно падшим монахам. Святая вода и серебро не водились в этих погрязших во мраке преисподней стенах. С низким, раскатистым рыком зверь метался туда-сюда по коридору, врезаясь в толпящиеся, кучно стоящие фигуры. Принеся ужасающее опустошение одной группе, он одним гигантским прыжком бросался на другую, и его когти и челюсти стремительно заполняли пространство разорванными и растерзанными адептами Инквизитора. Гора слабо шевелящихся изуродованных тел, оторванных голов и конечностей стремительно росла.</p>
   <p>Численность тех, кто когда-то был людьми, стала падать. Несколько десятков превратились в одну сплошную, сочащуюся жидкостью груду, заполнявшую коридор слева и справа от двери, из-за которой вырвался зверь. Быть может, не столпись они такой плотной массой в жадном стремлении добраться до запершегося человека, им бы удалось дать чудовищу более достойный отпор или же хотя бы отступать с меньшими потерями. Одним взмахом когтистой лапы зверь рассекал сразу несколько тел, кому отрывая конечность, а кому вспарывая внутренности. Челюсти чудовища непрерывно работали, вырывая огромные куски плоти и хрустя костями, словно тонкими сухими ветками.</p>
   <p> В панике лжемонахи подались назад, уже не помышляя о нападении на бушующего неукротимой яростью зверя. Они пытались защищаться, но тут же падали, сметенные тяжестью набрасывавшегося на них чудовища, которое рвало их когтями и зубами с неослабевающим неистовством. Зверь калечил уже гораздо меньше фигур в серых и черно-белых одеяниях, но только лишь потому, что они поредели и стали рассасываться. Чудовище стремительно металось, отбрасывая на стены огромную тень, в прыжке сминая очередную добычу и в мгновение ока раздирая ее в клочья. Падшие монахи, еще совсем недавно чувствовавшие себя в башне полноправными хозяевами и наслаждавшиеся нечеловеческими пытками своих жертв, неожиданно сами стали жертвами для бушевавшего в безумной ярости зверя.</p>
   <p> Слыша отчаянные вопли своих верных слуг, сопровождавшиеся громким ревом и низким хриплым рыком, Проклятый Инквизитор понял, что в его башне происходит нечто неописуемое. Он двинулся на нарастающий шум, сжимая в руках епископский посох. Навстречу ему уже бежало несколько его последователей.</p>
   <p>— Господин, помогите! Там свирепствует ужасное чудовище! Оно уже уничтожило многих ваших верных слуг и продолжает их убивать! Мы бессильны против его неукротимой ярости! — наперебой закричали они, бросаясь к своему господину и повелителю.</p>
   <p>— Этого не может быть! — гневно воскликнул тот, кто некогда был Жозефом Моро. — В каждом из вас достаточно силы, которую я дал вам, чтобы противостоять почти любому врагу.</p>
   <p>— Господин, он разрывает нас, как тряпичные куклы! От ударов его лап разлетаются в стороны и падают искромсанными сильнейшие из нас. Господин, просим вас, помогите, или у вас скоро не останется ваших преданных последователей! — отчаянно кричали падшие монахи, прячась за спину бывшего епископа.</p>
   <p>Инквизитор уже не сомневался, что они говорят сущую правду. Дикий, безумный рев, огласивший совсем недавно своды Нейской башни и потрясший ее до самого основания, безмерно удивил и обеспокоил его. Ожидая, когда к нему притащат схваченного и скрученного наглеца, этого нечестивца, якшавшегося с ненавистными, однажды уже помешавшими ему людьми, он неожиданно ощутил всплеск той самой неведомой силы, что отчетливо чувствовал в проникшем в его башню непрошенном визитере. Настороженно прислушиваясь к этому возмущению неизвестного ему источника силы, он услышал донесшиеся сверху вопли, грохот и могучее рычание. Вначале он считал, что его верные слуги сами справятся с любой неожиданностью, но звуки необычной схватки становились все громче и все неистовее. Кто-то ревел и рычал, и крики его последователей становились все ближе и все отчаяннее. Отказываясь верить своим ушам, Инквизитор внезапно ощутил, как один за другим угасают его верные слуги, растворяясь во мраке. Он чувствовал связь с каждым из них, если они находились поблизости, ведь это он вырвал их из оков смерти, совершив над каждым ритуал "Рекреаре", и наделил новой силой. И теперь вдруг эта связь начала обрываться, угасая и бесследно растворяясь в пространстве. Тогда он осознал, что ситуация выходит из-под контроля, и, более не мешкая, решил вмешаться лично.</p>
   <p> Дойдя пружинистым, разгневанным шагом до лестницы, ведущей с третьего этажа на второй, он принялся подниматься по витым ступенькам. Сзади за ним осторожно шло несколько лжемонахов. Звуки яростной схватки были уже совсем близко. Проклятый Инквизитор вдруг ощутил, как стремительно начали угасать многие огоньки связи с его последователями. Связь оборвалась уже с десятками из них. Он отказывался этому верить.</p>
   <p>Последний изгиб лестницы уже открывал ее конец и показавшийся второй этаж. Постукивая посохом по каменным ступенькам, Инквизитор сделал пару шагов, и тут наверху появился один из его доминиканцев. Он пятился назад, одной рукой словно стараясь заслониться от чего-то неведомого. Громко вскрикнув и выставив нож, он попытался увернуться от чего-то, что еще не было доступно взору Инквизитора, как вдруг огромная темная громада в один миг смяла его фигуру, выпрыгнув словно из ниоткуда, и с хрустом принялась разрывать подмятую под себя жертву. От невероятного зрелища у Инквизитора захватило дух, но он быстро взял себя в руки. Направив свой посох на терзающего доминиканца зверя, Инквизитор хрипло рявкнул короткое заклинание. Конец посоха ярко осветился. Из его гладкого дерева засочились крупные тягучие зеленые капли, которые вихрем устремились к протянутому в направлении зверя концу и запылали на нем, собравшись в светящуюся зеленую сферу, испускавшую  во все стороны сполохи призрачного пламени.</p>
   <p>— Вы правы, дети мои. Вам с ним не справиться. Это должен сделать я, — сказал падший епископ, делая кучковавшимся за ним последователям знак отступить.</p>
   <p>Услышав его речь, оборотень резко развернулся к нему. Его глаза, горевшие безумным желтым огнем, сверкнули при виде новой жертвы. Встав на задние лапы и вытягивая оскаленную, чудовищную пасть в сторону Инквизитора, зверь издал тот самый оглушительный рев, который первым возвестил о его появлении обитателям Нейской башни.</p>
   <p>— Слушайте меня, дети мои! — закричал Проклятый Инквизитор, пытаясь перекричать сотрясавший стены рев. — Отступайте и запритесь! Я уничтожу его сам! Я больше не хочу терять никого из вас! Отступайте!</p>
   <p>С низким рыком оборотень гигантским скачком бросился вниз по лестнице на стоявшую в белоснежных епископских одеяниях фигуру, державшую в руках посох с ярко пылающей на конце зеленой сферой.</p>
   <p> Инквизитор имел представление о природе оборотней. Он почерпнул сведения о них в соответствующих книгах тайной библиотеки в подвалах башни. Едва глаза падшего епископа увидели выскочившего на одного из его верных доминиканцев зверя, как он тут же понял, кто является причиной охватившего башню смятения. Так вот что за сила таилась в этом человеке. Невероятно! Оставалось неизвестным, являлся ли этот человек оборотнем сам по себе или обрел способность превращаться в зверя. Кто знает, какие еще возможности таились в этом Шоссе, которого он, к своему великому негодованию, столь недооценил. Являлась ли его звериная мощь источником его силы или же была только одним из ее проявлений? Поразмыслить над этим можно будет немного позже. Инквизитор выставил перед собой посох. Он не собирался убивать оборотня обычным оружием, да и не было у него нужных средств. Под рукой не оказалось ни серебряного клинка, ни стрелы, да оно и понятно. Этот металл остался в прошлом. Падший епископ  рассчитывал совсем на иное. Сконцентрировав свою силу в зачарованном посохе, Инквизитор, приняв боевую стойку, ждал, когда оборотень ударится о него. Энергия заклятья должна была погасить мощь оборотня, отбросив его и обессилив. Тогда Инквизитор добьет чудовище посохом, высасывая его ударами жизненную силу огромного монстра и присоединяя ее к своей собственной. Не моргнув глазом, он встретил налетевшего зверя.</p>
   <p> Сноп зеленых искр озарил лестницу, когда оборотень врезался в выставленный вперед посох. Инквизитор не успел осознать, что произошло, как зверь налетел на него, сбив с ног, и они кубарем покатились вниз по ступенькам. Что есть мочи сжимая в руках посох, Инквизитор пытался оттеснить оскаленную пасть, которая со свирепым рычанием лязгала зубами прямо у его лица. Они катились вниз, и когтистые лапы зверя пытались добраться до плоти жертвы, натыкаясь на зачарованный посох, который с каждым новым ударом все бледнее мерцал огнем зеленой сферы на своей верхушке. Оказавшись в самом низу лестницы подле настежь распахнутых дверей, Инквизитор что есть силы толкнул чудовище посохом, хрипло выкрикнув несколько фраз на исковерканной латыни, после чего отчаянно увернулся и откатился в сторону. Вскочив на ноги, он увидел поднимающегося на лапы зверя, который, ненадолго отброшенный ударом колдовского оружия, снова обратил свою жуткую пасть к Инквизитору. Бывшего епископа пронзил холодный страх. Он понял, какая чудовищная сила бушует в этой антрацитовой громаде. Еще более разъяренный сопротивлением жертвы, зверь опять встал на задние лапы, и его оглушительный рев, вырвавшись из свирепо оскаленной пасти, плотной звуковой волной ударил прямо в лицо Проклятому Инквизитору, сбив в него епископскую тиару и унеся ее куда-то в глубь коридора. Тот понял, что нельзя терять ни секунды. Огонь его посоха поблек, не выдерживая яростного напора наполнявшей оборотня мощи. Инквизитор, снова выставив перед собой свое оружие, принялся громко выкрикивать зловещие слова, с каждым из которых вся его нечестивая сила перетекала из слабеющего тела в посох, заставляя ослепительно засиять зеленую сферу. Уцелевшие лжемонахи, разбегавшиеся по всей башне, умершие и вновь поднятые своим проклятым хозяином, зашатались и стали падать на пол. Сила, данная им их господином, стекалась к нему, проходя через его тело и концентрируясь в ослепительно сиявшей верхушке посоха. Холодное зеленое пламя факелов, затрепетав, стало угасать, погружая коридоры и комнаты Нейской башни в резко подступившую темноту. Казалось, сами башенные стены вздрогнули и мелко завибрировали.</p>
   <p>Коротко рыкнув, оборотень бросился на Инквизитора. Тот, еле стоя на ногах от бессилия, что есть мочи возопил последнее слово. Ослепительная сфера, озарив все вокруг яркой вспышкой, метнулась навстречу настигающему свою добычу зверю. Сконцентрированное зеленое пламя ударило оборотня в грудь, но не смогло причинить вреда древнему злу, таящемуся в глубине зловеще сверкающего изумруда. Оно разбилось и разлетелось в разные стороны, обдав взъерошенную шерсть чудовища сияющими сполохами, стремительно растворившимися в воздухе. В следующее мгновение оборотень настиг Проклятого Инквизитора.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p> Сознание медленно возвращалось. Сначала послышались далекие шумы. Мерный ритмичный гул и постукивание…  Потом перед возвращавшимся из небытия внутренним взором возник свет. Вначале совсем тусклый, он становился все ярче и стал плавать перед глазами расплывающимися бесформенными пятнами. Замелькали зеленые огни, вспыхивая ослепительными искорками, кружась в стремительном хороводе и вычерчивая причудливые узоры. Слух ощутил призрачные, далекие крики, грохот и резкие хриплые слова на исковерканной латыни. Эти звуки, словно далекий отголосок неведомого сражения, пронеслись словно вихрем овеяв возвращающийся в тело разум, и стремительно умчались прочь, оставив после себя зияющую черноту, наполненную тихим, высоким, постепенно угасающим звоном. Внезапно чувство смертельной опасности выскочило из глубин подсознания, выстрелив во все тело молниеносный тревожный импульс. Он в беде! Враги близко! Повинуясь этому импульсу, тело инстинктивно напряглось, и его немедленно охватили болезненные ощущения. Боль вернула разум к действительности. Сознание, мгновенно очнувшись, лихорадочно заметалось под черепной коробкой. Что со мной? Где я? Что происходит? В мозгу немедленно мелькнули образы последних событий, которые запечатлела память — толпу преследователей в глубинах Нейской башни, отчаянное бегство в тюремный сектор, запертую дверь и жуткий грохот, который производили колотящие в нее лжемонахи. А потом? А потом он решил подороже продать свою жизнь и выпил содержимое оранжевого флакона. Дальше был черный провал. Ни единого отрывка воспоминаний. Осталось только ощущение жуткой, скрутившей его боли, которая, казалось, выжимала из него все жизненные соки, превращая нервы и сухожилия в натянутые канаты, в которые одновременно принялись вгрызаться тысячи острых игл. Полнейшая тьма и никаких даже самых маленьких обрывков того, что последовало за этим. Неужели его пленили и он сейчас в руках этих тварей, на одном из тех отвратительных, гнусных столов, которые он во множестве видел на третьем подземном этаже? От этой отчаянной мысли, леденящим холодом обдавшей все его существо, Шосс, уже в достаточной мере ощущавший контроль над своим телом, немедленно разлепил глаза, и его дикий взор сразу же наткнулся на фигуру в коричневой рясе, поверх которой был накинут простой деревянный крест. Нет, не крест — распятие! Кустистые брови на морщинистом лице казались до боли знакомыми. В следующее мгновение Шосс узнал брата Антония. Волна облегчения, смешанного с глубочайшим недоумением, охватила его взвинченные нервы.</p>
   <p>— Святой отец, как же я рад вас видеть, — произнес Шосс неровным срывающимся голосом, облизывая сухие губы.</p>
   <p>Монах живо обратил к нему свой взор, повернувшись всем телом. Глазам Шосса предстало внутреннее убранство кареты. Незатейливые занавески на окнах, мягкое кожаное сиденье, на котором восседал монах, веселенькая обивка стен, из которой с симметричными промежутками торчали декоративные шляпки позолоченных гвоздиков. Шосс понял, что лежит на полу, но ощущал он под собой что-то невероятно мягкое, а отнюдь не жесткую поверхность пола. Он пошевелил руками. Кажется, что-то похожее на мех.</p>
   <p>— У меня что, дежа-вю? — сиплым голосом поинтересовался Шосс, прежде чем брат Антоний успел что-либо ответить. — Кажется, я уже имел честь путешествовать в вашем обществе подобным образом. Как же все-таки я рад вас видеть! Что произошло?</p>
   <p>— Как ты? Как себя чувствуешь? — взволнованно спросил монах, наклоняясь к Шоссу, заглядывая ему под веки и щупая пульс, как врач-любитель.</p>
   <p>— Паршиво. Словно имел честь свалиться с огромного обрыва и катился вниз до тех пор, пока не потерял сознание. Кажется, у меня на теле ни одного живого места. Не то чтобы очень болело, просто такое чувство, что каждая, даже самая крохотная часть тела получила свою долю тумаков. И еще меня охватывает сильнейшая слабость, — доложил Шосс, сосредоточившись на внутренних ощущениях.</p>
   <p>— Понятно. На-ка, выпей это, — сказал брат Антоний, подсовывая ему фляжку с какой-то булькавшей там жидкостью.</p>
   <p>— Что это? — подозрительно спросил Шосс, принюхиваясь к фляжке с недоверчивым видом.</p>
   <p>— Всего лишь бренди. Выпей, это придаст тебе немного сил.</p>
   <p>Монах придержал голову Шосса, пока тот, морщась, сделал несколько глотков. Горячительный напиток пролился в желудок, где немедленно стал разгораться огонь, который кровь принялась разносить по всему телу.</p>
   <p>— Так вот что пьют святые отцы, — усмехнулся Шосс, закашлявшись. — Из ваших личных запасов?</p>
   <p>— Ну, раз остришь, значит, все в порядке, — заметил монах, выпрямляясь на своем сиденье, но все еще озабоченно глядя туда, где на нескольких пышных перинах, сложенных на полу, поверх которых была постелена большая медвежья шкура, лежал тот, кто совсем недавно покинул замок Рабле с его благословением.</p>
   <p>— Плохо вы меня знаете, святой отец. Я буду это делать даже при смерти. Кстати, о ней — я думал, что уже мертв. Собирался удостовериться, действительно ли загробный мир таков, как о нем рассказывают, или же все байки не соответствуют действительности, — хмыкнул Шосс. — Что случилось? Как я оказался здесь?</p>
   <p>— Прежде чем я расскажу, может быть, ты сначала поведаешь мне все, что помнишь? — предложил брат Антоний. — Думаю, так будет более правильно в хронологическом порядке.</p>
   <p>Шосс пожал плечами. Ну, так и быть. После того, как перед его глазами возник не кто иной как герцог де Медина, а отнюдь не Проклятый Инквизитор, Шосс был вне себя от радости и решил не спорить со святым отцом из-за такой мелочи.</p>
   <p>— Ну, что же, — сказал он, пытаясь заставить свой голос звучать ровно и уверенно. — Думаю, мой рассказ будет не лишен интересных деталей.</p>
   <p> Шосс изложил монаху все то, что приключилось с ним с тех пор, как он вступил в примеряющий осенний наряд Шеронский лес. Он рассказывал без прикрас, но и не короткими сухими словами, лишающими повествование жизни. Шосс поведал, как проник в башню и как ему казалось, что позади него что-то происходит. Как натолкнулся на засаду и как думал, что все пропало. Рассказал про свой неожиданный разговор с Проклятым Инквизитором, который вещал откуда-то снизу из-за спин своих адептов. Упомянул про то, как считал, что дело начинает принимать благоприятный оборот. Потом все рухнуло. Шосса, как зайца, загнали в тупик, где он понял, что это конец. Выхода не было. Решив подороже продать свою жизнь, он до дна выпил жидкость из оранжевого флакона. Потом — полный провал, закончившийся тем, что он очнулся тет-а-тет с братом Антонием.</p>
   <p> Тот выслушал Шосса самым внимательным образом. Когда он закончил, монах кивнул головой с удовлетворенным видом.</p>
   <p>— Ну, теперь, по крайней мере, становится до конца понятным то, что мы обнаружили, — сказал он.</p>
   <p>— Ваша очередь открыть мне, как я сюда попал и что вообще произошло, — сказал Шосс. — Кстати, святой отец! Вы же были в замке. Как? Куда мы вообще едем? — добавил он удивленно.</p>
   <p>— Из замка я выехал следом за тобой, — ответил брат Антоний. — Я решил, что пора мне лично наведаться туда, где тридцать лет  назад я не довел начатое до конца. Нужно было победить своих демонов. Едем мы сейчас назад в замок Рабле.</p>
   <p>— А как я оказался тут? Что произошло?</p>
   <p>— Сейчас расскажу, — кивнул монах, ощущая исходившее от Шосса нетерпение.</p>
   <p>Брат Антоний находился в Мерсье, когда прискакал донельзя взволнованный начальник отряда, который, по просьбе самого Шосса, занял позицию у дороги на краю болота. Он сказал, что происходит что-то невиданное. Болото, булькая и волнуясь, всасывается в землю и тает на глазах. Туман его испарений рассеивается, а из стремительно отступающей топи показывается прежде недоступная дорога. Герцог поднял людей, и они большим отрядом поскакали к болоту. Сообщение рыцаря ничуть не было приукрашено. Скорее наоборот, с того момента все переменилось еще более явственно. Трясина почти исчезла, оставив после себя лужи коричневой жижи, стремительно высыхающую на солнце зеленую ряску, гнилые коряги и листья болотной травы. Дорога, все еще вязкая и покрытая слоем тины, более не была затоплена водой в том месте, где прежде уходила в самое сердце черной топи. Теперь она снова стала проезжей.</p>
   <p>В сердце герцога затрепетала великая надежда. Кликнули добровольцев. Двое всадников осторожно пересекли ранее недоступный участок, который подсыхал на глазах, и проехали до другого конца того, что еще совсем недавно было необъятным, огромным болотом, а теперь быстро превращалось в пустырь с остатками болотной растительности, над которыми еще клубилась дымка сырости и испарений, разрываемая и разносимая вокруг легким ветерком. Добровольцы вернулись, доложив, что проезд свободен. Дорогу больше ничто не блокирует. Опасаясь очередного нечестивого колдовства, герцог послал сначала небольшой отряд, который благополучно достиг противоположного края леса. Отправленный назад гонец сообщил, что все в порядке. Тогда все остававшиеся всадники, пришпорив коней, рванулись вперед. Когда впереди показалась Нейская башня, герцог от волнения едва смог усидеть в седле. Отряд въехал во двор. Брат Антоний разослал  нескольких человек, чтобы они объезжали рассредоточенные по лесу посты и заставы с приказом немедленно двигаться к башне. Один гонец отправился с вестями в Мерсье. Герцог, рыцари и монахи наконец вошли по своды того, что тридцать лет было скрыто от глаз людей наложенным заклятьем. Еще наверху братьям ордена Кары Господней стали попадаться недвижные тела нечестивых последователей Проклятого Инквизитора. Они лежали в самых разнообразных позах без признаков своей неестественной жизни и без видимых физических повреждений. В подземельях башни царил кромешный мрак. При свете зажженных факелов отряд медленно продвигался вглубь, заглядывая в каждый закоулок. Когда они дошли до второго подземного этажа, то стали натыкаться на изуродованные тела падших монахов. На каменных стенах виднелись глубокие следы царапин, нанесенные чем-то невероятно твердым и острым. Чем дальше пришедшие продвигались вперед, тем больше разорванных трупов они находили. Тут и там валялись части тел, вырванные куски плоти, оторванные конечности и головы. Немного впереди глазам продвигающегося отряда открылось настоящее побоище. Здесь тела адептов Проклятого Инквизитора громоздились одно на другое, заполоняя собой коридор. Истерзанные и исковерканные, они зияли огромными ранами, вырванными конечностями и рассеченными внутренностями. Все вокруг носило следы могучей разрушительной силы, которая вырвалась на свободу и принялась безжалостно вымещать свою ярость на тех, кто подвернулся ей на пути. Глубокие борозды на стенах и дверях и вид обезображенных и разорванных в клочья тел сказали герцогу о многом. Если не сам Проклятый Инквизитор своими темными чарами выпустил на волю какое-то чудовище, то брату Антонию было известно, кто это еще мог быть. Он приказал людям находиться в полной боевой готовности. В случае возможного нападения обычное оружие оказалось бы бессильным. Было велено достать стрелы с серебряным наконечником, а монахи держали наготове бутылки со святой водой. Отряд, соблюдая всю возможную осторожность, продвигался дальше. На третьем подземном этаже, на площадке у лестничных дверей показалось что-то белое. На полу лежали разорванные останки того, на ком угадывались епископские одеяния. Рядом валялся сломанный посох. Истерзанное тело, части коего были разбросаны вокруг, перевернули на то, что оставалось от спины, из которой были вырваны куски, и сквозь рваные края некогда белоснежной ткани виднелись сочащиеся кости позвоночника и осколки перемолотых ребер. Лицо этих останков, рассеченное глубокими порезами, брат Антоний немедленно узнал. Жозеф Моро нашел свой конец. Нашел уже во второй раз, и герцог поклялся над останками, которые приказал немедленно собрать и вынести под открытое небо, что больше падший епископ никогда не потревожит своим присутствием этот мир.</p>
   <p>Гораздо глубже было найдено неподвижное нагое тело Шосса. Он распростерся на каменном полу, холодный и мертвенно бледный. Черный бархатный мешочек, в котором он скрывал изумруд, должно быть, где-то затерялся. "Волчий глаз" загадочно посверкивал своими зелеными гранями в свете факелов. Брат Антоний бросился к своему посланнику. Обнаружив в теле признаки жизни, он накрыл его поданными ближайшими воинами плащами и приказал осторожно доставить наверх.</p>
   <p>К логову Проклятого Инквизитора со всех сторон стекались воины, рыцари и монахи, которыми орден наводнил округу. Под руководством герцога де Медина они занялись зловещей Нейской башней.</p>
   <p>— Едва только я убедился, что дело поставлено в соответствии с моими распоряжениями, я оставил командовать вместо себя мудрого и опытного монаха, весьма достойного брата. Сам же приказал погрузить тебя в эту карету и в сопровождении вооруженной охраны немедленно отправился в замок Рабле, — закончил брат Антоний свой рассказ.</p>
   <p>— Значит, Проклятый Инквизитор мертв? — вопросил Шосс.</p>
   <p>— Да. Мертв и предан забвению. Перед тем как отправиться с тобой, я лично присутствовал при том, как его нечестивый прах был сожжен и развеян по ветру. Больше он никогда не восстанет и не потревожит этот мир своими отвратительными деяниями. Теперь он отправился прямиком в ад, и его черная душа получит заслуженное возмездие.</p>
   <p>— Невероятно. Последнее, что я помню, это как меня загнали в угол. Кто бы мог подумать, что все так обернется для того, кто полагал, что вот-вот расправится со мной каким-нибудь особо изощренным образом. Выпивая это зелье, я хотел лишь впасть в безумное исступление, чтобы постараться убить как можно больше этих тварей и самому чувствовать как можно меньше, — задумчиво произнес Шосс.</p>
   <p>— А в результате ты спровоцировал трансформацию, — мрачно сказал брат Антоний. — То, что я видел, ужаснуло меня, хотя я не испытываю ни малейшего сожаления о судьбе этих чудовищных извергов. Господь всемогущий, страшно представить, что ты мог бы натворить, оказавшись на свободе среди людей!</p>
   <p>— Мне нечего было терять. И людей там не было. А в итоге все закончилось плачевно именно для Проклятого Инквизитора, — заметил Шосс не без удовлетворения.</p>
   <p>— Об этом мы еще поговорим. Сейчас я доставлю тебя в Рабле, дабы убедиться, что за тобой установлен должный уход. Не буду скрывать, как многим тебе обязан орден. Отныне можешь рассчитывать на мою помощь и поддержку в полной мере, — сказал монах и снова протянул Шоссу фляжку.</p>
   <p>Тот был весьма рад услышать это. Выхватив из рук монаха предложенный предмет, он принялся глотать горячительную жидкость. Тело окутало блаженное тепло. Голова немного закружилась от выпитого, но Шоссу это нравилось. Теперь все будет хорошо. Теперь брат Антоний сможет наконец позаботиться о нем должным образом, сосредоточив усилия не на зловещей Нейской башне, а на том, чтобы раз и навсегда покончить с проклятием "Волчьего глаза".</p>
   <p>— Что будет с башней? — спросил он наконец. — Кстати, заклятие, как я понял, спало?</p>
   <p>— Да. Полагаю, что Жозеф Моро, пытаясь справиться с чудовищем, которое стремительно превращало его логово и последователей в кровавое месиво, собрал все свои силы в короткой решающей схватке, тем самым обескровив своих адептов и лишив башню защиты. Собрал, но его силы не сумели совладать с древним злом, таящимся в этом изумруде. Я не вижу в этом ничего необычного. Инквизитор не мог воспользоваться тем, что доступно любому служителю церкви и простому человеку. Он хотел справиться с тобой своей темной силой. Но ее не хватило, чтобы преодолеть проклятье, наложенное могущественным древним демоном. Оборотня, в который камень превращает носителя, можно убить, но гнездящееся в нем зло не под силу уничтожить таким, как Проклятый Инквизитор. Он не понял этого и сам был повержен разрушительной силой неукротимого безумия вырвавшегося на свободу зверя, — каким-то тихим и даже немного торжественным голосом произнес монах.</p>
   <p>— Все это, несомненно, впечатляет, но я смею надеяться, что вы теперь приложите все усилия, чтобы избавить меня от этой штуки, — несколько нервно сказал Шосс.</p>
   <p>— Несомненно, Шарль. Я безмерно благодарен тебе за твою самоотверженную помощь, однако лишний раз получил возможность убедиться в разрушительной силе этого камня, которая постоянно стремится вырваться на волю. Рано или поздно ей это удастся, и все человеческие жертвы падут на головы тех, кто не сумел с ней совладать. Я обещаю тебе, что отныне займусь твоим делом, — а ведь дело о Наследии теперь касается и тебя, — самым тщательным образом.</p>
   <p>— Рад слышать, — произнес Шосс, почувствовав вдруг, как от усталости у него слипаются глаза. — Поверьте, мне не больше вашего импонируют свойства этого проклятого изумруда, который с пугающей периодичностью берет надо мной власть и превращает в кровожадное чудовище.</p>
   <p>— Я верю, все будет хорошо, — ласковым голосом сказал брат Антоний.</p>
   <p>— Вы полагаете?</p>
   <p>— Да. В Рабле я оставлю тебя на попечении ученых братьев, а сам вернусь к Нейской башне. Я собираюсь лично проследить, чтобы она была очищена от скверны и зло, некогда зародившееся под ее сводами, больше никогда не вернулось. Когда я снова прибуду в замок, ты уже будешь вполне здоров, и, думаю, Ученому Совету найдется, что сказать нам касательно твоего необычного сновидения.</p>
   <p>— Нет-нет, все вопросы потом, — строго сказал монах, видя, как оживился Шосс и с его уст уже готовы были сорваться какие-то слова. — Сейчас ты должен отдыхать. Нравится тебе или нет, но я этого настоятельно требую.</p>
   <p>Шосс, чувствовавший безмерную усталость, решил с ним не спорить. Поняв, что брат Антоний и в самом деле теперь позаботится о нем наилучшим образом, он отдался овладевающей им дремоте и вскоре уснул в стремительно мчавшейся карете, державшей путь к далекому замку Рабле. Монах, удостоверившись, что Шарль благоразумно последовал его требованию и задремал, некоторое время молча смотрел на него, раздумывая, какое все же удивительное влияние на многие события оказал этот неожиданно вторгшийся в судьбу ордена человек. Поистине, должно быть, здесь не обошлось без вмешательства самого Провидения.</p>
   <p> Потом брат Антоний перевел взгляд за окно кареты, где стремглав проносились деревья, примерявшие осенний наряд. Его мысли переключились на удалявшуюся с каждой секундой Нейскую башню, где сейчас братья ордена приступили к долгой и кропотливой работе. Он будто прямо отсюда видел блестящие панцири благородных рыцарей, посвятивших себя служению добру в рядах ордена, молчаливых монахов, которые усердно и старательно принялись дюйм за дюймом стирать из памяти древних камней малейшие отголоски зла, доблестных воинов, которые уже много недель несли караул в дебрях таинственного Шеронского леса. Братья ордена выполняли взятую на себя работу с тихой, спокойной уверенностью, что делают хорошее и праведное дело. Они знали, что никто и никогда не узнает об их трудах, добровольно взваленных на свои плечи. Просто так было нужно. Они не могли иначе. Они пришли в орден по зову сердца и посвятили свои жизни служению его благородным целям. И им предстояло еще немало потрудиться, чтобы очистить эту землю от скверны и чтобы в созданном Господом мире больше никто и никогда не слышал имени Жозефа Моро, Проклятого Инквизитора.</p>
   <empty-line/>
   <subtitle>КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ</subtitle>
  </section>
 </body>
 <binary id="naslediepart2tit.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4Qg0RXhpZgAATU0AKgAAAAgABwESAAMAAAABAAEAAAEaAAUAAAABAAAAYgEbAAUAAAAB
AAAAagEoAAMAAAABAAMAAAExAAIAAAAeAAAAcgEyAAIAAAAUAAAAkIdpAAQAAAABAAAApAAA
ANAABFNJAAAnEAAEU0kAACcQQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNiAoV2luZG93cykAMjAxMzow
NToxOCAxOTowMjozMQAAA6ABAAMAAAAB//8AAKACAAQAAAABAAACU6ADAAQAAAABAAADSgAA
AAAAAAAGAQMAAwAAAAEABgAAARoABQAAAAEAAAEeARsABQAAAAEAAAEmASgAAwAAAAEAAgAA
AgEABAAAAAEAAAEuAgIABAAAAAEAAAb+AAAAAAAAAEgAAAABAAAASAAAAAH/2P/tAAxBZG9i
ZV9DTQAB/+4ADkFkb2JlAGSAAAAAAf/bAIQADAgICAkIDAkJDBELCgsRFQ8MDA8VGBMTFRMT
GBEMDAwMDAwRDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAENCwsNDg0QDg4QFA4ODhQU
Dg4ODhQRDAwMDAwREQwMDAwMDBEMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwM/8AAEQgA
oABxAwEiAAIRAQMRAf/dAAQACP/EAT8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAMAAQIEBQYHCAkKCwEA
AQUBAQEBAQEAAAAAAAAAAQACAwQFBgcICQoLEAABBAEDAgQCBQcGCAUDDDMBAAIRAwQhEjEF
QVFhEyJxgTIGFJGhsUIjJBVSwWIzNHKC0UMHJZJT8OHxY3M1FqKygyZEk1RkRcKjdDYX0lXi
ZfKzhMPTdePzRieUpIW0lcTU5PSltcXV5fVWZnaGlqa2xtbm9jdHV2d3h5ent8fX5/cRAAIC
AQIEBAMEBQYHBwYFNQEAAhEDITESBEFRYXEiEwUygZEUobFCI8FS0fAzJGLhcoKSQ1MVY3M0
8SUGFqKygwcmNcLSRJNUoxdkRVU2dGXi8rOEw9N14/NGlKSFtJXE1OT0pbXF1eX1VmZ2hpam
tsbW5vYnN0dXZ3eHl6e3x//aAAwDAQACEQMRAD8A4BJJJJSkkkklKSSVmvButqbbWWndw0mD
ILmuBn2/Rb6m9JTWSVkdPyzw1p/tD4d1EYd/qekQGuIJbJ0JBLAyR+fZY3YxJSBJGdiXNBLt
oAaXfS7D6XCCkpSSSSSlJJJJKUkkkkp//9DgEkkklKSSSSUpKAkkkpUDwSgJJJKVASSSSUpJ
JJJSkkkklKSSSSU//9HgEkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSU//S4BJJ
JJSkkkU42UHvrNNgfUN1rCxwcxv79rY3Vs/rpKRJJ9rtgftOwktD4O0uA3Fm/wCjv2u3bFNu
NkvqN7KbHUgEmwNJbDfpv3AfQZ+fZ9BJSNJPtds9TafTnbvg7d0b9m/6O/Z79iKcLNDDYca4
MDd5ea3QGc+ru2/zW3/CfQSUhSRq8TMtYH1Y9tjDMPYxzmnb9P3Nb+Z+eojHyD6cVPPr/wAz
DT+k7fodP0vu/wBGkpGkjMw82wTXj2vAcWEtrcRuH0q/a3+cb+4hOa5ri1wLXNJa5rhBBBhz
XNP0XNSUskkkkpSSSSSn/9PgEkkklLWAuY5o1JBAHmQt3MyMZ/UetFgr/TY1ra7xbuFjnegQ
1kv9J77PTf7K1hpJKdXdS/p2T0jeGvZS3JqtNrPSOSybLG1f8Jfj5N+J/Oe+yin+w3UCH5w6
ng31147qmCo72tfS0VNx7MF+N/SNzf0lPpspfVkMf6n+EWWYbG72zqJET/VlNvr53D4yElOn
jlv2a7pTrGNrfjDIY4vbsGXWftVf6Td6e99D7Omf10W/bazFFJqruZi4zTmC5u9orqtrycT0
A/1HWW+oyn0Kmb7f5v8Awixt9f7w+8Jb6xruAI7yElOzgY9lGdiUuNbBTRex36ar+fyKr2Oq
/nP5ze/HxP69aWFZVjHoTnloyMZ5Za2wtAxw3KfdY+5rj7LtjvoXM/Q/zn89/NY42GQIMDUc
6eaXqMnVwk+fKSnVr9H9n2UvqqyHHNyXNrdcxhaH0toqyG7rGsez1fdv+h+iVDJDxkWCy0ZD
w6H3g7g9w+m9tn+E93+F/wAL/OIUBJJSkkkklKSSSSU//9TgEkkklKSSSSU2m9U6kyplLcl7
aqwGsYNsAN+g1vt3e1S/a3UnW1vtybCGOBkBkgfRdt9u1ztj3/TVNJJTrftjc2X5WZvl4aA2
iA0n9GfojbuZ/OMZ/wCk0zOsQ2sOy84FoG8N9EgOjb7HOG6xv0v51ZSSSm7b1bOJdXXk2HHJ
G1lgZJDS17Rbsbtd72Jftnq2v60/3TOjO/0vzFSSSUoAAQOBwkkkkpSSSSSlJJJJKf/V4BJJ
JJSkkkklKVjCsxG2Rl1h7CQQ8ydu1tnsLW+7Zc91W7b/AKNV0klN9zukipnphpuaGMf6jbCx
4YX+veNh3Nsy2vq9L/Rejd/M2WVpnP6ZbSQ5raLNlTg6pjt2/ZaciuHbmOb6/wBnZ9Kv2f4X
9GqKSSmzecM4lIpDRkDZ6xAcD/Nj1Jc72O/T7voqskkkpSSSSSlJJJJKUkkkkp//1uASSSSU
pJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJT/9fgEkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSU
pJJJJSkkkklKSSSSU//Q4BJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklP/2f/t
FMRQaG90b3Nob3AgMy4wADhCSU0EBAAAAAAADxwBWgADGyVHHAIAAALuMAA4QklNBCUAAAAA
ABCXtfkKepjRU037f6RWii1rOEJJTQQ9AAAAAAPQAgAAACBuaVcAAAAARgBsAGkAcABwAGkA
bgBnAEIAbwBvAGsAIABQAHIAaQBuAHQAZQByAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAEE
AgXcAMQCU++AAQEACQCaCzQIZAABAA8AWAICAAEAWAIDAAEAQQA0AAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAQAAAAAAAAADAAAAAgAAAAEAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAFBSSVZCMAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAYAAAAAAAQJxAnECcAABAnAAAAAAAAAAAAAMQC
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAwAAAAAAAAAAABAAUDQDACiIBAAAAAAAAAAAAAAA
AQAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA57FLTAMAAAAFAAoA/wAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAEA
AQAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAADhCSU0EOgAAAAABHwAAABAAAAAB
AAAAAAALcHJpbnRPdXRwdXQAAAAFAAAAAFBzdFNib29sAQAAAABJbnRlZW51bQAAAABJbnRl
AAAAAEltZyAAAAAPcHJpbnRTaXh0ZWVuQml0Ym9vbAAAAAALcHJpbnRlck5hbWVURVhUAAAA
FQBGAGwAaQBwAHAAaQBuAGcAQgBvAG8AawAgAFAAcgBpAG4AdABlAHIAAAAAAA9wcmludFBy
b29mU2V0dXBPYmpjAAAAFQQfBDAEQAQwBDwENQRCBEAESwAgBEYEMgQ1BEIEPgQ/BEAEPgQx
BEsAAAAAAApwcm9vZlNldHVwAAAAAQAAAABCbHRuZW51bQAAAAxidWlsdGluUHJvb2YAAAAJ
cHJvb2ZDTVlLADhCSU0EOwAAAAACLQAAABAAAAABAAAAAAAScHJpbnRPdXRwdXRPcHRpb25z
AAAAFwAAAABDcHRuYm9vbAAAAAAAQ2xicmJvb2wAAAAAAFJnc01ib29sAAAAAABDcm5DYm9v
bAAAAAAAQ250Q2Jvb2wAAAAAAExibHNib29sAAAAAABOZ3R2Ym9vbAAAAAAARW1sRGJvb2wA
AAAAAEludHJib29sAAAAAABCY2tnT2JqYwAAAAEAAAAAAABSR0JDAAAAAwAAAABSZCAgZG91
YkBv4AAAAAAAAAAAAEdybiBkb3ViQG/gAAAAAAAAAAAAQmwgIGRvdWJAb+AAAAAAAAAAAABC
cmRUVW50RiNSbHQAAAAAAAAAAAAAAABCbGQgVW50RiNSbHQAAAAAAAAAAAAAAABSc2x0VW50
RiNSbHRAtD//uAAAAAAAAAp2ZWN0b3JEYXRhYm9vbAEAAAAAUGdQc2VudW0AAAAAUGdQcwAA
AABQZ1BDAAAAAExlZnRVbnRGI1JsdL/gAAAAAAAAAAAAAFRvcCBVbnRGI1JsdAAAAAAAAAAA
AAAAAFNjbCBVbnRGI1ByY0BZAAAAAAAAAAAAEGNyb3BXaGVuUHJpbnRpbmdib29sAAAAAA5j
cm9wUmVjdEJvdHRvbWxvbmcAAANKAAAADGNyb3BSZWN0TGVmdGxvbmcAAAAAAAAADWNyb3BS
ZWN0UmlnaHRsb25nAAACUgAAAAtjcm9wUmVjdFRvcGxvbmcAAAAAADhCSU0D7QAAAAAAEABH
//8AAgACAEf//wACAAI4QklNBCYAAAAAAA4AALvjjjkAAAAAP4AAADhCSU0D8gAAAAAACgAA
////////AAA4QklNBA0AAAAAAAQAAAB4OEJJTQQZAAAAAAAEAAAAHjhCSU0D8wAAAAAACQAA
AAAAAAAAAQA4QklNJxAAAAAAAAoAAQAAAAAAAAACOEJJTQP1AAAAAABIAC9mZgABAGxmZgAG
AAAAAAABAC9mZgABAKGZmgAGAAAAAAABADIAAAABAFoAAAAGAAAAAAABADUAAAABAC0AAAAG
AAAAAAABOEJJTQP4AAAAAABwAAD/////////////////////////////A+gAAAAA////////
/////////////////////wPoAAAAAP////////////////////////////8D6AAAAAD/////
////////////////////////A+gAADhCSU0EAAAAAAAAAgAEOEJJTQQCAAAAAAAKAAAAAAAA
AAAAADhCSU0EMAAAAAAABQEBAQEBADhCSU0ELQAAAAAABgABAAAAEDhCSU0ECAAAAAAAEAAA
AAEAAAJAAAACQAAAAAA4QklNBB4AAAAAAAQAAAAAOEJJTQQaAAAAAAONAAAABgAAAAAAAAAA
AAADSgAAAlMAAAAsBB0EMARBBDsENQQ0BDgENQAuACAEJwQwBEEEQgRMACAASQBJAC4AIAQe
BDEEOwQ+BDYEOgQwACwAIAQ7BDgERgQ1BDIEMARPACAEQQRCBD4EQAQ+BD0EMAAAAAEAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAQAAAAAAAAAAAAACUwAAA0oAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAQAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAQAAAAAQAAAAAAAG51bGwAAAACAAAABmJvdW5kc09iamMAAAABAAAA
AAAAUmN0MQAAAAQAAAAAVG9wIGxvbmcAAAAAAAAAAExlZnRsb25nAAAAAAAAAABCdG9tbG9u
ZwAAA0oAAAAAUmdodGxvbmcAAAJTAAAABnNsaWNlc1ZsTHMAAAABT2JqYwAAAAEAAAAAAAVz
bGljZQAAABIAAAAHc2xpY2VJRGxvbmcAAAAAAAAAB2dyb3VwSURsb25nAAAAAAAAAAZvcmln
aW5lbnVtAAAADEVTbGljZU9yaWdpbgAAAA1hdXRvR2VuZXJhdGVkAAAAAFR5cGVlbnVtAAAA
CkVTbGljZVR5cGUAAAAASW1nIAAAAAZib3VuZHNPYmpjAAAAAQAAAAAAAFJjdDEAAAAEAAAA
AFRvcCBsb25nAAAAAAAAAABMZWZ0bG9uZwAAAAAAAAAAQnRvbWxvbmcAAANKAAAAAFJnaHRs
b25nAAACUwAAAAN1cmxURVhUAAAAAQAAAAAAAG51bGxURVhUAAAAAQAAAAAAAE1zZ2VURVhU
AAAAAQAAAAAABmFsdFRhZ1RFWFQAAAABAAAAAAAOY2VsbFRleHRJc0hUTUxib29sAQAAAAhj
ZWxsVGV4dFRFWFQAAAABAAAAAAAJaG9yekFsaWduZW51bQAAAA9FU2xpY2VIb3J6QWxpZ24A
AAAHZGVmYXVsdAAAAAl2ZXJ0QWxpZ25lbnVtAAAAD0VTbGljZVZlcnRBbGlnbgAAAAdkZWZh
dWx0AAAAC2JnQ29sb3JUeXBlZW51bQAAABFFU2xpY2VCR0NvbG9yVHlwZQAAAABOb25lAAAA
CXRvcE91dHNldGxvbmcAAAAAAAAACmxlZnRPdXRzZXRsb25nAAAAAAAAAAxib3R0b21PdXRz
ZXRsb25nAAAAAAAAAAtyaWdodE91dHNldGxvbmcAAAAAADhCSU0EKAAAAAAADAAAAAI/8AAA
AAAAADhCSU0EFAAAAAAABAAAABU4QklNBAwAAAAABxoAAAABAAAAcQAAAKAAAAFUAADUgAAA
Bv4AGAAB/9j/7QAMQWRvYmVfQ00AAf/uAA5BZG9iZQBkgAAAAAH/2wCEAAwICAgJCAwJCQwR
CwoLERUPDAwPFRgTExUTExgRDAwMDAwMEQwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwB
DQsLDQ4NEA4OEBQODg4UFA4ODg4UEQwMDAwMEREMDAwMDAwRDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwM
DAwMDAwMDAwMDP/AABEIAKAAcQMBIgACEQEDEQH/3QAEAAj/xAE/AAABBQEBAQEBAQAAAAAA
AAADAAECBAUGBwgJCgsBAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAEAAgMEBQYHCAkKCxAAAQQBAwIEAgUH
BggFAwwzAQACEQMEIRIxBUFRYRMicYEyBhSRobFCIyQVUsFiMzRygtFDByWSU/Dh8WNzNRai
soMmRJNUZEXCo3Q2F9JV4mXys4TD03Xj80YnlKSFtJXE1OT0pbXF1eX1VmZ2hpamtsbW5vY3
R1dnd4eXp7fH1+f3EQACAgECBAQDBAUGBwcGBTUBAAIRAyExEgRBUWFxIhMFMoGRFKGxQiPB
UtHwMyRi4XKCkkNTFWNzNPElBhaisoMHJjXC0kSTVKMXZEVVNnRl4vKzhMPTdePzRpSkhbSV
xNTk9KW1xdXl9VZmdoaWprbG1ub2JzdHV2d3h5ent8f/2gAMAwEAAhEDEQA/AOASSSSUpJJJ
JSkklZrwbram21lp3cNJgyC5rgZ9v0W+pvSU1klZHT8s8Naf7Q+HdRGHf6npEBriCWydCQSw
Mkfn2WN2MSUgSRnYlzQS7aAGl30uw+lwgpKUkkkkpSSSSSlJJJJKf//Q4BJJJJSkkkklKSgJ
JJKVA8EoCSSSlQEkkklKSSSSUpJJJJSkkkklP//R4BJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSS
SSUpJJJJSkkkklP/0uASSSSUpJJFONlB76zTYH1DdawscHMb+/a2N1bP66SkSSfa7YH7TsJL
Q+DtLgNxZv8Ao79rt2xTbjZL6jeymx1IBJsDSWw36b9wH0Gfn2fQSUjST7XbPU2n05274O3d
G/Zv+jv2e/YinCzQw2HGuDA3eXmt0BnPq7tv81t/wn0ElIUkavEzLWB9WPbYwzD2Mc5p2/T9
zW/mfnqIx8g+nFTz6/8AMw0/pO36HT9L7v8ARpKRpIzMPNsE149rwHFhLa3Ebh9Kv2t/nG/u
ITmua4tcC1zSWua4QQQYc1zT9FzUlLJJJJKUkkkkp//T4BJJJJS1gLmOaNSQQB5kLdzMjGf1
HrRYK/02Na2u8W7hY53oENZL/Se+z03+ytYaSSnV3Uv6dk9I3hr2UtyarTaz0jksmyxtX/CX
4+Tfifznvsop/sN1Ah+cOp4N9deO6pgqO9rX0tFTcezBfjf0jc39JT6bKX1ZDH+p/hFlmGxu
9s6iRE/1ZTb6+dw+MhJTp45b9mu6U6xja34wyGOL27Bl1n7VX+k3envfQ+zpn9dFv22sxRSa
q7mYuM05gubvaK6ra8nE9AP9R1lvqMp9Cpm+3+b/AMIsbfX+8PvCW+sa7gCO8hJTs4GPZRnY
lLjWwU0Xsd+mq/n8iq9jqv5z+c3vx8T+vWlhWVYx6E55aMjGeWWtsLQMcNyn3WPua4+y7Y76
FzP0P85/PfzWONhkCDA1HOnml6jJ1cJPnykp1a/R/Z9lL6qshxzclza3XMYWh9LaKshu6xrH
s9X3b/ofolQyQ8ZFgstGQ8Oh94O4PcPpvbZ/hPd/hf8AC/ziFASSUpJJJJSkkkklP//U4BJJ
JJSkkkklNpvVOpMqZS3Je2qsBrGDbADfoNb7d3tUv2t1J1tb7cmwhjgZAZIH0Xbfbtc7Y9/0
1TSSU637Y3Nl+Vmb5eGgNogNJ/Rn6I27mfzjGf8ApNMzrENrDsvOBaBvDfRIDo2+xzhusb9L
+dWUkkpu29WziXV15NhxyRtZYGSQ0te0W7G7Xe9iX7Z6tr+tP90zozv9L8xUkklKAAEDgcJJ
JJKUkkkkpSSSSSn/1eASSSSUpJJJJSlYwrMRtkZdYewkEPMnbtbZ7C1vu2XPdVu2/wCjVdJJ
Tfc7pIqZ6YabmhjH+o2wseGF/r3jYdzbMtr6vS/0Xo3fzNllaZz+mW0kOa2izZU4OqY7dv2W
nIrh25jm+v8AZ2fSr9n+F/Rqikkps3nDOJSKQ0ZA2esQHA/zY9SXO9jv0+76KrJJJKUkkkkp
SSSSSlJJJJKf/9bgEkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSU//X4BJJJJSk
kkklKSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSkkkklP/0OASSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJSk
kkklKSSSSUpJJJJT/9k4QklNBCEAAAAAAFUAAAABAQAAAA8AQQBkAG8AYgBlACAAUABoAG8A
dABvAHMAaABvAHAAAAATAEEAZABvAGIAZQAgAFAAaABvAHQAbwBzAGgAbwBwACAAQwBTADYA
AAABADhCSU0EBgAAAAAABwAEAAAAAQEA/+ERTWh0dHA6Ly9ucy5hZG9iZS5jb20veGFwLzEu
MC8APD94cGFja2V0IGJlZ2luPSLvu78iIGlkPSJXNU0wTXBDZWhpSHpyZVN6TlRjemtjOWQi
Pz4gPHg6eG1wbWV0YSB4bWxuczp4PSJhZG9iZTpuczptZXRhLyIgeDp4bXB0az0iQWRvYmUg
WE1QIENvcmUgNS4zLWMwMTEgNjYuMTQ1NjYxLCAyMDEyLzAyLzA2LTE0OjU2OjI3ICAgICAg
ICAiPiA8cmRmOlJERiB4bWxuczpyZGY9Imh0dHA6Ly93d3cudzMub3JnLzE5OTkvMDIvMjIt
cmRmLXN5bnRheC1ucyMiPiA8cmRmOkRlc2NyaXB0aW9uIHJkZjphYm91dD0iIiB4bWxuczp4
bXA9Imh0dHA6Ly9ucy5hZG9iZS5jb20veGFwLzEuMC8iIHhtbG5zOmRjPSJodHRwOi8vcHVy
bC5vcmcvZGMvZWxlbWVudHMvMS4xLyIgeG1sbnM6eG1wTU09Imh0dHA6Ly9ucy5hZG9iZS5j
b20veGFwLzEuMC9tbS8iIHhtbG5zOnN0RXZ0PSJodHRwOi8vbnMuYWRvYmUuY29tL3hhcC8x
LjAvc1R5cGUvUmVzb3VyY2VFdmVudCMiIHhtbG5zOnN0UmVmPSJodHRwOi8vbnMuYWRvYmUu
Y29tL3hhcC8xLjAvc1R5cGUvUmVzb3VyY2VSZWYjIiB4bWxuczpwaG90b3Nob3A9Imh0dHA6
Ly9ucy5hZG9iZS5jb20vcGhvdG9zaG9wLzEuMC8iIHhtcDpDcmVhdG9yVG9vbD0iQWRvYmUg
UGhvdG9zaG9wIENTNiAoV2luZG93cykiIHhtcDpDcmVhdGVEYXRlPSIyMDEzLTA1LTE4VDE2
OjE3OjU4KzA0OjAwIiB4bXA6TWV0YWRhdGFEYXRlPSIyMDEzLTA1LTE4VDE5OjAyOjMxKzA0
OjAwIiB4bXA6TW9kaWZ5RGF0ZT0iMjAxMy0wNS0xOFQxOTowMjozMSswNDowMCIgZGM6Zm9y
bWF0PSJpbWFnZS9qcGVnIiB4bXBNTTpJbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOkUzOUI4NDc5QzJC
RkUyMTFBNEJDODk1MTkzNTUxQjAxIiB4bXBNTTpEb2N1bWVudElEPSJ4bXAuZGlkOjA5RTgz
MkZBQjRCRkUyMTFBNEJDODk1MTkzNTUxQjAxIiB4bXBNTTpPcmlnaW5hbERvY3VtZW50SUQ9
InhtcC5kaWQ6MDlFODMyRkFCNEJGRTIxMUE0QkM4OTUxOTM1NTFCMDEiIHBob3Rvc2hvcDpD
b2xvck1vZGU9IjMiIHBob3Rvc2hvcDpJQ0NQcm9maWxlPSJBZG9iZSBSR0IgKDE5OTgpIj4g
PHhtcE1NOkhpc3Rvcnk+IDxyZGY6U2VxPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0iY3JlYXRl
ZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDowOUU4MzJGQUI0QkZFMjExQTRCQzg5NTE5
MzU1MUIwMSIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxMy0wNS0xOFQxNjoxNzo1OCswNDowMCIgc3RFdnQ6
c29mdHdhcmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNiAoV2luZG93cykiLz4gPHJkZjps
aSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjBBRTgz
MkZBQjRCRkUyMTFBNEJDODk1MTkzNTUxQjAxIiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDEzLTA1LTE4VDE2
OjIyOjIxKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M2
IChXaW5kb3dzKSIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0i
c2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6RTI5Qjg0NzlDMkJGRTIxMUE0QkM4
OTUxOTM1NTFCMDEiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTMtMDUtMThUMTk6MDI6MzErMDQ6MDAiIHN0
RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzYgKFdpbmRvd3MpIiBzdEV2
dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJjb252ZXJ0ZWQiIHN0RXZ0
OnBhcmFtZXRlcnM9ImZyb20gYXBwbGljYXRpb24vdm5kLmFkb2JlLnBob3Rvc2hvcCB0byBp
bWFnZS9qcGVnIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJkZXJpdmVkIiBzdEV2dDpwYXJh
bWV0ZXJzPSJjb252ZXJ0ZWQgZnJvbSBhcHBsaWNhdGlvbi92bmQuYWRvYmUucGhvdG9zaG9w
IHRvIGltYWdlL2pwZWciLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDpp
bnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOkUzOUI4NDc5QzJCRkUyMTFBNEJDODk1MTkzNTUxQjAxIiBz
dEV2dDp3aGVuPSIyMDEzLTA1LTE4VDE5OjAyOjMxKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFn
ZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M2IChXaW5kb3dzKSIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIv
PiA8L3JkZjpTZXE+IDwveG1wTU06SGlzdG9yeT4gPHhtcE1NOkRlcml2ZWRGcm9tIHN0UmVm
Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6RTI5Qjg0NzlDMkJGRTIxMUE0QkM4OTUxOTM1NTFCMDEi
IHN0UmVmOmRvY3VtZW50SUQ9InhtcC5kaWQ6MDlFODMyRkFCNEJGRTIxMUE0QkM4OTUxOTM1
NTFCMDEiIHN0UmVmOm9yaWdpbmFsRG9jdW1lbnRJRD0ieG1wLmRpZDowOUU4MzJGQUI0QkZF
MjExQTRCQzg5NTE5MzU1MUIwMSIvPiA8L3JkZjpEZXNjcmlwdGlvbj4gPC9yZGY6UkRGPiA8
L3g6eG1wbWV0YT4gICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICA8P3hwYWNrZXQgZW5kPSJ3Ij8+/+ICQElDQ19QUk9GSUxFAAEBAAACMEFEQkUC
EAAAbW50clJHQiBYWVogB88ABgADAAAAAAAAYWNzcEFQUEwAAAAAbm9uZQAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAPbWAAEAAAAA0y1BREJFAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAKY3BydAAAAPwAAAAyZGVzYwAAATAAAABrd3RwdAAAAZwAAAAUYmtw
dAAAAbAAAAAUclRSQwAAAcQAAAAOZ1RSQwAAAdQAAAAOYlRSQwAAAeQAAAAOclhZWgAAAfQA
AAAUZ1hZWgAAAggAAAAUYlhZWgAAAhwAAAAUdGV4dAAAAABDb3B5cmlnaHQgMTk5OSBBZG9i
ZSBTeXN0ZW1zIEluY29ycG9yYXRlZAAAAGRlc2MAAAAAAAAAEUFkb2JlIFJHQiAoMTk5OCkA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAFhZWiAAAAAAAADzUQABAAAAARbMWFlaIAAAAAAA
AAAAAAAAAAAAAABjdXJ2AAAAAAAAAAECMwAAY3VydgAAAAAAAAABAjMAAGN1cnYAAAAAAAAA
AQIzAABYWVogAAAAAAAAnBgAAE+lAAAE/FhZWiAAAAAAAAA0jQAAoCwAAA+VWFlaIAAAAAAA
ACYxAAAQLwAAvpz/7gAOQWRvYmUAZAAAAAAB/9sAhAAGBAQEBQQGBQUGCQYFBgkLCAYGCAsM
CgoLCgoMEAwMDAwMDBAMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMAQcHBw0MDRgQEBgU
Dg4OFBQODg4OFBEMDAwMDBERDAwMDAwMEQwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAz/
wAARCANKAlMDAREAAhEBAxEB/90ABABL/8QBogAAAAcBAQEBAQAAAAAAAAAABAUDAgYBAAcI
CQoLAQACAgMBAQEBAQAAAAAAAAABAAIDBAUGBwgJCgsQAAIBAwMCBAIGBwMEAgYCcwECAxEE
AAUhEjFBUQYTYSJxgRQykaEHFbFCI8FS0eEzFmLwJHKC8SVDNFOSorJjc8I1RCeTo7M2F1Rk
dMPS4ggmgwkKGBmElEVGpLRW01UoGvLj88TU5PRldYWVpbXF1eX1ZnaGlqa2xtbm9jdHV2d3
h5ent8fX5/c4SFhoeIiYqLjI2Oj4KTlJWWl5iZmpucnZ6fkqOkpaanqKmqq6ytrq+hEAAgIB
AgMFBQQFBgQIAwNtAQACEQMEIRIxQQVRE2EiBnGBkTKhsfAUwdHhI0IVUmJy8TMkNEOCFpJT
JaJjssIHc9I14kSDF1STCAkKGBkmNkUaJ2R0VTfyo7PDKCnT4/OElKS0xNTk9GV1hZWltcXV
5fVGVmZ2hpamtsbW5vZHV2d3h5ent8fX5/c4SFhoeIiYqLjI2Oj4OUlZaXmJmam5ydnp+So6
SlpqeoqaqrrK2ur6/9oADAMBAAIRAxEAPwDhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2Kv/9DhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9HhGKuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9LhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2Kv/9PhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9ThGKuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9XhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2Kv/9bhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9fhGKuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ko7RLW1vNVtrO5EhS6
kSENE6oVLsF5fEr1Ar9nFUw83+W00O+gW3dprG6iEtvK9CSQeLqaBd1b2xVF6B5Ts73QL3Vr
x5a28Us8MMTKnKOADkSWR6Vf4cVYu7R8yUBVCTxVjyIHYEgLX7sVaqMVa5DFW6jFXVGKuqMV
dUYq4EHFXVxV2KozSLEX2oRW7sY4TV55R+xEgLO1Tt9kYqjPNOhDRtSWCJzLaXESXFpK1CWj
cdyAB1BxVJ6jFXVxV1Riq7g/pmTifTBCl6HiGIJAr4mhxVyo7q7qpZYwC7AEhQTQEntucVW4
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX//Q
4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdiqY+X
TTzDph8LqH/k4MVZO0c/mPQ9Q0qMepqOkX0k1mvcwXEpDr/sXPP/AIHFURpt2ixeaLGFuVtY
6W1nCfH0w3Nv9lJyOKpd5Gk1CbTdctrZ5WlW0raRIxqsrEgFAPssfbFUd5fYWujeYYFvZJ76
2tWmkmSQmKOU12iIO71+3KP2vs/zYqlXk7Xbz6xJpl1LK+n3SP604cq9tWpadZCfhCk8n/m/
1vtKteZZNS0q3t9Et5pJNNkiEkV2G5C6WQDdKE8Ih9lYl/2XLliqvqUx097eJ9R/QzwRIW02
zVp3rTlWY/uomkc/sM7fD/rYqv8ANduml+fIhYk26ymB3EZ4A+oRyFB2anxDFUdrkctr5zN3
eXMsduZ449PtUkIdwwQNtX4IOX2z/uz7OKpP51iurzzrc6fHIzr6qRW6EkqgZFrQfsj9psVR
Gppp+reXrk2KgTeX5QiU6yWjALz9/jXn/wBdYqxDFU2s/wDQ9Bu7s7TXzCztz39MUeY7/wCw
T/ZYqm94W1nyFa3VOV3oMn1aU9zbyU4H/Y/Cv+xbFVG/D6R5W0iWwYwz6n6klzdoaSfuyvFA
43Vfi7fy4qq/U4tX0LSLy8al5LqK2Etx0aSJ9+TED4mTpyxVQ1nWb/SvMU1rbH0bGxl9NbFd
onRaAh1pRvUH7TfFiqGl8wX0dwbexiOk20k/rNBEWVz6nGgZ/hPED7IUKvHFUz86a3qFp5m1
WyilL2MqJGbWQlowHgU1UV+Bgzcvh/axViGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV/9HhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KorTb9rC8ju0hjmkhIeIS8+KspBDURk6U74qjbLzNf
WOsSarZRQ21xKrrIiCQxn1N2NGdmry+L7XHFVuk+YZtMt7mGO0t5xeI0V083rFnRq1HwyIB1
6qOWKr9J8yzaXHdR21lbFbxWjn5+vX02r8AKyqVAr1Hx/wCVirWmeY5NNt7u3gsbV475THcC
T1iTGa/ACJRxAr2+L/KxVR/TFNPmsY7K3jinILyL63qVH2fiMhqFrsrclxVX/wATTnRotIey
tntoKtDI3rGVHPV1b1PhNd6KOH+TirVz5lubmcXUtpatfhVQ3pjYyHiKKxUsYeYp9r0sVVL3
zVc313Be3llaz3sAQC4b1lZvT+zyVJVTr4Jiqy/8zTX2rpq1xZWxukKkgevwZkpwJUyn7PHo
vFf5lxVVl823EurPqrafafXZFKu9J6Gq8CaerRW4/D8OKofSPMMulS3L21nbP9aVopEl9ZlE
T9YwPUHw7ftcn/ysVSxyGdmVQgJJCLWig9hyJNB7nFUdfaw13ZW9mbSCFLWvovF6oYBjVgeT
sp5HfdeWKq+jeZLjSrW6tYbS2njvV4XJnErFkFaD4ZEApyPQcsVUoNduI7BtPlghubAuZYre
YOREx6+m6usi1/18VUr7Vru7jghbjDbW1fq9vCOKIWNSRuWLH+Zm5YqiLjzFc3TpNd21tcXi
AAXkiN6jUFAXAYRyEAdZI2xVBR3sgvfrc6LdScubLNy4s3vwKH8cVROt61LrF4bye3hhuWAE
rw+oOdAFXkHdx8IX9njiqXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FX/9LhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9Ph
GKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9ThGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9XhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9bh
GKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9fhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9DhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9Hh
GKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9LhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9PhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9Th
GKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9XhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9bhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9fh
GKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9DhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9HhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9Lh
GKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9PhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9ThGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9Xh
GKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9bhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9fhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9Dh
GKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9HhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9LhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9Ph
GKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9ThGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9XhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9bh
GKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9fhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9DhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kptomk6TqJWK
61ZbC5kk9OKJ4XcMCBRuYKotSafFirK9S/KJ9MsZL+/1hbe0iALyvBsKmgG0hJJPQDFWEalb
2Fvc+nY3v1+DiD6/pPD8RrVeL74qtsILOe5Ed5dfU4CCTP6bS0I6Diu++Ks40n8pTq9kl7p2
sLcW0leMiwHtsQQZAQR4HFWMa7oukaYZIrfWFvryGT05LdIHQCn2j6lWQ8fY4qk2KuOwxVnG
l/lTq2oaKmpR3HCSSL1UtjFXciqqW5d9v2cVYPuNiKEbEHqDirsVdiqN0nRtS1a5+rWEJlf9
tuiKD3Zu2Ksvk/LvRdKhWTzHrS2ruCwhjoHIA/ZUh5H/AOReKqMXlTyHqDejpfmMrcmgVbpS
gZm+yF9RIK/QcVaP5UeY41vWmZFW2jLwMg5iagJp1Up07jFWFA1FcVdiqtZ2s15eQWkIrLO6
xp82NK4qy3zH+WOpaLor6r9Z+sRRFfUT0uFFY8eVebdCR2xVhmKuxVlXl/yZpmuzLbWWuKb0
pza2Nu4I2qwBZlD8f8nFU01D8qoNNdE1HzDbWbyAtGtwqRFgNiQHmFcVQn+AND/6m3T/APg4
f+q+Ko6w/KQagpaw12C7UdWgRJB96ynFWMebPK955b1QWFy3qB4xLFLx4BgSQdqt0I8cVSXF
Ux0mw0m75C+1Qac/ILGGheUMD3LKQF/2WKswuPyj+rWa3tzrkEFm3ErcyoqRnl9mjtKF+Lti
qB/wDof/AFNun/8ABw/9V8VTO1/Jue7tlurTWI7i2cEpPFEHQgGhIZZSOoxVhesadpFnRbHV
l1KTmVkVIXjCgdw7Eq4/1cVR3l7y1pesyQWy6ytvqM9Qto0DncE0AkLKjEjfFU81r8rI9Esx
eaprSWtuzBFZrcksxBNFVZCzGg7DFWE3kVtFcyR20/1qBTSO44GPmKdeLbjFVbTLXTbmV1v7
/wDR6AApIYnm5HwonTFWc2/5OT3Fmt7Bq6SWjp6izrCChSleVfV6UxVher2Gk2ZRbDVBqTEs
JeMLxBeNKULEh+X+TiqP8v8AlrStZkgtl1pbfUJ9haNA5+Kv2RIWVGJxVkOoflINOjSTUNdg
s45Dxje4RIgx60BeUVxVA/4A0P8A6m3T/wDg4f8AqviqLsPyqg1Bith5htrth1ECpIR/wMxx
VJPOXkm+8ry2yzy+vFchuMvDgAyUqtOTdiMVY5irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVf/R4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirT7LXvir3383JWf8t6nqZ4K/8A
BYq8DxV2KvevyLkP+FXXsJpSPwxV4Xe/73XJ/wCLZP8AiRxVRxVMfL2lNqut2dgASs0g9Wna
Nfif/hRir3Tyh5ztp/N2qeWaKILWKNbUju8e04+hnVaf5GKvI/zL0E6L5xvoVXjb3TfWoPDj
KSWA+T8xirFsVRGnWFxqF/BY24rNcOEX28Sf9Ub4q9k1Z9P/AC98nxNaRq2pXR9OzDgEl6Ve
Z/5uA/4bgv2cVeMXV1c3dzJdXUrT3MzcpZXNWY+5OKqRAOKvWfyd89Tm4PlvVJDNHIpOnyyG
rKVFWiqeq0+JP5fs/wAuKvOPMulnSvMOo6fTitvO6xgf77J5R/8ACFcVS3FWY/ljp8L6xcav
dbWelQtK7noGKnf6ED4q9U8ka9D538l3tnfgeuzTwXC+CSEtHT/VR1Uf6mKvAL2znsryeyuB
xntpGilH+UhKn9WKqOKsn/LJ2Tz3pTLseUo++B8VZb+f55azpFf+WZ/+JjFXl0MEk88cES8p
ZnWONdhVmNAKnbqcVRSPq+haryikey1K1YHlGwqpoGpVSVYHuv2cVZ5511i382+RdP16Uxxa
tp8pt7uMEAtyoH4LWpr+7kp+x8WKvNsVbWN5XWKMcpJGCoviWNAMVelfmpfmz8veX/LKNVYI
lmlFe0SejF/zMxV5nQeGKvoH8tpm/wCVXceyW1zx/wCCkxV8/L9kYqmfll2TzLpDqaEXtvv/
AM9VxV6x+fTltB0Wvedyf+ReKvFcVROnabealex2VnH6k8poB2A7sx7KMVfRFlpkukflle2J
cubbT50EnQkiJq/LfFXzavQYqmflpivmXSGGxF7bkf8AI1cVer/n0xbQdFr3nc/8k8VeKkAC
uKo27sdU0e9RZg1neIBLEyOOSgkgMGQmnTxxV6FeeYv8ZflvdLqckY1nRXWUTMVT1QAaHt8b
x+ovEfadcVeY4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX/9LhGKuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KtP9k4q+hvzC0fU9X8gi006H6xc+rE/p8lX4VNSauVGKvGT5B84g
0/Rrf8jIf+a8Vd/gLzh/1bW/5GQ/814q9j/KDSNS0ry/Jb38Jgm9R34Eq2xpTdSwxV4He/72
3H/GV/8AiRxVRxVnf5cRR6bYat5nuFqllE0dvX9p6A0/2TemmKsa8t67PpfmW01iRyWWfnct
3ZZDSStPZicVeq/nhoy3ug2WuwAM1owSVh/vqagrt4Pw/wCCxV4pirPfyb01LvzNLM4r9Xio
o8C7dfuU4qivz2vXk812ll/umztFKL/lyuxY/cqYq84xV2Kqtrc3FpcxXVs5iuIHEkUi9VZT
UHfFVTUdRvtSvJLy+mM91LT1JWoCaCg6AdAMVQx6Yqz24B0H8skipwvddkHLx9I0Zv8AkmqI
f9fFV35L67+j/NLWLtSDUY+IB/37HVl/4Xnirvzp0Iaf5rF/GtINTj9T29WOiv8AhwbFWAYq
yX8t/wDlOdK/1pf+TL4q9B/Ofyvr+r6hptzptobiGGBklYPGtGLVAo7KcVYx5K/LjXm1y2ut
QgFvBbOJOBZXZmXdfskqBXfriqR/mLGIvO2qxgU4ugp/zyTFWOUGKuxVkf5faV+kvNlmhFY7
cm4f/YfZ/wCHK4q1+YOqjU/N1/Kjcobdhaw+HGH4TT5vzbFWO4q97/Lc/wDIMX/5h7n/AIlJ
irwNfsjFUx8u/wDKRaT/AMxtv/ydXFXq357H/cFov/GZ/wDiGKvH7Ozub26jtbWMyzymiIP1
n2GKs6u7mz8jaWbKyZZvMl0gM89ARCpGx3H/ACLT/Zvir0Hy5eSz/lBP6jF3/RtxydjVmYo5
JJPUk4q+fh0GKph5d/5SLSf+Y23/AOTq4q9n/N/y/rOs6HpS6ZbG5aCVnlAdEopSgPxstfox
V5voX5aeZLvUYUvbcW1qrqZSzK5ZQalVCFuvTfFVf83rf6v5sijpSlnFX/gnxVhNBirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir/AP/T4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirT/ZOKvf8A8ytQvrL8vPVsriW1n9aFRLC7RvQncclIO+KvE/8AE/mf/q8X3/STN/zV
irv8TeZv+rxff9JM3/NWKvbfyb1W9vfKzG8nkuZhNIPWmdpHptQcmJO2KvBrz/e24/4yv/xI
4qo7nYCpOwA8cVetXNj5R0zyZZeX/MGoyafJcKtwywIzM7KatyKxzAL6h/yfs4qxY6P+Vtaf
p66p/wAYpP8AsnxV67oP6B8x+RptLsb1r60SI2TTOrLIGVAAWDLGeQBVq8cVfO1zbTWtzNaz
jjNbu0Uq+DISp/EYq9B/I65SPzHdwMQGlhV1Hjwah/4nirf57WUkXm23uyP3V1aqqn/KiZgw
+5kxV5xirsVdirsVR+haY+qaxaWCiomkAk9kG7n/AIEHFWQ/mfqS3HmBNPhp9X0uJYQB09Rg
Gen/AAqf7DFWLWF7NYX1vfQbS20iyp23Q1p9OKvcfzLsofMf5fR6rajm9qqXkTDqYyvx9P8A
ituX+xxV4PirJPy4/wCU40r/AFpf+TL4qzn879a1ey1PSorG+uLSNrdzIkErxhjyFCQhFcVY
t5E8++ZLHzJYxT3015aXUyQTw3DtLtIwQMpckqVJr8JxVAfmS4k89as46NIh/wCSSYqxxUd+
XBS3AFm4gmijqTTtiq3FXof5bgaV5f1vzI4+KGNkgr3ZF+H/AIKRlXFXnhZmJZiWZjVmO5JP
Uk4q7FXvP5cH/kGT/wDMPc/8SfFXgq/ZGKpj5e/5SHSv+Yy3/wCTq4q9Y/O23uLrSdCt7eNp
Z5bhljjXcklMVYtWy8i6ZT4LjzNeJUd1hU/tGv7IP2V/3Y3+TirA555riaSedzLNKS8kjGpZ
juScVe6eVD/yCO5/7Z1x/wAQfFXhA6DFUw8vf8pDpX/MZb/8nVxV6/8AnRqup2OhaR9Qu57R
pJmEjQSPEWAToShFRirzHRfP3mnStQiuxqNxcxowMtvcSNMjpXdaOTSo7riqdfnNOJ/OEco6
NZxf8SfFWDIjyOEjUu5rRVBJNBU7DFVuKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV/
/9ThGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KtP9k4q91/NU/wDIOR/xnh/XirwvFXYq
9y/JA/8AOsyf8ZpP4Yq8TvP97Lj/AIyv/wASOKpz5F0g6p5mtYivKGA+vL4UQ/CP+D44q358
1Yan5pvJENYLY/VYP9SGoP8AwT82xVj+KvRvyS1xrTX7jTHb9zfR80Hb1Ivb/KQn/gcVQf5x
aF+jvNhvI1pb6knqg9vUSiuP+It/ssVYx5b1ybQ9ctNUiBb0H/exj9qNtnX7un+Vir3Hztod
n548pQXenSK86qJ7KbsTShRvDl9lv5W/1cVeAXVrc2dw9tdxNBcRmjxuKEHFVKoxVN/LvljU
9duljt0KW1f3tyR8IHgv8ze2KrfMtrpFpq0ltpUjSwQgJJIW5KZBs3A919/5vs/DirJvyxtY
bVdS8x3Q/cWELBK9yo5vT32Vf9lirCbm5murma6nPKa4dpZD4s55H8Tiqlir3H8nNVTVPKk+
kXHxm0LQlD3ikFV/Wy/7HFXjuu6VJpGtXumPWtrKyKT1KdUb/ZIVOKpp+XP/ACm+l/60v/Jl
8VZZ+fB/3MaT/wAwz/8AE8VeYbYq2iszBI1LuxoqKKkk9gBir0TTNEk8seS9R1i8XhqFygig
XujP8KD5rX1G/wCbcVec9Bir0Pzb/uF/L7SdEFFnvWEtwvfjGOb/APJV1/4HFXnuKuxV7v8A
lyf+QZv/AMw9z/xJ8VeDr9kYqmHl7/lIdK/5jLf/AJOrir3n8w/Mtp5f8vW94bdbjUZS0NgG
FVR2WrMx/lAHQfb+zir58u7q5vLqW6upDNczMXlkbqSf8+mKqR6Yq918qH/kElz/ANs+4/4g
+KvCh0GKo/y9/wApDpX/ADGW/wDydXFXqn55n/cHo3/GZ/8AiGKvHMVa2HTrir0XyR5cbSdM
vvMuqRFBBAzQQsKEKBXcHo0hoq/83Yq89klkmkeWQ8pJGLu3izGpOKrcVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVf//V4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdiqZ6O/llCH1
dbx5Ek5BLf0zGyCmzcyrda9Dir0TXvzO8j615ffR7uz1IRvxIdEhDKymoIPqn/iOKvMtR/RX
1n/cZ9Y+q8R/vVw9TlvX+7+GmKrbH9H/AFgfpD1vq1Dy+r8fUr2pz+HFXpXk/wDMvyZ5b076
lDa6i6VLFikLEs3Un96v6sVYP5gm8ozvLPoyX0U0shf07n0vTVWJJA4ln+VTirJvJ/nHyN5c
Mjx2uoSyy05yssLMQOg/vFFN/DFWK+YZvLE1yZtDS8iEjs8sd36fFQdwE4Fj/wAEcVSnFWS+
TtZ8saLf22p3sd7LfW5eiwiIxDlVairI32D3xVl3nD8x/IPmfT47W7stRV4jyimVIFZWpTY+
q34jFXl0npeo/pcvS5H0+dOXGu3Km1aYqyTyd5+1ryvKVt6XOnyHlNZSEhSf5kbfg30f7HFW
b3nnb8sfMcYbVoHtJgCKzQlyP9V4ebUP+xxVJmm/J6yPrQc71hv6SxTv07UuOKb4qlHmD8wL
u+tzYaVB+jdPI4vxIMrrSnEsKBF/yU/4LFWMWgsvrCfXfV+q7+r6HH1KU248vh64q9Bs/O/k
CDy3NoRstQFtOhR2RYeVSeXLkZevLFWA6h+jfrTfo31/qdBw+s8PVrTevD4euKoY4q9B8jed
fJnlaWeWODUZZLjiJSVhbZK0ApIg/aOKobz55p8keZJXvra1v7fUwnBHZYVjan2fUpI/T/J+
LFUJ5U1vyXol/DqEkOoTXUa0+zCUViKMV+ND4/axVkfmnz/+XHmMwPf6XfyS26lYnoiEBtyP
gnWvTvirHv0h+Vn/AFa7/wC//s4xVNtH84flrpkgkg0q8VwKcxFCXp0+00xb8cVQf5j+ftO8
yWthZaVBPBa2ztLMs6orNIRxTiEZ/sgv/wAFiqZ6b5M8s6BZWus+YLko9FZYpDyBlAqRHGo5
PQ+PLFVXzN55/LTWUhhu9Pvbk2tRDOqKmzAVpSaN6f6wxVjv6Q/Kz/q13/3/APZxirvr/wCV
n/Vrv/v/AOzjFWa+XfzQ/L+z079EiC6s7PgY6yRKycW2IPpvI/ep2xVi/nD8vNN07Qv05ody
93YlwxJdZEETnjVSqg/C3EbnFUj8t3/lPT7i1vb+O+lu4G5lIhEYuQNVIqyNt88VZj5v/MTy
J5m0uGxurTUozA4kilRYFZWpQ9ZGFCD/AC4q80u/qf1mT6n6n1Wv7r1uPqU/yuPw/diqrp36
H9R/0p9Z9Kg4fVfT5V719TbFXp2jfml5J07Qv0OLLUGt/SMJHCE1VhQ1Jl98Veb6x/hzmh0U
XgUlvUW89PYbcQvpk+/2sVR/ly+8o6fc2t7fx30t3bsHKRiIxc1NVIqyNt7nFWb+Y/zK/L3z
BYQ2moaZfyrA3OI8Y0o1KVqk6nFWL/pD8rP+rXf/AH/9nGKphpfmf8stPlWSLSbwOm6uY4nY
d9meYnFVbz1+ZOja15dXSNHtrmASSo909wsagxp8QUcHf9vi3+xxV51irsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVf/1uEYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqidMuLa21G2uLmMz
QQyB3jU0LcdwN/fFUd5p8wT67q8l23JbdP3dpC37EQ6bDbk32m/ysVSjFXYq7FXYqyTyt5uG
lafqWlX0b3Wl38TKIFI+CU/DyFelV+1/qpirGx0xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//1+EYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq//0OEYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//0eEYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//0uEYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq//0+EYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqvhMIm
QzKzwhgZERgjFa7hWIcKSP2uDf6uKs68w/l3ZWvmTRrLTJpX03VNpJZ2UyRNE3+kgsqItI46
SD4cVQfmPyLw13UbPy8rSWWlwxTXMt7d2qScZI1kMnFvq9Ix6iJsr/F+38apiqVt5I8yh7NB
bRu1/GZ7bhcW7gwqKtKxWQiOMf78k4JiqtB+X3myeVY4bSN/UCNDKLm29GT1SyoI5vU9KRmZ
H+BHZ/hxVY/kTzMkc8jQwCO2iW4lk+t2nEQsSqyA+rR1LDhVOXx/B9rFV6/l/wCaXkijWG3L
zW5u4l+u2fxW69Zf77+7/wAr/Jb+VsVQ/wDgzzF6llEtvHJNqKiSzhjuLeSR42UsJCiSF0j4
q37xwqf5WKoTVdB1TS0gkvIlEN0GNvPFLFPE/A0bjJC0kZKn7Q5Yqrab5W1jUbCTULUW/wBT
hcRzSzXdrBwZvshhNLGy8qHhUfF+ziqYJ+W3nSS6e1i04Syxossvpz27oiPunN1kKLyB5KrN
y4fH9jFVCPyL5mkuRbJbxGRoDdRt9atRG8ArykjlMvpSKtDz4O3D9vFW7fyJ5luUsnght5Bq
LMljS8tKysn2wg9WpK/tf8DiqFv/ACvrFhYC/ulgS1Z3jjZbq2dnaN/Tf00SRnkCt9pkVl/a
+ziqs3krzKmsw6LJaCPU7iMSwW8k0Kc1atKMzhOWx+Dlz/ycVWp5N8xu3GO0EhMjxRcJYW9V
4hV1ho59fj39Hniqta+RPM90LEwQQudSVnsU+t2qvIE+3RWlDck6OhHJG5K3xLiqna+S/Md3
E0ttbJLGJHhjZZ4KTSRgs62/x/6TxA/49/UxVu38k+YriPT3higYartp4+t2gaUgVICmUMGX
7LKw+GT93/efDiqoPIXmc+jSG3/0i4a0g/02z+OdCQ0Y/ffbqP8AiP8AOuKrIPJHmWe4uIIr
aMvazLbSsbi3EfrsKiJJDII5Jf8AiuNmfFVlh5N8x3yB4LQLyla3jWaWGB5Jk+1HEkzo0rr0
ZYw2KqsXkPzPLHayJbw8bxHkg5XVqpKxCshZWlDJ6dOMnPj6b/A/x4qpp5L197eK5RLZreec
2kUovbMq0wNOAIl69/8AV4v9lsVTKx8iyxR6mdcV7ZbBkikmtrmwl9GZjXhLFJcRcua7LxkX
i6t9rg64qlfmzQX0XV3tvSeCB1WS3jmnt55vTYCjSG3ZkUv9pR/L/N9rFUSn5d+cWtoLg6cY
0ul5WySywxSy7FqRxO6yu/FS3BU58cVQ9r5N8yXVol1DaVSVHkgjaWJJpEiqHaOBnWaQLT9i
NsVUZ/K+uw2mnXjW3O21VuFhLFJHKJHNBw/ds3B6mnCTi/L/AFWxVFT+RvMtveXNncQQwzWa
xvdmS6tUji9UkRiSUyiJHenwxs/P/JxVZ/grzHyv0a3ijbTFV74SXNtGUR1DK/xyDmjhl4un
JW5YqhdY8v6po62rX6RoLyP1rb054ZuUfZ/3LvRW/ZZvtfFx+y2KpbirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf//U4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdiq+EQmZBMzJCWAkdFDsFruVUlAxA/Z5r/rYq9Du/zB0F7fVraJbp
heur2F1JDGHtvXiFteUUTNy5QL+7o68n+FvT+3irX+NfKS+YdZ1cC7mGpWCWcVtPaQuiugiH
KRfrPxp/o6Hj+1zbl9j94qtvPPug3T231g3s4l0qTSdTk9GGFwHkEwlgVZWQ8XHH0iI19P8A
axVJdB1ny5o/mHTbqKfUJdOspBcz8o4g0sy148YBLwjHH4ebTyNiqK8veadB0yPWo7iS6u47
uIw6dFNbRSxKvqiYNJG04UfvBvGvNP2vi+ziqcL5/wDLR1m11Wee/luIdJfTJSbO2o0jcqS8
PrHDh+8P7rjx+Hj+18KqAk84eWG1JdVK3jX1/ZyWOuqsUcaOJoTG09uRM/GQfB+7ZfTf4v7r
7OKpVd+ZrGz0iw0rRVa4jtpprme41G2gfnJMqpxS3c3MSIqJ/Mzc/i+HFV1rr+jS+XtXtNQe
aLUNUmtpP9Es7dLdBacwKLHJAtXEnxcYl+z+3zxVmOjXel6/rXmDU7S31GfSm0IWV1wgVJgy
GCPjGUklR3ZI2kCNx/aX7PxYqkuj+c/Kunz6fAy3kum6bZXVsheCJpJpb0t6rOgnVY4lr8KC
SRm/mxVXt/P3lw3Hlq6u5Lx5tClnkeOGzt4omSahWOJVnCxrHwVfs/F9r/WVQ1x5n8kahf6Z
qOqfXnvNPlpJ6NrbpHPbRuWhjZBcBY2UfCxT4ePwcf8AdmKqln528uG50S/1Ka/uNR0m9uLh
5lt4QJIZpGlWPe4ry9Q8v8j1HT4uPxKqF5520K91LSr+5jufU0SVntkghgt0nQS+vEHVG427
czxkMYm5r8X22xVDeWPPZtfMEF7rDu2n28k88NvDBDM6PcMWZI3lZGiQs5YlH/2PxYqitJ87
6Taadpti0txENGlmazuUsLG4llSSUyq3K5aQ2koY/wC6mmX7P8uKonS/P2gWa6Dya4kbTp5b
i+9TT7KV3M0hmIhmeTnFxf4Ocfpcv73in93iqTaZ5uhs/MUcjXEz6BFfnUEhe2glmDFgx4pI
5WJ24hOaTfD9v/JxVM4vPWjCO5suU8VoNRk1G0uWsLK6lInoXjaK5d0idGH7uaORv8qPFUFq
vmby7r1vAurtfxzWU9y8UkKQObiK5mac+p8UKQzc23eOORP+K8VTCx86+VYvL+n6FcC9fT1h
uIdSiFvAXYzSGeMwzesrVgkoPiVUlX42iX7GKqWjeb/LWj6LBp9pLdtPFqLXn1uSyt2dInVI
2WKtywSVkiH7z/KZU4/axVWbzx5Zjl8yXFsbo3OtXcV1aGezglSAxl2qVa44s4aZ+FVZV4K/
+oqx/wA+a7pmu65+krB7hhJDDHMLmNI25xRiOo4SShuXHl+zirMb99N0TSPJep6xbahHd6dD
61vHHGohkdZmkSKRpCpiaoR24rJyib7P7WKpPD540OTU9L8wXkd0NZ0qAxLaRKn1aZ0LmJjK
ZBJEvx/vFEUnLFV2meedCsdEs7ClzNNFEzeo0EYW3vGkd0uIP3/x+iJ5VVW9L1OMbfB9nFVe
589eWW1fVr+0a+tLjUPqzQX6W9u1zEsKcJYV5SkIsnFHE0bc+X+6/g+JVfdefvLM9zq2oK16
t7qllBa+jPaWt5GjwcPidpZeM/P0/wBqBftc+OKsc87a9pWsyaXLYtL6lpZJZ3KyW8NqhMbM
weNIJHRVbm3wcU4cf2uXwqsaxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2Kv/1eEYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYqmtr5V80XdulzaaPfXFvIKxzRW0row6VVlUg4ql621y1yLVYnNyX9IQBS
XLk8eHH7XLltxxVH3XlfzNaKjXWkXtusrrFG0tvKgaR9lReSirN+yuKqV9oOuafCk9/p11aQ
SNwSWeGSJGbc0DOACdsVVD5Y8yiSCI6TeiW5Ba2j+ry8pAo5EoONXovxfDiqy78va/Z273N3
pt1bW8bem80sEiIr/wApZlADe2Kt2vlzzDd2yXVppd3cWsjcI54oJXjZq8aBlUqTy+HFVRPK
nmh7iS3TR75riIBpYRbTF1DfZLLxqOXbFUPZ6JrN9PLb2Vhc3VxDtNDDE8joQafEqgldx3xV
EW/lTzRcqzW+j30yoxjcx20zhXX7SmimjDuMVatvK3me6RntdIvZ0R2jdoreVwHQ0ZSVU0ZT
9oYqu/wj5r+H/cLf/GxjX/Rpt3WtVHw/aHFtv8nFUuuba4tZ3t7mJ4J4iVkhkUo6sOoZWoQc
VUsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVf/9bhGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KvQPLWreXLXytYWl3e2D3sOptqBiu01E+ihjjQcTbIqtLWMtxZnixVjW
ua0p8232r6TcSkPcyTW1zKFEnxk/HSlFO/wfDyX/AFsVZRD5g9LXvKsejax63KGzsNSWATxn
lHdFzUyxx1DiXjyQ8uPqo/7t/wB4qj9Y8x6JpGs61LLqb61Ld6nayNYNFIphWyuRLIHaUCKo
VDbx+mX+D+XFUNq2vaHqJuYk1mxso73UI743UUGqPcRtHyPqkytIkUwVuHG3Xg3+/I0VcVS3
zzrGi65YQ3lrqKR3cEsqSaWElCzD1CFu+Qhii9eZfjm5fs/yf3OKpR5a182/1bS7w240v67H
evJcLMfSkRePNfq59Q/Btx4uvLFWYXHmXysLnVp4dVt5JLrVXv43uLW5uVEBjPAwQSIsIulc
srNMFXjx4y4qhfMmueXNWXWbW01mO0F/fx6nDcNFciN19MoYJuERkWSJv3q8Uki+L7fLFUDp
evWzHXE1DzA0wOnyWOmT3Udx6kjyTpOX/drMVHKNvjlf1P7r9leMaqf6D5w8txnQLrW9Stb7
UrOaWaa7aG9R7aOWrlFWKNY55nkarSOvBf8AL/vMVSvytqvl/R9PbTbrXYp0vZZCbiGO6/0A
iJ1W5g9S3D+vIW4fBw+D/g4lWB3sUUV3LHFcLdxqx4XKB1WQfzASKjj/AGS4qoYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//9fh
GKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2Kq9ne3ljcpdWU8lrcx19OeF2jkXkCpoykMKqSMVavL28vbl7q8nkubmSnqTzO0j
tQACrMSxoBTFVHFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//Q4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//R4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//S4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//T4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//U4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//V4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//W4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//X4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirP08r+Sz5BbzUYdS9Rbj6r9T+tQULVA5ep9W6UNfsf5P+ViqQ+R
9K0XWNfttJ1NLml7II4praWOMxmhJLK8UvqV+Ho0fH/KxVZ510zRtJ1+60rTEuQtlK0Ms1zK
khkK03VUii4d+8n+xxVX8heWLLX9XlTUpntdJs4XuL65jIDKo+FAGYMoLOw/Z+zyxVT8++Vv
8M+ZrnS0Z3tlCyWskhBZonFQSQFFQeSn4f2cVQ/lXyrqnmXVFsLBQKDnPO+0cUY6u5xVGX0P
kGwuvqiHUNWEbcZr6GaG1ialATFG8NwzrXlQs6f8bYqjNe8p+X4vJ1t5j0O9nvEkuvq91FMq
I0FY+QV1Wvxcl+3y4srpiqJ8waN5F0f9F6dcQXs+t/V4P0qltcJDEkso5mpliuGMg5qOC8E4
8f2uWKozzH5a/Lzyz5ui0fUY9TltAsUsl0txCRRz0aIQI3Db4ikvP+XFUJbeUfLx/MSfyxep
cm2uLilhc2s8ahIJEMsRZZIpfVqjR/FzT/ZYqkHnLT9G0zXrvTNLS5CWMskEstzKkhkZDTko
SOLgNj3fFUjxVchQOpcFkBHJVPEkdwCQ1PuxVnl/5Z8lW/kOz80JDqRlvp2tY7Q3UHFHX1Pi
MgtviX93/IuKqf5d+VPK3mSO+i1AX0Nxp9u11JNBPFwkUMfhEbwsyECn+7H5f5OKsMvHs3uX
ayikhtjT04ppFmkGwrV1SFW+Kv8AutcVUMVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf/Q4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirPfLmqaZqX5e3/lO4vYbDUPra3dlJdN6cEi
/AGQybqjCjfa/wCasVW/l75a1G2866RPJNYskdwCwi1CxlelD9lI5mdvkq4qk/5i/wDKc65/
zFyfrxVPrbRruz/LRIYJLaK98x3AmnFzc29q31O2JEYHryR8ucvx/D+ziqafmJYy6z5B0XzE
7xS6jpoFhqjwTQ3C0Oys0kLSJXlxbjy/3firX5fKLb8qfN19bnhevyhd12YRrEtN+v8AuyTF
XleKouDVtRg0+506KcrZXbRvcQ0BDNESUbcVUiv7OKtC5ubrUUuLmV57iWVWkmlYu7EkbszV
JOKs3/PP/lO3/wCYaH9RxVK/y5u7q58/6E1xM8zRyrFGZGLlURCFQVJoqj7K4qifOVp5Tk85
6uLrU72CZ72UTcbGKSNCZDWjfW1dlXx9Pl/kYql3mzyPd6Da2Wox3MeoaPqK8rS+iBUE0rxd
G3Rqb4qxrFXous/+SQ0H/tpy/wDYxiqp+S39/wCY/wDtlyfrxV5tirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf/0eEYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FWU/lrGiebtP
v57i3trSymWS4lubiGCikN9kSujSdP8AdYbjiqM82aMuqefrxotQsBY6hcvKl79dtTEsXIcm
YiT4WHLaNvjf9hcVWfmpLDL5jQWc9tPpFtbxWmlm1ninAhhQVDCNmKHmz/bVP8nFU9/KyTT5
PLev6RrWoWdlpupxgW5uLmCN1nAKlhGz+oKfu25MnH4MVSbyZ5oTylqeoaPqyx32iagv1fUF
tpEnShUgSROhKP8AC9GFeX+zTjiqA1PydbC4Mmi6zp9/p0hrDJLdQWsyqQCBLFcNEwYV/YDf
8aYqpXH+H9I0u4tYni1bWLtQj3SqTb2qVDEQlgpknalDLx4Iv2OeKpXo1jJe6jDCksMNGDNJ
czRW8YUMKkvKyL/sR8WKs0/OdrW+8y/pawvbS9spIYoQ9tcwSuHUNUGNHMgG32+HD/K5YqlP
5ZQxp5u0/ULi5tbWzspQ9xLc3EMFAUanFZHV38PgVuP7WKq/mvy9cal5s1O8tb3TWs7u7kki
nbUrFRwdyQxUzc+h/k5YqjvOvmHRofJOjeTtOuV1CWwf6xe3sdTEJCHPCNmA5CszfEP2V4/z
LirAEQu6oKAsQAWIUVPiTQD6cVem6rZQSflPpmjJqWmtqllePcz2gv7QsI29Xo3qcGb41+FW
xVZ+UIs7JdXub/ULGyhv7J7a29e7t0cuWI3jL+og2/bVf8nFXnV5aS2dy9vK0bSJTk0Msc8e
4B2kiZ426/stiqhirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdir/AP/S4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//T4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//U4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//V4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//W4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//X4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//Q4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//R4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//S4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//T4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//U4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//V4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//W4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//X4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//Q4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//R4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//S4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//T4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//U4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//V4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//W4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//X4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//Q4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//R4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//S4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//T4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//U4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//V4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//W4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//X4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//Q4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//R4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//S4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//T4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//U4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//V4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//W4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//X4Rir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//Q4RirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdir//Z</binary>
</FictionBook>
